Жемчужный мальчик

«Лучше бы ты поверил хоть в одного бога, кои существуют на этой грешной земле, Оверланд.» Джек размазывает собственную кровь по пальцам машинально, почти рассеянно, словно не до конца осознаёт, что это именно его кровь — тёплая, густая, липкая, въедающаяся в линии ладоней и под ногти. Он морщится от этого ощущения, от того, как кожа стягивается и неприятно скользит, но не останавливается — не сейчас и не здесь, когда само время, сорвавшись с цепи, подгоняет его в спину, толкает, не даёт даже права вдохнуть нормально. Лёгкие будто сжаты железным обручем: воздух не идёт, застревает где-то на полпути, обжигает изнутри, но Эйль-ар лишь стискивает зубы, глотая этот надсадный, рваный вдох, и продолжает двигаться, почти на упрямстве и злости — наплевав на боль, на гудящее тело, на то, что ноги подкашиваются от усталости и перенапряжения. Главное — выдернуть хоть одного своего. Хоть кого-то спасти и сбежать из этого разрастающегося, захлёбывающегося кровью хаоса, в котором смешались запахи прокалённого масла, густого дыма, железной крови и панического, почти осязаемого страха. «Неужели ты думал, что судьба-злодейка забыла о тебе, дав спокойно отсидеться несколько дней в тишине?» — Мысль бьёт наотмашь, как пощёчина — злая, насмешливая, чужая и в то же время до боли своя. И неужели ещё считаешь что тебе кто-то поможет? Нет — Ад пришел за тобой, Оверланд. И словно в подтверждение — мир вокруг окончательно срывается и уродуется, и Белоснежный нехотя того, однако слишком четко, видит очередной кошмар наяву, затормозив у выемки коридоров, которые выходят на большое пространство Садов. Через всю широкую залу, где ещё совсем недавно звучал смех, где мягко переливался свет масляных ламп и скользили по мрамору ленивые шаги, теперь волокут троих наложников — грубо, безжалостно, цепляя их за руки, за волосы, за одежду, не обращая внимания на то, как те захлёбываются криками, как пытаются вырваться, цепляются за всё подряд, оставляя за собой рваные следы. Мрамор под ними уже не белый, скорее тёмный и скользкий — вода из опрокинутых чаш фонтанов растеклась по полу, смешалась с вином, маслом и кровью, превратив всё в вязкую, хлюпающую жижу, которая пропитывает ковры, тянется липкими нитями, пачкает, утягивает в какую-то живую страшную безвыходность. И именно на эти ковры их и швыряют, как добычу — или хуже того, как мясо, которое едва ли готово к употреблению. Тошнотворность зрелища убивает всю его надежду что это когда-то закончится, хуже может быть — его страх, страх что поглощает с головы до пят, но не срабатывает — не призывает Повелителя того страха, и чуда не происходит. Тьма не затапливает залы и проулки коридоров, не является к нему лично и не уничтожает тех, кто дорвался до бесчинств, совершая самый страшный проступок по всем законам Эрресаир. Обезумившие произволом рабы, слуги с нижних этажей и стража, переметнувшая к бунтовщикам, бросаются на притащенных юношей почти одновременно, без остатка человеческого, с жадностью голодных псов, разрывающих живую плоть, не слыша ни криков, ни мольбы, ни захлёбывающихся всхлипов, которые тонут в общем гуле, в грохоте, в треске разрушаемого дворца. У Жемчужного на мгновение перехватывает дыхание от этого зрелища, от того, как легко привычное, пусть и ядовитое — уже приевшееся хитрой неизменной игрой, ломается. Как быстро и безвозвратно превращается в архаичный животных хаос, замешанный на гольных инстинктах, жадности, ожесточенной похоти и отмщении. Кажется, прозябая в интригах и ожидая совершенно других подначек судьбы, Фрост начал подзабывать, насколько страшен человек, если его не ограничивать в железных тисках закона, порядка и того самого страха. Парень, не смея отвести перепуганый замерший взгляд от творящихся зверств, лишь отступает в тень коридора почти на инстинкте, вжимаясь в холодный камень, прячась в разломе света и темноты, где его не замечают — по чистой, почти издевательской, удаче. Сердце бьётся как запалошенное где-то в горле, слишком громко отбивая такой ритм, что болят грудина и ребра, и Жемчужному кажется, что этот звук слышен всем, что сейчас кто-то обернётся, вытащит его из этой спасительной тени — и тогда… Прошу... только вернись! Вернись немедленно! — его призыв не замолкающий на дне перепуганной души остаётся без отклика, без намека на изменения в тенях, и от этого безмолвия тело окатывает очередной волной хладного ужаса. Или его дар дает знать о себе, готовый вырваться наружу защищая хозяина — к сожалению о последнем Фросту некогда думать, все его существо лишь замирает, повинуясь архаичному защитному рефлексу. Но никто к нему не оборачивается. Хаос слишком голоден, чтобы заметить ещё одну жертву. И Джек остаётся стоять перепуганным свидетелем, сжав окровавленные пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей поднимается дикое сочетание — не просто страх или ярость, а глухое, тёмное, почти чужое чувство, в котором сплетается всё сразу: обида, злость, желание выжить… — желание во что бы то ни стало увидеть, как все кто посмел перейти на сторону, не пойми откуда взявшихся, зачинщиков или бунтовщиков будут мертвы. Хлеще того темного желания — увидеть лишь как вернется любимая Тьма, устраивая бойню. В этот раз Джек даже не уведет взгляд, он будет на это смотреть до последнего ошметка плоти сжираемого тенями. Жемчужный знает — эта ночь не просто сломает здесь каждого — она, резанув наверняка по душе, отделит навсегда «до» и «после». «До» — зыбкое, почти нереальное, отошедшее на второй план — отдавая кровавую дорогу будущему «после», в котором вряд ли будут живы все, кто с ним ужинал и поливал грязью за спиной, считая новый виток интриг в Садах. И каким бы эгоистичным, почти постыдным ни было то тёмное чувство отмщения, что шевелится где-то глубоко внутри, Фрост, не смотря на все что с ним здесь происходило, вдруг с пугающей ясностью понимает — он жалеет. Не только о себе, но и о том, что это «после» коснётся каждого, кто был в Садах сегодня. И, возможно, уже не выйдет из них прежним, а многие просто не откроют на рассвете глаза, поломанными куклами с изуродованными телами так и окончат свое пребывание на сей грешной земле. Удивителен же человек — до смешной нелепости, до болезненной правдивости разом, удивителен. Когда мир вокруг трещит и осыпается по-настоящему, когда привычные опоры ломаются с хрустом изломанных костей и под ногами больше нет ни почвы, ни уверенности, ни будущего как такового — он вдруг вспоминает, что является стайным существом, которое, как бы паршиво не было «до» — ныне не желает остаться в одиночку, лишившись всех остальных. Даже если стая, к которой он прибился, гнилая, завистливая, полная змей и тех самых «паршивых овец», которых он ещё вчера презирал, обходил стороной или терпел сквозь зубы. Сейчас это едва ли нозит опасностью, припоминая, как еще вчера его мутило от любого презрительного взгляда. Ныне просто сыгрывает самое банальное — рядом есть живые, дышащие, такие же испуганные и такие же обречённые, как и он. И остаться одному — страшнее, чем причислить себя к той же ядовитости остальных. Ведь... одно дело выживать, бороться и думать мозгами, внимательно смотря, что тебе подают на ужине или не ходить одному по коридорам поздними ночами. Другое дело — когда озверевшие, не пойми с чего доведенные до предела стражи, которые должны были их защищать, врываются с перекошенными лицами, с мутными, стеклянными глазами, в которых больше нет ни долга, ни мысли — только ошалелый голод. Когда рабы с нижних этажей, те самые, что годами смотрели снизу-вверх молча, с опущенными головами в принятии приказов, внезапно поднимаются — и не просят более ропотно: они берут, рвут, ломают с той яростью, которая копилась слишком долго, чтобы теперь быть остановленной. Они врываются в этот тонкий мир паутинных хитросплетений и рушат всё только потому, что могут своей физической силой — без суда, без разбора, кто был хорошим, а кто плохим — стереть с лица земли, порвать и уничтожить. Теперь никто из бунтовщиков не различает и ни выбирает сторону, для них нет больше ни лучших, ни худших, ни виноватых, ни случайных, ни господ, ни таких же усталых от работ служек. Они будто дорвавшись до чего-то своего, злого и потаённого, с удовольствием режут, насилуют и убивают каждого попавшегося наложника, а в их стеклянных глазах один кровавый ад, и нет ни капли разумности и жалости. Есть только плоть под руками — живое страдающее мясо, — которое можно уничтожить слишком просто: свернув шею или пырнув заляпанным ножом, или ятаганом. И в этом находится что-то по-настоящему пугающее — не сама жестокость, а то, с каким… наслаждением они это делают. С каким почти жадным облегчением срываются в это безумие, будто наконец дорвались до чего-то своего — запретного, выстраданного, и теперь не собираются останавливаться, пока не выжгут всё дотла. Крики, кровь, разорванные ткани, липкий пол под ногами — всё это смешивается в один бесконечный, оглушающий гул, от которого невозможно отстраниться. И среди этого — в тяжелой голове всплывают один хуже другого навязчивые вопросы, которые вгрызаются в сознание Джека, не дав возможность свободно дышать, и думать ни о чём другом: За что? За что и почему их так ненавидят и зверски уничтожают, лишая всего ценного, что ещё осталось от личных достоинств? Почему нет никого из Иррет, кто бы пришел на помощь? Почему нет рядом всегда чуткой Анэш или ещё кого-то из Рое, кто бы привел помощь или вразумил стражей? Почему его зов и мольбы к Тьме не срабатывают? Главное — как? Как эта ночь обернулась подобным? Когда всё сломалось? Где был тот момент, который они не заметили? Джек ловит себя на этих запоздалых и вовсе сейчас неполезных вопросах почти с горькой усмешкой, которая не успевает оформиться на губах — только дёргается где-то в уголке и тут же гаснет, не выдержав тяжести происходящего. Эти мысли и вопросы едкие: они цепляется за это «когда» и «как» — и, словно за трещину в стекле, начинает тянуть парня назад, сквозь шум, сквозь запахи крови и дыма, сквозь этот рвущийся на куски настоящий момент, пока на внутреннем механизме и выучке памяти он сам пробирается через самые дальние, самые узкие и невостребованные лазы. Быстрее туда, где по идеи могут ещё быть живые, а главное близкие ему знакомые, с которыми невольно при полной паники они разделились, сбегая по разным сторонам дворца. Пасмурная ночь подступала в этот поздний затянувшийся в Садах вечер не спеша. Прохлады не было, и темное время нависало, стягивая небо низкими, почти осязаемыми облаками, пропитанными грозой, что всё нерешительно выползала с линии неспокойного почерневшего моря, отзываясь глухими, ленивыми раскатами, будто напоминая о себе, но не торопясь вмешиваться. В Садах же вечер жил своей собственной, отделённой от мира, жизнью; не ленясь на вялость, усталость и какую-то роскошную слишком показательную скуку и избалованность. Тёплый свет ламп и низких подвесных фонарей мягко ложился на чёрный мрамор, на ковры, утопающие в бархатных да шелковых подушках, на тонкие руки, лениво перебирающие струны арф, на рассыпанные по столикам фрукты, сок которых стекал по пальцам, липко и сладко. Смех, в поздние часы, оставленных без присмотра наложников, был негромкий, тянущийся, ленный с хрипцой, перетекающий от одной группы к другой... Их смех не нарушал покоя — он был частью этого пространства, как журчание фонтанов, как запах масел и пряностей, как факт существования в роскоши, где ничего не требует усилия. К ужину сам Жемчужный пришел чуть ли не самым последним, едва ли надеясь тому, что в поздний час большинство бестий уже бы разошлись, лениво перетекая ядовитыми стаями за часть террасы, под свежий воздух, где горели факелы и пока ещё не началась очередная гроза. Однако Эйль-ар просчитался — многие были как раз внутри Садов: они совершенно растеряв интерес сидеть у себя в покоях, продолжали ужин, затягивая время. Другие, что менее горели желанием быть в обществе, все же расходились вялыми сытыми группами, однако поравнявшись с ним, склоняясь в поклоне и устало плелись дальше. И дикое чувство от такого поведения наложников немного взбадривало — столь наплевательски в этих стенах он ещё ни разу себя не чувствовал. Однако это было хорошо — ведь многие были настолько лояльны из-за собственной усталости, избалованности иль просто на погоду перед грозой потеряв хищный интерес, что Жемчужному было спокойно. Он даже почти не учувствовал в разговорах Золота и его компании друзей, предпочтя неохотно дербанить вилкой кусочки сочного мяса, но так и не притронувшись ни к сладостному соку, ни к красному вину. Выбивающий из колеи разговор несколькими часами ранее, тот самый с Луноликим, из-за нынешнего застоя в сплетнях и перешептываниях, всё ещё стоял в ушах звонким собственным голосом. Однако… Жемчужный подняв взгляд, намеренно окидывая Алмазный Сад принципиального долгим придирчивым взглядом, понимал одно — он ни о чем не жалеет. Особенно о том, что сказал и как сказал все тому, кто по-прежнему продолжает неведомыми силами удерживать свое место. Луноликий естественно присутствовал на ужине, не смея нарушать свою традицию и подхватывая леность каждого его обитателя. Он манерничал, смеялся, откинувшись назад, подставляя шею золотому свету масляных ламп, позволяя кому-то из приближенных быть подле него и что-то шептать ему на ухо. Весь его показательный шарм — весь его вид говорил — он вновь на самой вершине, будто убийство своими руками друга не сломило его, будто угроза через считаные дни потерять статус, и так уже номинально держащийся, вовсе не волнует блистательного Эйль-хас. Луноликий даже сейчас умело играл собой и играл Садами, позволяя каждому забыть о произошедших изменениях — ставя вновь себя в сияние и непоколебимую роль Главы. А Джек, наблюдающий это со своего места сдерживал недовольный рык, будто в расслабленности Лунного находил всё самое оскорбительное — слишком уверенное, слишком устойчивое, словно весь этот мир действительно принадлежал ему по праву, и так будет продолжаться вечность. Убить мало! — мелькнувши раздосадовано и зло в мыслях Белоснежного Эйль-ар, и парень уговорив себя, отвернулся, дабы не ловить на себе привычную усмешку; ту самую — с холодной, ленивой насмешкой. Не в эту ленивую тянущуюся ночь открывать очередной виток противостояния, а то Белоснежный знает — станется ещё зацепится взглядами с фаворитом и вновь придется доказывать и ему, и Садам, свое превосходство. А на сегодняшний законченный день и вечер у Фроста уже не осталось ни сил на маски, ни эмоций настоящей злости, дабы эти маски искренне выставлять на своем бледном лице. Всему есть предел. Сегодняшний для него определенно наступил. Возможно завтра, с новыми силами, отчитывая часы по возращению своего Тёмного, он вновь натянет на лицо приевшуюся холодную надменность или даже брезгливость. Однако сегодня — увольте, он вымотался и пережил слишком много перекрестий из чувств, чтобы пытаться показать из себя того, кем сейчас непросто устал быть. И судя по тому как он не чувствует на себе взгляд серебряных глаз и как отдаленно слышится смех Луноликого и его прихлебательской шайки, скорее всего его враг с ним отчасти солидарен — предпочтя играть на публику и игнорировать, нежели вновь вступать в те же гляделки. Чудно. Вот пусть и подавиться какой-нибудь фигой или фиником. Может удушит себя самого на радость всем! Джек перевел фокус внимания, прикрывает ладонью рот для смачного зевка и ведет плечами, подмечая некстати, какая предгрозовая тишина начинает буквально затапливать все снаружи террас. Он любит тишину, однако не сразу понимает, что именно его настораживает в этой скопившей тяжести затишья сразу как будто отовсюду. Это длится не больше десятка минут, пока он рассеяно оглядывает больше пространство Садов, край открытых дверей, ведущих на оживленные террасы, где порой мелькают стайки наложников из Алмазного, и едва ли сонные передвижения служек и нескольких сайи, что слоняются по Садам, то убирая подносы, то напоминая аккуратно накожникам о приличиях соблюдать правила и ступать в свои покои. Парень лишь едва заметно хмурился, перенося вес с одного плеча на другое, не понимая что не так, что на краю разморенного сознания кажется не таким как всегда. И Жемчужный уже хочет списать всё на надвигающуюся грозу, на тяжесть воздуха, на собственную привычную настороженность или просто усталость… Когда главная дверь, ведущая с нижних этажей прямо в обитель Садов, дверь откуда всегда приводят новый йеру или саий доставляют купцов с дарами различными, с грохотом распахивается в стороны слишком резко. И каждый оборачивается на громкие хлопки дверных створ, кто-то из мальчиков замолкает с возмущением, сбившись с мелодии, кто-то просто затихает и медленно оборачивается, не понимая зачем было создавать такой грохот. В дверном проеме сперва, из темноты на более освещенную площадку Садов, проступает просто силуэт, сбитый и неровный, словно человек не вышагивает, замедляя шаг, а спотыкается о собственные шаги, но его фигура становится боеле видимой и каждый следящий узнает в ней следящий за порядком — второго по старшинству в Садах сайи. Именно его работа поздними вечерами разгонять наложников по покоям или следить дабы ночью никто не бродил по дворцу. Однако то что полностью шагая выходит на свет нельзя назвать тем самым сайи. Его аккуратная фиолетовая одежда-форма перекошена, ткань разорвана у плеча, и тёмные пятна — слишком влажные и липкие для вина, слишком густые для грязи — расползались по его груди и рукавам, а по виску даже с дальнего расстояния видно как стекает тонкая, уже подсыхающая струйка крови. Глаза, залитые страхом и будто остекленевшие, перескакивают ошалелым испуганным вниманием на каждого, но не задерживаются ни на ком. Он будто пытается что-то сказать открыв рот, но слова застряли где-то в горле, смешались, и вылились лишь в глухой последний хрип, перед тем как сайи падает на пол замертво. И в наступившей тогда гулкой тишине Садов момент затишья и осознания, ещё не успевший стать страхом и разлиться криками и возгласами от других наложников, прозвучал первый отзвук погрома и криков откуда-то снизу. Дрожь, прокатившуюся по немым Садам, Джек почувствовал осязательно на своих плечах скопившись стаями острых игл. Шепот ругательств на персидском от Злата в следующее мгновение где-то рядом, но главное удивила своя реакция. Отчего-то в первое же мгновение, до того, как Сады разольются паникой и криками, ни то наученный горьким опытом, не то зная — больше ни от кого и не сможет узнать правду, Жемчужный резко переводит взгляд на Алмазный Сад: если что-то происходит — это всегда вина чертового фаворита! Только избалованный очередным вниманием Эйль-Хас не смеется. Извечно приторный на показ, с насмешливостью во взгляде, Луноликий не вскакивает со своего места, не кричит показательно какой-то приказ, не бросается и вон из залы — ничего из того, что можно было бы ожидать от его подлянской натуры. И от этого на Фроста нахлынывает не предвещающее ничего доброго осознание; внутри становится более тошно, на долю секунд Джек жалеет, что не видит в темных ртутных глазах насмешливости, злорадства и довольствия кровожадности. Когда вокруг все всё понимают, и начинается паника, а яркие наложники кидаются в рассыпную, заглушая своими вскриками начавшийся гром далекой грозы, Жемчужный смотрит с негодованием и дикой надеждой, что на лице Луноликого вот-вот расцветет злорадная усмешка. Но Лунный лишь внимательно смотрит на израненного мертвого сайи, подобравшись словно внутренне, и из его серых глаз — холодных, ясных, извечно насмешливых — до ужасающего быстро исчезает всё лишнее: то ленивое превосходство, та игра, тот блеск, который делал его недосягаемым и раздражающим одновременно. Лишь чистая, резкая, мгновенно собранная внимательность и осознание. Плохо дело. Очень плохо... — Последнее, о чем Фрост думает, прежде чем мир оборачивается против него, окрашивая ночь и Сады в багряные цвета мести тех, кого они и не замечали. Где-то снаружи, ближе к террасам, раздается отчётливый визгливый крик, который и выводит парня из низины воспоминаний, и крик тот уже не одинокий — подхваченный, размноженный сотнями переливов страха, паники и жажды крови. Ему хочется сжаться где-то в углу очередного перехода, зажать уши руками и больше не слышать их боли и криков о пощаде или помощи. Он разрывается в этом аду, сам будто дикий зверь не зная куда спасаться от огня и ножа. Но всё через пару минут меркнет, когда найдя в себе силы пробраться чуть дальше, за упущенную сперва из вида ветвь разветвлений, где есть проход на внешние лестницы для служек. Там среди нескольких перепуганных, ищущих спасения парней, Фрост успевает заметить рыжика. И тут же, не медля, с облегчением парень подлетает к тому: — Рад! — рявкает Жемчужный, выдергивая мальчишку из стаи сжавшихся служек и наложников, и дергает к стене, припечатывая растрёпанного, бледного до синевы под веснушками, парня с такой силой, что, наверное, останутся синяки у него на спине и лопатках, но не это важно. — Радостный! — Новый крик, чтобы в зеленых глаз бывшего англичанина прояснилось от пелены паники и ступора. Впервые — со многими это впервые, а запах гари и крови душит глотку так, что хочется выблевать весь желудок и легкие разом. Но Джек лишь мотает головой и всматривается в остекленевшие глаза напротив, отсчитывая секунды в этом взгляде. Времени слишком мало дабы бездействовать — большой зал заняли и прорываются, как стаи крыс, по коридорам. Наверняка часть из поднявшихся бунтовщиков знают каждый чертов переход — все ходы и все непримечательные комнаты да лазейки в которые набиваются ища спасения наложники, перепуганные по-настоящему общим хаосом. Их никогда никто за столько лет не предупреждал, что рабы посмеют взбунтоваться и пойдут крушить дворец, убивая и терзая от злобы каждого на своем пути. Страшно представлять настолько беспомощны те, кто в прошлом не замечал и тени тех служащих. Но Белоснежному отчасти не до них и не в данные мгновения, — спасти бы свою шкуру, не попавшись. Голова раскалывается от переизбытка событий, от страха и невозможности остановится и подумать, взвесить все здраво... от домыслов, кто когда и как такое допустил? И если бы Жемчужный сам не видел равнозначный неверящий взгляд у Луноликого, черт бы его подрал, он бы знал с кем разбираться и с кого спрашивать, но и тот не знал или впервые не подозревал даже. Джек шипит из-за разорванной где-то коже на плече вместе с черной накидкой пропитанной кровью, но выкидывает из-за новой волны щиплющей боли ненужные мысли, возвращаясь в момент. Фрост ещё раз прикладывает Рада к стене с тем же окриком — потому что ждать — смерти подобно. Звуки смешиваются в какофонию из рычащих голодной злобой дорвавшихся подстрекателей, которые успели некоторых поймать в основном зале и теперь развлекаются с ними, криков боли, испуга, отголосками бьющейся посуды и воя не пойми откуда вообще доносящегося. Что они могу сделать с этой сворой обезумивших? Как остановить? И это творят свои же?.. Паника рвётся по залам Садов почти осязаемой волной, тяжёлой, удушливой, пропитанной криками, гарью факелов и тем мерзким животным страхом, что особенно быстро заражает тех, кто слишком долго жил в иллюзии защищённости, и Радостный резко хватает Джека за руки так крепко, словно боится, что тот исчезнет среди прогорклого дыма и теней, и лишь теперь его взгляд наконец проясняется, цепляясь за знакомое лицо, за ледяную прохладу чужой кожи, за сам факт того, что Жемчужный пред ним - здесь, живой, настоящий, не растерзанный толпой и не утянутый в кровавую мясорубку бунта. Рад тяжело сглатывает, едва морщась от собственного сбитого дыхания, и быстро мотает головой, будто пытаясь вытрясти из мыслей оцепенение и ужас последних минут, после чего всё же запоздало кивает, давая понять — он слышит, понимает, старается держаться, хотя дрожь всё равно продолжает идти по его рукам слишком заметно, слишком отчаянно. — Ты знаешь, где Золото? — быстро спрашивает Жемчужный, почти не тратя времени на осмотр друга, хотя взгляд его всё равно скользит по чужим плечам, рукам, шее, выискивая кровь или раны, и благо на нем повреждений особых нет — лишь шок, дрожь и ледяные пальцы рук. — Нет… Но нам нужно… — сбивчиво начинает лепетать бывший англичанин, и голос его предательски ломается на середине фразы, потому что вокруг снова где-то раздаётся крик: отвлекает грохот падающей мебели и чей-то истерический плач, от которого внутри всё болезненно сжимается. Но Фрост перебивает и уводит резко, не давая панике снова захлестнуть их обоих: — Тогда найди! Найди Золото. Найди его помощников! В последний раз они были в восточном крыле. Черт их знает... Найдешь и по потайным лазам уходите на самый верх, в мои новые покои, там хорошие замки и толстые двери, закройтесь и не выходите, пока всё не закончится, слышишь меня? Давай же! — Джек разматывает ключ на цепочке, на правом запястье, и с силой суёт в дрожащие, липкие от пота, ладони друга. Только Рад замирает на секунду, ошеломлённо глядя на серебристый отблеск ключа между пальцев. — Нет… — выдыхает паренек уже тише, почти болезненно, поднимая на Белоснежного взгляд, в котором страх смешивается с отчаянием упрямство. — Нам нужно предупредить Иррет… или Кешили… они ведь придут, они помогут… и Анэш… Жемчужный, мы не можем просто спрятаться… — Очнись! — рявкает со всей дури Фрост, не выдерживая наивности и того, что они все же считают, что их кто-то придет и спасет. Никогда такого не бывает. — Их нет во дворце! Никого нет, кроме нас! Главы сайи убиты! Часть Иррет сбежали или попряталась, и оставшиеся никогда не станут нас защищать! Рое нет так же, как и Тёмного! Мы одни против обезумивших рабов и стражи с оружием! А возможно и ещё против тех, кто их всех настрополил... Нет у нас времени бегать за старшими! Давай, найди наших в восточном крыле и наверх, ещё через купальни можно срезать или дальше потайными лазами… Возможно про них эти ублюдки ещё не вспомнили. Главное — не сбивайся в большие группы и будь как можно незаметнее и тише. А теперь уходи, Рад! Уходи! Жемчужный намерено оттягивает рыжика от стены и пихает в спину по направлению одного затушенного темного проема с теми самыми лестницами для слуг. Броситься вместе с ним следом не позволяет окрик каких-то иных ребят, и грохот от повалившейся баррикады, мебели опрокинутой арфы или какой-то из каток с цветами? Джек оглушен новым громом звуков и паникой, да и тут же с сожалением провожает взглядом четверых куда-то бегущих в противоположную сторону наложников из Алмазного, что ищут спасения на террасах, надеясь укрыться в зелени дворовых садов. Выругаться бы. Да нет никакой удобной возможности, судя по грубым окрикам доносящимся от погони из пятерки мужчин с саблями наперевес. Едва ли они похожие на предателей стражей дворца... Фрост успевает лишь улизнуть за колонну, и переждав с минуту, сожалеюще понимает что самому ему наверх уже путь заказан. Он знает еще пару мест где можно отсидеться, а от того, поборов страх и выждав относительной тишины, Белоснежный ускользает через узкий коридор в ответвление, где обычно стоят приготовленные для обедов и ужинов корзины с фруктами… Все дальше и глубже от эпицентра разрухи — дальше из зала Садов. Звать на помощь? — промелькивает вспышкой в мыслях, — Как же глупо! Будь всё так просто и не было каких-то неведомых преград, то Тьма уже была бы здесь. Неужели он не оставил свои тени и Кошмаров во дворце? Почему Тебя нет? Ты ведь чувствуешь мой страх... и Кошмары чувствуют страх остальных... А что с извечными тенями и мраком? Почему они безучастны во дворце Императора Тьмы? — бешеный рой домыслов разрывает голову, пока Жемчужный, избежав ещё одной опасной встречи, тенью ускользает в южном направлении. Ему кажется, что выходов несколько: самые верхние покои, к которым еще нужно добраться незамеченным, и крыло Императора — плевать даже если нарушит приказ — возможно Питч только там почувствует его страх, и тени защитят в его комнате… Или же тот, что был ближайшим — выход через террасу и в сад, в самую глубь через зелень к обрывам, а там через спуски можно и близ городка. Затеряется в зелени лесов, даром что, когда все уляжется, его смогут найти. Но если даже во дворце бунт, то разгорелся ли он у подножия или может все хуже и недовольные пришли как раз с города? Будет ли ошибкой пытаться этим вариантом выбраться? Или худшее — искать спасения сейчас здесь — в глубинах окропленного смертью дворца, забиваясь как мышь в щель?.. Зачем вообще они решили напасть сейчас? И все ли дворцовые выжидали этой ночи? Может ли быть так, что среди них есть действительно подстрекатели? Каждая мысль не вяжется покорёженным звеном с прошлой — кто и зачем остается главным. Но Фрост не может понять — это очередная хитрая интрига или действительно случайность и недосмотр, а жадные и угнетенные рабы лишь дожидались, когда никого из высшей власти не будет во дворце и, подговорив стражей, затеяли бунт, вырезая каждого кто выше их по статусу. Выливая свою злобу на любого найденного господина, пока охранники выплескивали похоть на пойманных наложников. Такой неконтролируемый хаос вряд ли кто-то да осмелился бы начать из Иррет. Даже противоположная сторона? Даже Луноликий? Нет… Джек снует через ветвь проемов, ведущих в большую ветку коридоров и тут же резко отпрыгивает назад, чуть не навернувшись не то на пролитом масле, не то на чей-то луже крови: в основном холле ведущем к лестницами наверх в приемные залы и в покои императорские, творят бесчинства главы стражей, издеваясь над каким-то служками… Холодный пот обливает его с ног до головы, при виде их звериного нрава и того, что по факту от двух измученных уже вдоволь служек к утру ничего не останется, даже физически. Но времени, чтобы окончательно потерять себя нет, парень юрко изворачивается и ускользает в очередной темноте, слыша позади окрики и погоню. Его заметили? А решить всё силой? Какой?! Своим даром? Едва ли это поможет… А поможет ли? Если бы их скопом был с десяток… он бы, не смотря на строжайший запрет, попробовал. Уничтожил бы — заморозил без страха и сожаление, в очередной раз становясь свидетелем и судьей, как ледяные пики разрывают ещё горячую живую плоть. Однако их не десяток. С отрядом пусть и паршиво организованным, но под три-четыре десятка ты вряд ли справишься на раз. А если они оборвут твою силу грубостью — паника сожрет тебя раньше, и тогда участь тех, кого растерзали в Садах станет твоей принимаемой! — Напоминает хлестко жестокий разум, начисто пресекая на корню идею воспользоваться ледяным даром, что бурлит внутри, но пока полностью не формируется холодом на кончиках пальцев. Как бы все они тебе не были до тошноты противны и омерзительны в своих интригах — никому бы ты не пожелал такой участи. Но все же... холод собственной души или та странная черта, что позволяет выживать — замораживает отчасти взбунтовавшее сострадание и желание помочь всем и сразу, приводит в остроту и внимательность неспокойный ум и заставляет выискивать самый нужный и короткий выход, где можно было спрятаться или найти свободу. Фрост представлял самые различные способы, которыми с ним могут расправится в Садах: он знает наверняка, что дай волю Лунному и тот перережет ему глотку или Свет распустит на клочки безумного пепла, но подыхать вот так — нет никакого желания, а достоинство ещё держится на отметке — лучше сам уйду соткав оружие из собственного хладного дара. Если тебя нет рядом... Если не могу даже призвать. И если кто-то посмеет меня загнать в угол... посмеет коснуться... Нет. Он не имеет право вот так думать и сдаваться на перед. Ничего ещё не кончено!... Ведь паршивка интуиция шепчет, что всё лишь начинается — разгорается в пламя неведомой зачистки, ярости и отмщения. И кара настигнет всех живущих в эту ночь во дворце. Но у Жемчужного нет выбора — ему необходимо любыми способами спрятаться и выжить, если уж не получиться дать отпор. Правда кому..? И почему сейчас? Почему именно сейчас?! Многое в творящемся не состыковывается в его мыслях, однако, что именно не так загнанное паникой сознание не может перебрать за миг и вспомнить. Сшивая в пылающем от страха разуме совершенно ненужные обрывки из пошлого и настоящего, Жемчужный настолько расфокусирован нынешним творящимся хаосом, что путает свой маршрут, и перед ним уже погромленный широкий холл с несколькими мечущимися ребятами, которые не знают куда поддаться. Парень забыв об осторожности, слыша гомон из подстегивающих злых криков где-то за спиной, плюет и на них и врывается в самую последнюю залу, и буквально проталкивает перед собой какого-то хорошенького, но до животного ужаса, перепуганного наложника. Разворачиваясь Фрост с глухим ударом захлопывает за ними тяжёлые двери, чувствуя, как по ту сторону коридоров уже разрастается тот самый чужой, неуправляемый шум — не крики даже, а сплошной разодранный гомон, в котором перемешаны боль, ярость и хриплая, сорванная до крови ненависть тех, кто ищет их. Залой оказывается одна из купален — дальняя, почти забытая, где в последние недели меняли старые каменные купели на новые, медные, и потому пространство выглядит странно неуютным, сдвинутым со своей привычной роскошной оси: тяжелые чаши стоят в стороне, инструменты брошены, влажный камень отдает прохладой, которая сейчас не спасает, а только усиливает ощущение чуждости и надвигающейся беды. Он не рассчитывает на помощь — ни от кого и ни сейчас — потому даже не сразу оборачивается, когда ощущает, как ещё несколько пар рук, судорожных, торопливых, но всё же решительных, врезаются в пространство рядом с ним, подтаскивая лавки, переворачивая стойки, поднимая тяжёлые крышки купелей, чтобы забаррикадировать вход; и лишь когда шум этих движений сливается с глухими ударами снаружи, Джек оборачивается и видит их всех. По меньшей мере два десятка мальчишек, растерянных, бледных, с распахнутыми глазами, в которых уже нет прежней ленивой неги и привычной покорности, а есть только сырой, неоформленный страх, который ещё не стал истерикой, но уже выползает наружу. Они мечутся, хватают всё, что можно сдвинуть, поднимают, роняют, снова хватают, не зная, что именно делают правильно, но отчаянно цепляясь за любое действие, лишь бы не стоять на месте и не слушать то, что происходит по ту сторону двери. В какофонии звуков, в мельтешении тел и тканей, в этих вспышках цвета — где светлые наряды уже перемазаны, скомканы, сбиты, заляпаны кровью — Белоснежный нехотя, но интуитивно научившись, вылавливает того, к кому тянется взгляд, — единственная раздражающая его белая точка. По какой-то случайности Фрост вновь оказывается там, где есть чертов фаворит. Выругиваясь грязно себе под нос, проклиная и себя, и ночь, и чертову ситуацию которая становится все хуже, Жемчужный, минуя остальных мельтешащих, сразу идёт к нему, не задумываясь даже зачем. — Что ты натворил в этот раз? — голос срывается выше, чем парень рассчитывает, но остаётся холодным, почти режущим, когда Фрост равняется и заглядывает в опасные, потемневшие серые глаза Эйль-Хас. Его должно трясти в двойне при виде этой холеной злой рожи, но вопреки всему его Хладный дар подстегивает остротой льда, остужая внутри все, что могло бы спровоцировать на драку. И лучше бы драка — Фрост ой-как не любит чувство медленного затихания, когда бьющееся испуганное сердце начинает замерзать вместе со всеми эмоциями. Однако на его окрик Луноликий впервые не отвечает сразу — не огрызается, не бросает в ответ привычную язвительность, словно ему действительно некогда тратить на это ни секунды; он мерит Жемчужного тяжёлым, злым, напряжённым взглядом, в котором слишком много расчёта и слишком мало прежней игры, однако, приоткрыв рот, ответить не успевает. Снаружи раздаётся отчаянный стук рваным и сбивчивым отбоем, словно кто-то бьётся всем телом о двери, цепляясь за них, как за последнюю возможность выжить. И несколько наложников, двое из которых Фрост запомнил, как извечных подхалимов Йама и Лунного, бросаются со всей искренностью к забаррикадированным дверям, пытаясь разбросать настроенные ограждения, чтобы впустить тех кто снаружи. По правде, от отчаянных криков снаружи у Джека самого дергается тело в желании шагнуть и помочь, впустить, и путь хоть ещё чутка спасутся — их не настигнут, не найдут, и они будут жить. Однако прежде чем хотя бы первое массивное загромождение успевают тронуть, каждого в гомоне шума и паники настигает острый приказной возглас фаворита: — Нет! — голос Лунного холоден настолько, что заставляет и впрямь остальных замереть, оглянувшись панически, так что в глазах юношей Джек видит эту яростную борьбу — помочь тем, кто барабанит по двери с той стороны или послушать приказ; рука одного все же тянется вновь к тяжелой крышке купели, но парнишка вздрагивает как и остальные, когда повторный приказ настигает их: — Отошли. От. Двери! Луноликий чеканит каждое слово слишком остро и опасно, его тон непоколебим, непреклонен и впервые обещает угрозу более явственную, чем все его намеки расправ, которыми он кидался в Садах налево и направо в мирное время. И Жемчужный равно теряется под этим, но его вновь приводят в себя мольбы и крики с той стороны, и он змеёй кидается на того, кто всё ещё ставит себя в место главы: — Совсем ошалел?! Открой! — рявкает парень, переводя беспомощный взгляд то с мальчишек, замерших из-за приказа, то на дверь, которая то и дело содрогается от криков и ударов с той стороны. Но его взыгравшая наивность или дурной порыв отчаянный спасти тех, кто ещё вчера мог спокойно вонзить нож в спину, пресекается оглушительным голосом с той стороны — он срывается и спустя мгновение тонет в следующем звуке — более тяжёлом и низком, в котором уже нет ни просьбы, ни мольбы. Тех бедолаг снаружи настигают, найдя по возгласам и мольбам, и их крики за дверью меняются неестественно: ломаются, переходят в нечто более страшное, не в боль — в резкий обрывающийся звук угасающей жизни, который заставляет каждого в зале замереть, как если бы само пространство на мгновение перестало существовать. А до Фроста неизбежно доходит, чтобы произошло бы, если в то же мгновение, как они разгребли нагромождения и открыли дверь. Вас бы как диких зайцев перерезали. Откуда Луноликий это знал? — Жемчужный слишком медленно в общем хаосе голосов и паники переводит взгляд на Эйль-Хас не веря, что он тут не причем или… ...Или ты, пробывший здесь не больше пары месяцев начинаешь осознавать наконец, что ему так-то больше нежели твоим упокоившимся родителям, и что он, возможно, уже сталкивался с подобным бунтом? Видел расправы и знает кем можно жертвовать, а кем нет? Опыта, чем бы он не занимался, в разы больше. Нет? Однако мысль не сформировывается до конца — ей не дают и перебивают более значимой. Его собственный успокоенный холодом разум наконец с жестокой трезвостью проявляет главное на поверхность: — Почему браслеты не срабатывают? — Жемчужный почти не осознаёт, как выталкивает этот вопрос наружу, обращаясь и к самому себе и возможно даже к Лунному, он словно выдирает этот вопрос из собственной головы, цепляясь за единственную логическую опору, которая ещё должна держать его внутренний мир в относительном порядке. Но вот он! Главный утерянный кусок мозаики, который мешал собрать всю картину целиком. Это — то самое звено, что по идеи должно было защитить их всех с первых минут. Но ныне является тем, что не сработало. По давним, первым, словам Анэш у всех наложников браслеты — суть преданности и древней защиты. Печати по структуре, не позволяющие ни слугам, ни стражникам, никому бы то ни было пришлому иль чужаку поднять руку на принадлежащих Императору. Никто не в праве коснуться наложников… И только сейчас эта мысль, оформленная словами пораженного Жемчужного, наконец-то догоняет и самого Луноликого. Фрост, возможно, и позлорадствовал бы — в другой ситуации, в любой другой — увидев, как на долю секунды вытягивается лицо фаворита, как в его взгляде вспыхивает не просто раздражение, а чистое, не прикрытое ничем удивление и ужас, переходящий в ожесточенное понимание. Но не сейчас. — Страх, как я вижу, тоже не даёт ничего, — ответный цинизм Луноликого ложится тяжело и с болью, не царапая, как раньше, но наоборот — окончательно вбивая в сознание простую, невыносимую мысль: всё действительно хуже, чем казалось. И на скотство, как же Эйль-Хас, черт его дери, прав! Видя хаос творящейся вокруг, Жемчужный признает окончательно и слишком твердо, что не только браслеты не срабатывают… Но и страх. Страх — общий, слившийся в единое поле, густой и удушливый, хуже того дыма, что распространяется по коридорам. Страх, от которого невозможно отгородиться; он давит, врезается под кожу, пробирается в лёгкие, и даже его собственный — тот, что поднимается сейчас изнутри — не похож ни на один прежний. Разве что… На тот раз, когда петля затягивалась на шее. Однако скопом, каждый такой случай — выброс панического страха вел к одному исходу — Король Кошмаров, где бы он не был, чувствовал это и возвращался. А сейчас в минуты ужаса, что пролился во всем дворце, в минуты кровавых расправ, когда сам Фрост держит себя едва ли в спокойствии внутреннем, благодаря своему холоду, испытывая тот самый не тривиальный, поистине дикий страх, — пусто. Нет подле мрака или Кошмаров. Не появляется и сам Кромешник. Ни теней. Ни отклика. Ничего. Тьма не слышит его. Тьма не чует, как весь Паллати-Эсор затопило кровью и ужасом. — Нас всех вырежут! Убьют и никто нам не поможет! — истеричный вскрик разрывает пространство будто подтверждает затаенное на дне разума, и Жемчужный вздрагивает, выныривая из липких размышлений. Он узнаёт в кричащем того самого Луи — заискивающего, всегда держащегося приказам своего господина, а теперь срывающегося в панике, с ножом в руке, который дрожит так сильно, что непонятно, направлен ли он на защиту… или уже на кого-то из них. Однако прежде чем ситуация срывается ещё глубже в мрак, и прежде чем ещё один крик перерастёт в неуправляемый истериками пущий хаос, Лунный делает шаг вперёд и вырывает нож из руки своего служки резким жёстким движением и тут же, не тратя время, со всей силы бьёт того по щеке. Звук пощёчины — резкий, чистый — прорезает шум. Луи отшатывается, хватаясь за лицо, глаза его на мгновение проясняются, сбиваются с истерической волны, и этого хватает. По крайней мере он прекращает пугать пуще прежнего остальных и, словно очнувшись, замолкает и отходит назад, более не вымолвив ни слово. Однако участь и боль служки самого Лунного в последнюю очередь волнуют Белоснежного. Его волнует другое — мысли, что проливают свет на ситуацию хуже некуда. Более осознанную, поганую и кажется для него безвыходную. Но даже так, и не смотря на ситуацию что ухудшается вокруг с каждой минутой, а они по сути загнаны, как звери в безвылазную ловушку, сам Фрост на извращенность собственной природы не заражается пущей паникой — он становится лишь спокойнее; будто чем жарче градус накала ситуации внешне, тем холодней он внутри. И его чувства — жалость, раздражение, даже злость — медленно отступают, как лишний балласт, оставляя только сухую, чёткую необходимость действовать. Парень, как и многие замершие наложники прислушиваясь, слышит, что кто-то громит этаж сверху и террасы неподалеку, слышит очередной визгливый крики пойманных снаружи, и поминает каждого, кто к этому причастен, проклятием. Жемчужный сжимает кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу, заземляя, возвращая контроль, пока за дверьми снова не начинают слышаться очередные удары, становятся сильнее, чаще, ритмичнее — уже не хаотичными, а целенаправленными. Думаешь... это жертвы вновь пожаловали к вашему вынужденному укрытию? — шепчет, оскалившись, внутренний голос, и Фрост вымотано прикрывает глаза, ощущая как его непреодолимый холод начинает постепенно заглатывать сознание все больше. Бунтовщики ломятся целенаправленно, видимо поняв, что дверь заперта и усилена не просто так с внутренней стороны. И долго настроенные баррикады, чем угодно, но все же хлипко и скудно, не продержатся. Поток обезумевших изуверов вломиться сюда с саблями или мечами да факелами наперевес, а они зажаты в закрытом пространстве купели, обложенные лишь мрамором. Толку, что есть оконные широкие проемы — они специально высоко расположенные и созданы лишь для того, дабы отводить излишки пара. Да и если предположить, что можно до них добраться, если Джек правильно запомнил — вниз ведет отвесная скала и волны. Верная гибель. Был бы в другой ситуации, никогда бы такого не сказал, но... — Зови Индрита… — шёпот Жемчужного почти теряется в общем шуме истеричных срывающихся голосов, смешков, да окриков снаружи, но Луноликий слышит его, стоя слишком близко. Эйль-Хас вскидывает бровь, но не из-за слов беловолосого соперника, он лишь прикидывает с самым мерзким цинизмом, насколько быстро разломают дверь и снесут все выстроенные преграды, и сколько их там — за дверью. — Не могу. — Все же тем же без эмоциональным тихим тоном отвечает фаворит, едва жалея за омерзительность правды, которую впервые говорит живучему Жемчужному. — Не можешь или не хочешь?! — Шипит змеей сквозь зубы Джек теряя терпение и слишком остро воспринимая отказ. — Не могу! — рявкает Лунный оборачиваясь на взвинченного Белоснежного, и в его срыве больше не раздражения, а ярости на саму невозможность что-либо сделать, на сломанный порядок и поганую ситуацию, где его власть — его привычная, выстроенная, непоколебимая сила — оказывается тщедушной и бесполезной. — Тогда придется выкрутиться очередной змеей и придумать как, черт возьми, выползти живым и в этот раз, и желательно всем скопом! — голос Джека становится жёстче, ниже и острее: он не нарывается на скандал, он лишь надеется, что хотя бы в этом промежутке у Луна будет больше сознательности в решениях, нежели в обыденном времени Садов. — Сделай или придумай хоть что-то… иначе всех перебьют! Тебе может быть плевать на всех, но не факт, что тебя это обойдёт, когда вырежут последнего из здешней кучи, которыми можно прикрыться. Так что закрой свой чёртов эгоизм хотя бы на пару часов и впервые сделай что-то как Глава, твою душу! Однако на выбешенную тираду Жемчужному не отвечают. Луноликий молча переводит тяжелый взгляд на двери, пока паника остальных вокруг разрастается. Она подобная волне-убийце, накрывает всё сильнее: кто-то плачет, кто-то из наложников в истерике трясется у колон, пытаясь загнанным взглядом обвести помещение и найти хоть ещё одну лазейку, кто-то, захлебываясь слезами, молится всем богам сразу, цепляясь за чужие руки и одежды, а кто-то просто сидит вымотано прямо на полу, не в силах даже подняться, пока снаружи вновь доносятся глухие удары, от которых по стенам проходит тяжелая вибрация, заставляя дрожать масленки на стенах и осыпать вниз золотистую пыль с резных потолочных балок. — Их не будет до рассвета. — Внезапные слова Эйль-Хас доходят до Жемчужного и моментально вбиваются неизбежным в сознание, как гвозди в крышку гроба, окончательно перекрывая остатки иллюзий о скором спасении.