Жемчужный мальчик

Та ещё скользкая гадина, и не поймаешь, за хвост и об стену — выкрутится, да вцепится зубами. Луноликий с нажимом проводит языком по внутренней стороне щеки, проверяя не треснула ли ткань, переходит языком на губы и медленно облизывает их, смотря перед собой. Хорошую же гадину ты вырастил. Надо было его сразу вести топить в фонтане, а не предлагать место в прачечных… Взгляд его темнеет, как перед следующей удушливой бурей, что доносится отголосками грома вдалеке на юге. — Господин? — шелест тканей позади, и озадаченный голос Луи, но Луноликий останавливает слуг взмахом раскрытой ладони. Не до них. Слова проклятого мальчишки всё еще оседают тяжелым свинцовым порошком в мыслях, не желая так просто забываться, и Эйль-хас нервно откинув полы серебристой юбки-шаровар, разворачивается в том же направлении откуда уходил. Понятливый Луи и двое служек не следуют следом за своим господином, лишь молчаливо поклонившись в след. Запальной злобы, как было ранее, на удивление въевшимся под кожу словам Жемчужного и оскорбительной пощечины, не чувствуется, — едва ли вспыхнувшая, подобно пороху, злость ныне может посоперничать с холодной преднамеренной яростью, вгрызшуюся прямо в сердце. Этот раб… у него в глотке рыбьей костью, а проку с планов устранения — как не было, так и нет. На пакость судьбы — Индрит, что дал разрешение на аудиенцию ещё прошлой тяжелой неделей, вчера спешно отплыл по тем же делам, что и Император, как сообщила Анэш… Сегодня вдобавок и Хранительница Садов куда-то запропастилась. Что творится на верхушке и с какой стати дворец в одно мгновение за неимением нерасторопных советчиков и второй ступени Кешили резко опустел практически всем составом — даже ему, учавствовавшему во всех подковерных хитросплетениях, неизвестно. Впрочем, не плевать ли? Подумать только, какой-то месяц назад при столь удачном стечении обстоятельств, он мог со спокойной душой да на радостях устроить показательную казнь в залах Садов! Навесить на глупого оборванца с десяток обвинений и с чистой совестью сослать в низ или вовсе придать казни. Только, чтобы ты не делал, не пытался — эта живучая тварь всегда в последний момент выкручивается, и всегда — что с тюрьмой, что с подлогом — он находит выход или на его зов, как бы паршиво не было осознавать, приходит сама Тьма. Луноликий не замечает, как ускоряет шаг, как шелестят подобно сквозняку подолы и шлейф позади, словно подгоняя вперед, создавая ощущение со стороны, будто юноша летит по коридорам подобно призраку. Негодный, ублюдочный мальчишка!.. Ногти, вонзившиеся в ладони и боль от них беловолосый юноша не замечает, равно не сбавляет шага, хотя сам не понимает куда и по каким срочным делам спешит. Стоит остановиться, выдохнуть, собраться с мыслями и придумать ещё что-то. То, что возвысит, что вернет прежний авторитет, то что может скинуть заносчивую суку с его надменного пьедестала. Всё что угодно лишь бы вернуть свою Власть! Луноликий выходит из мраморных, извечно тянущихся серыми лабиринтами, коридорных нитей, замедляя шаг лишь завидев стражей и нескольких снующих служек на террасе, одной из тех, что ведут во внутренний двор — в зеленые рощи кипарисов, олеандров и вечно незатихающих фонтанов. Чертов мрамор дворца не спасает своим холодом от вездесущей духоты, на улице же не лучше — морской влажный воздух душит, сладкий аромат цветущих деревьев и кустарниковых забивается в носоглотку до мути, а солнце, ещё не завешенное тяжелыми кучевыми тучами с юга, прогревает все это хуже прежнего. Но виду юноша не показывает, успокаивая свой шаг, в мгновение ока меня выражение лица на скучающее, более надменное, и бесшумно выходит на дневной свет, не обращая внимание, как подтянулась стража и служки тихо залепетав что-то, глубоко поклонились, пропуская его на прогретый блестящий мрамор террасы. Они здесь будут ещё долго, — кинутый придирчивый взгляд Эйль-Хас подмечает множество каток с водой и тряпок, которые служки используют, чтобы отчистить всю площадку балкона и вырезанные из цельного камня массивные балюстрады. Он лишь пренебрежительно хмыкает и, вовсе растеряв интерес к ним, спускается вниз по уже вымытым хорошо начищенными ступеням, что ведут к площадкам для отдыха, которые устроенные перед входом в зеленые сады. Однако он не останавливается под солнцем и проходит дальше, вглубь зеленых насаждений, не отмечая свой путь, лишь усиленно думая. День вскоре потечет к вечеру, пусть солнце ещё и обогревает ярко, едва ли перевалив за полдень. Но он всегда знает — времени не хватает, оно скоротечно и не успеешь оглянуться — наступит вечер. А гроза, пропитывая и без того тяжестью и влагой, опустится вечерней удушливой тишиной и полным гнетущим штилем — все замрет в предвкушении, и ни звука птиц, ни даже тихого шелеста волн, что вовсе станут тягучими, малыми приливающими к берегу и скалам дворца. Замереть бы и самому времени — не растягивая пытку ещё на одну бесполезную ночь, да следующий день. Всего… несколько часов. Всё что ему нужно — несколько замерших, будто букашка в мёде, часов — остановившихся, никем не прерванных. В вечерней духоте хватило бы их, дабы сделать все самому. Эти часы ты готов потратить, и ради кого? Ворваться в его комнату и перерезать глотку? Или предпочтешь клинок в сердце — такой же острый и холодный, как тот… Его вздох в зеленой прохладе посреди глота птиц и журчания фонтанов остается неразличимым, сливается с природной какофонией живых звуков, а юноша полностью останавливается посреди едва видимой заросшей сорняками тропинки, старой, едва ли использованной другими. До чего же его тело отлично выучило этот маршрут, машинально выбирая самое трудное и спрятанное пространство садов. Свет, обрушивающийся до того снаружи, здесь ломается о густую зелень, заливается уже приглушённым, мягким и рассеянным, оставляя на коже лишь тёплые отблески, а не жгучее нетерпение полуденного солнца. Выдохнуть ещё раз и невзначай оглядеться, понимая, что он зашел достаточно далеко, дабы навязчивые слуги и стражи здесь не то что не появлялись — их голоса и вовсе стерлись на фоне. Высокие кипарисы, что вытягивались вверх тёмными строгими линиями на входе, остались далеко позади. А здесь… в перебиваемом кусками резного света, раскинулись широкие кроны платанов, давая густую, почти прохладную тень, в которой можно дышать без усилий. Пройти несколько шагов правее и уже олеандры то тут, то там являются пышными кустами, усыпанные цветами — слишком яркими, почти вызывающими в своей красоте, а чуть ближе к мраморной чаше фонтана, неизменно белел набитый гроздями жасмин, отдавая в воздух тонкую сладость, от которой кружилась голова, если задержаться слишком долго. Хотя, жасминовый цвет — последний из запахов, который может вызывать дурноту, по сравнению с тем обилием эфирных масел и духов, напомаженных избалованных шлюх, снующих по дворцу. Едва ли минутная замершая тишина внутри, успокоенная зелеными насаждениями вокруг, может ввести его в умиротворение — заставить забыть о настоящем, о происходящем прямо сейчас там — вдалеке — в мраморных тяжелых стенах. Пропитанных кровью, ложью и нескончаемой чернотой. Обрушить бы и стереть с карты мира этот дворец и вместе со всеми, кто в нем обитает. — Выражение лица Луноликого почти не меняется, лишь цвет глаз темнеет, подобно тем ртутным тяжелым тучам на недалеком горизонте, и вопреки его природе внутри так и заворачивается всё туже комок из черноты — густой и липкой, непринятой и озлобленной. Слов не хватит во всем мире дабы он выразил, как же он ненавидит Тьму, Свет, этот дворец, этих услужливых, стелящихся побитыми собаками, шлюх, называющих себя избранными мальчиками! Эту горделивую — будто ничто её не берет из происшествий — Хранительницу, этого… эту мерзкую, упертую белобрысую потаскуху! Черт бы побрал посла с Икарии, что решил спасти свою шкуру! Вспышкой давно знакомой злобы — вспыльчивой, запальной стороны его натуры так и рвется — убей! Победи, выиграй ещё один год жизни для себя! Видит его Свет, он этого жаждет более, чем чего-либо ещё. Однако, как бы не бесился… Лунный делает шаг вглубь, пока под ногами все та же тропинка — не утоптанная дорожка, что местами проглядывается выложенным светлым камнем, едва ли прогретым как прошлые, пока где-то сбоку незаметно тянется старая и узкая водная жила; она скорее слышна в первую очередь и во вторую уже видна, отражая рваные куски неба сквозь плотную листву. Пройти ещё несколько шагов вглубь, пока глянцевые прохладные листья задевают его руки, а гроздья цветов оставляют жёлтые пятна пыльцы на белоснежном верхе его накидки. И едва ли юноша кидает взгляд на потоки воды, сворачивающиеся в сторону за тропинкой, а вода в них течет почти неслышно, но её присутствие ощущается больше, нежели на входе в зелень садов. Он знает наизусть эти места, знает, что через десять шагов будет разветвление давно не чищеной тропы, одна из которых ведет к кустистой поляне, где с дамасскими розами соседствует тимьян и мята, там редкие из старых служек дворца набирают эти и другие травы для последующих добавлений в косметику и лечебные настои — мята же там самая чистая, нетронутая палящим солнцем. Другой путь уводит на резкий почти ничем не огороженный срыв вниз — к скалам. Почву там от обвала держат оливковые деревья и фиги, а об острый камень внизу, если не знать, можно рассечь до кости кожу, правда который давно зарос неприхотливым, как раз любящим солнце, средиземноморским аконитом. Едва ли ещё тридцать лет назад, грозя перерезать себе все пальцы, Эйль-хас набирал там букет из этих прекрасных фиолетовых и белых цветов. Специально, чтобы ими поприветствовать посланника испанского королевства: искреннего семнадцатилетнего красавца с золотой загоревшей кожей и безумно красивыми глазами цвета светлого нефрита. Тот беззаботный юноша улыбался счастливой улыбкой, благодарил и рассказывал без умолку в каком восторге от Империи, и что даже в его королевстве не найдешь столько редкостей и диковинок со всего света. А букет в его комнате продержался на порядок дольше, нежели сам парнишка… так и не попавший в покои Императора. Луноликий усмехается, припоминая свои прошлые победы, и вдыхает полной грудью, словно пытаясь перебить навязчивый запах дворца этим — живым; и легкая прохлада в мягком увлажненном воздухе, в том, как тяжелый запах цветов не давит, а растекался медленно и вязко, есть своя услада. Глоток, который можно урвать, в отличии от того же скоротечного времени. Стоит собраться, не давать переменчивым мыслям бросаться в омут прошлого, если он желает, чтобы всё было по его, и как прежде… Нет — лучше! Стоит о себе озаботиться более стоящим способом, как и о том, чем же вывести эту наглую дрянь из дворца. Подделать очередной подлог или же потравить всех его служек, включая того же Радостного и не в пример ушлую персидскую лису — чтобы тому Золоту икнулось! Нашел кому служить, называется. И это после стольких лет независимости и презрения всех, кто когда-то давал негласное слово верно служить: Золото сам обливался желчью, поносил таких, а теперь сидит преданной псиной у ног этого белобрысого недоразумения! И ведь не скажешь, что притворяется; пробовать все напитки Жемчужной дряни перед тем, как заботливо передать бокал… Даже сейчас Луноликого передергивает от этих воспоминаний и хочется их скинуть с себя как нечто мерзкое, давно отжившее и лишь гниющее. Однако, как бы противно не было — констатацию Золото поставил всем Садам, чем усложнил каждому добраться до белой шлюхи. Лунный цыкает, мотнув головой, убирая несколько длинных прядей за спину, и сворачивает именно в сторону старых тропинок, ведущих к обрыву, но не доходит до конца. Он останавливается около нескольких валунов, давно поросших из-за густой зелени, относительной тени да влажности, зеленым мхом, осматриваясь и не находя даже отголосок чуждых цветов или движений, если бы здесь кто был. Юноша, наплевав на свой наряд, всё же присаживается на удачный и несмотря на мох сухой кусок камня, который подпирает завалившееся дерево, выделяющееся среди иной зеленой листвы своими припрятанными гранатовыми ветвями, и его редкие алые цветы выглядят в тени более насыщенными — почти как капли крови на зелени. Это отвлекает его — позволяет насладиться и видом, и перевести фокус вымотанного событиями внимания. Здесь, как и в промежутках начала сада, в редких и не сильно густых зарослях, птицы так же не замолкают ни на мгновение — их щебет наслаивается, путается в ветвях олив, смешиваясь с тихим плеском воды и редким шелестом листьев, когда сквозняки с обрыва где-то дальше поднимаются и всё же находят дорогу в этот замкнутый мир. И ветра в привычном смысле нет — только движение воздуха, мягкое, ленивое, как дыхание спящего зверя, и потому каждый шаг, каждый звук кажется чуть громче, чем должен быть. Идеально, дабы подумать, оставаясь никем незамеченным, будто и впрямь забытым. Себя не забудешь… — напоминает он себе мысленно. И едва ли уязвленное взбешенное последними событиями сознание решает его оставить хоть на секунду. Мысли с сотнями разных идей, планов, сложными переплетениями заговоров и ходов, как в шахматах, выстраиваются в голове юноши, не замирая ни на секунду, пока его тело наоборот замирает, а руки с силой прижимаются к холодному мягкому камню. Этот рой никогда не смолкает — все пятьдесят лет, на протяжении каждого дня и почти каждой ночи, и Эйль-хас смирился со своим дурным мышлением, которое, впрочем, не раз вытаскивало его из капканов или петли. Сейчас же этот рой мыслей едва ли нозит, — неустанную головную боль юноша умело игнорирует, прищуриваясь на недовольства от того, что не всё идет так, как он выстраивал. А ведь столько времени, столько сил, столько лживых масок пришлось сменить — смирится. Отнять поводок того, кто управляет снами… В итоге прошло пятьдесят лет. Поводок так и не сняли. А ты ещё верил в иное? — циничность собственных мыслей давно не ранит — не режет, подобно тонкому краю бумаги меж пальцев. И всё же… все шло к тому, что Тёмный должен был снять с него ошейник! Всего лишь ошейник, который, впрочем, лишь номинально усилил бы его владение ситуацией Садов. Управлять и быть ответственным за все интриги, жизни и смерти в Садах, наполненных первосортными шлюхами — это ведь так повышает тонус, верно? Ты не выиграешь эту партию. Выигрывал лишь потому, что был уверен — Ему скучно играть. Он поддается. Всегда, каждый раз. От этого сводит зубы в бессильной злобе, и даже слышно, как идеальные белые ногти ломаются о камень, загоняя под ломкие остатки куски мха и земли, некрасиво портя изящные кисти рук и пальцы. Луноликий резко прикрывает глаза, едва почуяв на кромке сознания поднявшуюся волну выжигающей всё белой силы. Ему нельзя так беситься. Нельзя себя показывать. Как бы паршиво, мерзко и больно не было признавать — мальчишка не угроза в понимании интриг и ходов. Оценить здраво и понять — он слишком молод — юн, с травмой, как и все они. И, если убрать свой же ядовитый налет, — он умен и смел, раз идет на такие отчаянные меры; ввязывается в такие интриги. Но все же не он угроза — слишком мал и разумом не дорос прорабатывать хитросплетенные партии на несколько десятков шагов вперед. Была бы у него фора в лет сорок — шестьдесят, Лунный ещё бы поверил. Истинная сила Жемчужного — в его омерзительной, просто до одури бесящей самого Луноликого, преданности и любви к Кромешнику. Как бы не хотелось признавать, но, если Лунный сейчас не признает, завесившись вновь своей гордостью и завистью — будет хуже. А значит пришло время открывать глаза и признавать, как и прежде, когда начинались проблемы: мальчишка опасен тем, что привязался и до одури полюбил. Это его слабое и одновременно сильное место. Все остальное — чистейшая удача, нахальная импровизация, оскал до конца не выросших клыков, когда загнали в угол. Ты, кстати, и загнал… — Он дергает уголком губ в презрении и отчасти довольстве, но мысли не уходят, продолжая прижимать к земле как самого паршивого червяка. Ибо без трезвости он сдохнет уже завтра, упиваясь так понравившейся властью: расслабившись за столько десятков лет, считающий, что так будет до конца партии, надеющийся на персональную удачу и благосклонностью Света или Тьмы. А по итогу всегда знал, каким бы не был, с каким бы даром не пришел в этот дворец, с ним же тебя из него и вывезут вперед ногами. Дело не в Жемчужном. Точнее, с ним полбеды. Луноликий прекрасно понимает, обыграть все планы Света ему вряд ли удастся, но он пытается, дабы не сидеть на коротком поводке. Однако было проще, когда у него были развязаны руки из-за вальяжности Тьмы, которая вообще спускала все его выходки. Тьма ленива, находившись в зыбке, и ей было так скучно и наплевательски на всё. Сильнейший Древний — Владыка Чернии… Ныне он проснулся. И это пугает Луноликого до дрожи — видеть перемены, ощущать, как тени осознанней начали стелиться по дворцу, постоянно в какой-то готовности; осознавать, что теперь эту партию на несколько сотен шагов перед будет продумывать Древнейший, кто есть в этом мире. И уже не играючи. А все из-за какого-то приглянувшегося мальчишки, черт его дери!.. Их была сотня, если того не больше… Есть и Феи — прекрасные, уникальные чаровницы с дарами, которые не уступают по силе и самому Луноликому. Но нет! Тьма отчего-то проснулась именно сейчас, с жадностью присваивая и оберегая этого ублюдочного ребенка! Назвать его взрослым или уже созревшим по факту, даже у Луноликого язык не повернется. Этот едва ли вступивший в совершеннолетие, забитый, скорее всего прошедший ад, идиот, каким-то чудом попал во дворец, но самым паскудным образом приглянулся Королю Кошмаров. А страдать от этого теперь всем! Луноликий фыркает, передергивает плечами от нервозности и вновь не заглушенных эмоций, и только сейчас, всплеснув руками, обращает внимание на свои испачканные пальцы и поломанные грязные ногти. Брезгливо отряхнув кисти, юноша медленно степенно выдыхает, так словно вообще не дышит, и по его воле, под спокойным приказом телу и безразличным взглядом, пластины ногтей удлиняются вновь, изменяясь, будто скидывая старый слой, превращаясь вновь в идеальные, едва ли запачканные, острые ногти в несколько сантиметров. Куда при таком раскладе рвется Свет? Разве он не видит? Тягаться ли Песочнику с пробудившейся Тьмой, которая теперь всерьез может начать играть эту партию? Рационализм возвращается к тебе лишь тогда, когда прищемили хвост и указали на то, какая ты слабая фигура? Всё одно. Что Тьма ублюдочна своенравна, что Светлая сторона со своими амбициями. Его же главная цель не меняется — была неизменна все эти пятьдесят лет. Власть. Власть, что дарует всё что он пожелает. Всю силу, всю мощь, всю свободу выбора. Идти прямо в лоб против Тьмы, попытаться выкрасть из его когтей то, что стало важно... нет — не таким способом Луноликий хочет сдохнуть. Не сейчас и не в будущем. Настроить самого мальчишку против Кромешника — тоже вариант равнозначный. Эта проклятая связь меж ними и преданность самого паршивца ни к чему не приведет. Разве что загнать белоснежного паскудца к Рэри, и дабы тот мозги промыл — тот умеет с блеском. Однако, Тёмный уже разыграл ход, и Жемчужного Глава Света не может тронуть в таком варианте — не имеет право принуждать и использовать свою силу иллюзий. А жаль… Однако всё не то. И чем сильнее Лунный об этом думает, чем ярче и чаще в его голове вспыхивает — «Думай!» — тем сложнее становится, и дрожь ненароком задевает изящные длинные пальцы. Против кого ему пойти? Какой виток интриг развязать… Как рассорить? Всё — всё что угодно, ради того, чтобы выиграть время! Выиграть ещё хотя бы год…. А дальше он придумает — обязательно. Непременно! Всё, дабы иметь власть. Иметь время и ту самую силу, и мощь. Такую же, как и у двух сторон этой пакостной игры. Все чтобы сравняться с ними и говорить на равных! Он сделает все что угодно ради своей власти.

~***~

«Мы пребываем ныне на нейтральных территориях», — он обращается мысленно, высвечивая золотые знаки над головой, пока золотой волшебный песок шелестит единственным звуком, разбивая гнетущую атмосферу так же плавно, как и волны утомленного спокойного моря, качающие корабль. Его собеседник — невысокого роста коренастый мужчина, с рыжими волосами и жидкими усами того же цвета, кланяется более уважительно, однако без присущего иным раболепия, что указывает лишь на его опыт постоянных, пусть и тайных, встреч с представителем Света. «Для того, чтобы сей благодатная встреча состоялась, я приложил достаточно усилий, мой дорогой друг» — Хранитель Снов кивает головой в подтверждения, словно подтверждая какую-то усиленность своего человеческого союзника. Рэри делает жест в сторону рукой, указывая любезно на мягкий стул напротив себя, давая понять, что разговор у них будет долгий и существенный. И полы, застеленные коврами, тут же недовольно скрипят под тяжелыми шагами человека, словно так и не перестеленные, пока все вокруг заливается светом, через высокие кормовые окна каюты, и сама она — тихая, прогретая тем же золотым светом солнца идущего на закат, пахнет солью моря и промасленным кипарисом внутренней обшивки. И как только гость, приплывший с материка, усаживается на добротный стул, откашлявшись и сложив руки на колени, подаётся вперед, дабы не упустить возможности наконец ответить на любезность, заодно продуманно начать и свою часть разговора: — Как и мы Зо Индрит, как и мы. И будь благословен тот день, когда мы согласились на ваше письмо. Видит Господь, эта воистину та самая благодатная встреча! Вы помогли нам, а ныне наша очередь — добро должно множится и оплачиваться. — Мужчина авторитетно кивает и мягко щурится своими светло серыми глазами осматривая в который раз представителя Империи благодарным взглядом. «И я безмерно благодарен, настоятель. Ваши силы нужны нам. Свет нужен этому месту так же, как и мольба в храмах. Вы лучше других понимаете, что так более продолжаться не может. Я же — скромный слуга сей света, не имею права нарушить табу Империи…» — Санд отводит свой взгляд, будто и впрямь пытается казаться виноватым или смущенным. Ему без разницы, как его взгляд истолкует человечек напротив, он просто добивается лучшего к себе расположения и поддержки, а оттого выдержав паузу, и будто собравшись с мыслями, Рэри продолжает своими мыслями вторгаясь в чужой разум и равно транслируя все это золотым песком над своей головой: «И ступить через Законы не подставив свою силу… мне неведомо как. Однако, та чернь, что, скопившись десятками лет, собралась в залах Паллати-Эсор… Порой и не знаю, как продолжить, мой друг…» — Продолжайте, Рэри, и будьте уверены, ни одно слово не покинет это место — я лишь отдам приказ, — представитель светлого ордена, словно почувствовав свое превосходство, только потому что ему это позволили, наконец приосанивается, видя впервые замешательство на лице столь могущественного существа, оттого человек не стесняется приободрить и одновременно напомнить главное: — Мои доблестные воины сделают все. Вычистят скверну и грязь… дадут вам сил и шагов, дабы добро восторжествовало над злом. Как же тщеславен ваш вид, — выпихивает торжеством в глубине души Рэри, однако совей радости что в очередной раз очередной человек веры попался на его крючок он не показывает. Только качает головой сохраняя хмурое и растерянное выражение лица показательно. Хранитель Снов мнется на своем месте, будто ему неудобно и все же глубоко вздохнув, вновь мысленно заговаривает со своим собеседником: «Люди, погрязшие как вы зовете это грехом… Они заполонили стены дворца, просторы Империи. Те что томятся в застенках Паллати-Эсор — те юноши, с отвратным мышлением, с маниями, с бездуховностью, предлагающие себя… Боюсь для вас, как для высшего представителя веры, слышать такое мерзко. Да и мне отвратительно осознавать, от чего я не смог их уберечь, что своими пассивными силами не смог предотвратить во дворце. Что там твориться… Дела наши там и вовсе плохи в последнее время, мой друг, все жители Паллати-Эсор от знати до черни прониклись там иной верой — Тёмной, да и не благонадежной, не дарующей спасение. А сил у меня для спасения их всех не хватает. Буквально разрываюсь, так же как рвется моя душа от отчаянья.» — Мне понятны ваши страдания, ваши мольбы и ваше отчаянье, дорогой Зо Индрит! И пуще прежнего… я не могу представить до какой степени разрослась мерзость греховная, раз сами вы не можете с этим справится. Оттого я не могу предложить вам иного выхода, нежели как отчистить ваше поле боя — стены вашего дворца от сей скверны. Пойти на те меры, что крайние по своей силе, однако и Господь понимает вес, и Свет будет спасен. Слова мужчины звучат более строго и уверенно, нежели весь его изначальный тон, и сразу видно, что он попал на свое поле игры, где может дать, как более опытный, совет и принять сам непосредственное участие. Ведь коль сам представитель добра просит помощи, кто он и его орден такие, дабы не помочь — не отчистить ещё один кусочек этого мира от грязи и греховности, что распространяет чернота? Мужчина уверен в своем слове и мыслях, от того, ничего не подозревая, берет на себя ответственность, которую здравый человек, зная истинные намеренье Рэри, никогда бы не брал. Но этот тугодум не знает… А святая бравада — то что нужно в этот раз. Рэри затягивает паузу, отворачиваясь к окнам, безнадежно кидая светлый взор на плещущие бирюзовые воды средиземноморья и медлит, доводя окончательно атмосферу до нужного пика — в большинстве специально для человека. Его же положение страдающего от гнета Черноты представителя Света должно пронять фанатика, дабы у того не осталось и малейшей мысли передумать. Следующие слова Индрита должны окончательно привести план в исполнение — и назад пути уже не будет. Однако это не задержка дыхание перед прыжком в бездну; для Хранителя Снов это скорее, как сладкое мгновение — задержать триумф, распробовать грядущую победу, наслаждаясь каждым последующим шагом и действом. «Мне жаль их — искренне. Как может быть жаль пастуху свое стадо. И я хотел бы их спасти…» — Санд прикрывает глаза, нарочито вздыхая и представляя, как было бы чудно, если бы не пришлось принимать решения о чьей-то судьбе. — «Однако понимаю, время упущено и никто из них столь раскрепощенных — буквально отравленных вседозволенностью, властью, тем же греховным искусительством, более не может быть по-настоящему открыт сердцем. И как бы моя душа не сопротивлялась — очищение для них я вижу лишь в ваших действиях. Но и не перестану задаваться вопросами: правильно ли это? Справедливо для тех потерянных душ?» — Друг мой… — мужчина, не задумываясь, словно уже Рэри не первый, кто терзается подобными вопросами, берет себе слово, зная со своей стороны, что подобные терзания благи, однако решения должны быть самыми прямыми, — Справедливость здесь будет в том, что они должны будут покаяться, должны будут понести в своих смертных телах боль, дабы отчиститься, и принять наконец надежду на спасение. Мой орден даст Свету шанс, и мои воины спасут те души от черной власти греха, даже… если это означает, что их испорченные тела канут в отчищающем огне или под святым железом мечей. И да будет так! — Да будет так… друг мой. Надеюсь наши действа помогут благости и добру наконец восторжествовать над клоакой безверия и похоти, что возвела темная сторона,» — голос Индрита даже мысленно в голове человека звучит более иначе — тише и смиреннее, будто представитель Света действительно согласен, однако опечален радикальным исходом. Но выбора нет, ни у него, ни у тех, кто очернил собой дворец. По крайней мере хвастливому своим влиянием человечку так чудится, и когда Хранитель Снов встает со своего места, медленным плывучим шагом подходя к окнам и доверительно поворачивается к человеку спиной, прямо подле того, на уровне глаз из воздуха появляется плотный мешочек со звоном золота внутри. «Надеюсь, мой друг не оскорбится, если я пожертвую на благо ордена и всего святого дела это золото. Дела духовные можно обогатить молитвами и добрыми поступками, однако люди, что берутся за столь тяжёлое ремесло в очищении грязи, состоят из плоти и крови; им нужен пусть и не большой стимул, или их семьям нужно продовольствие — вы уж сами это решайте, Глава.» — голос Рэри затихает, как раз в то время, когда обрадованный человек подносит ладони под зависший в воздухе увесистый мешочек, и после того как ткань со звоном приземляется в ладони, незаметно усмехнувшийся Санд рушит свою паузу, мыслью возвращая внимание человека на себя: «Однако, моя единственная просьба — ваши воины не должны себя раскрыть, мой дорогой друг. Их пребывание я устрою, равно и защищу, но коли будут те, кто выживет, никто из тех счастливцев не должен опознать в зачинщиках ночной мисси, ваших хорошо обученных воинов, прошедших ни одну границу, дабы вознести слово Света.» — Это было и мое условие, уважаемый Зо Индрит. — Взвесив пару раз в ладони мешок с золотыми монетами, мужчина, после значительной паузы, встает со своего места и уважительно кивает; он знает, что его жест почувствуют, пусть и не увидят, и этого достаточно: — Мои люди на третьем корабле, я распоряжусь дабы к вечеру несколько шлюпок... случайно оказались возле скалистых берегов у подножия Паллати-Эсор. Завтрашним рассветом, когда вы вернетесь во дворец — всё будет кончено. С вашего позволения. Когда за главой святого ордена закрываются двери, и капитанская каюта растворяется в мирной тишине, Хранитель Света всё так же стоит лицом к окнам, любуясь безмятежностью гладких волн. Его успокаивает натянутая извечно колышущаяся гладь, сегодняшним днем не тронутая буйными брызгами волн и волнительным колыханием очередного шторма. Покой всегда хорош — в чем бы он не проявлял себя. Возвращаясь к своим постоянным размышлениям, Рэри не находит ничего, чтобы его могло так же потревожить — всколыхнуть внутренний покой от принятого решения. И вполне возможно, ещё полвека тому назад, он бы сказал самому себе, что данные действия поспешны. Возможно, Вериор, будь он здесь сейчас как свидетель, начал бы доказывать что — это слишком импульсивно, а Стер, узнав об авантюре — и вовсе завопил об опасности и недальновидности. Но… Что они, даже являясь представителями Света, могут знать о долгоиграющих планах, кои в голове самого Индрита складывались столько времени? Подобно древнеримским мозаикам, укладываясь в совершенное, играющее красками гордости, полотно победы. Он ведь всё продумал наперед ещё несколько десятилетий назад. Ныне… придется спешить, ныне придется юлить и набрасывать порой грубые черновики на изящные росписи витиеватого плана. Однако, максимум что Песочный Человек ждет от Темноты — ярости, именно той импульсивной и эгоистичной, что позволит засвидетельствовать о превышении силы, минимум — Рэри вновь выиграет время, а Темнота вызверится и отошлет Лунного. Светоч уверен в своих силах и в своей легкой шалости. Узнать, что он причастен к какому-то ордену помешанных фанатиков, которые и в прошлом, и ныне не в восторге от Империи Тьмы — никто в это не поверит. Да и тем более такие людишки всегда стремились напасть на обитель дьявольщины, коими они считают весь Эрресаир, и дворец, как главный бастион глумления греха и разврата. И даже если этим воинам под маскировкой удастся, и они выкосят все Сады — на что он и надеется, никто его к этому не причислит — не тот уровень, посчитает Тьма, не та низость — поймут свои же. Свидетелей, кроме главы ордена, нет. Вериор знает не всё, прозябая на соседнем корабле, и считая, что у них и впрямь дипломатическая миссия, пока ещё без тотального обговорённого плана на уничтожения половины всех кого седоволосый добряк знал в Паллати-Эсор. Стер и подавно — сидит в своем городишке, подальше от столицы, отказавшись узнавать, что будет дальше. Главная предательница и ушлая шпионка — извечная правая рука Тёмного… Когда ей выяснять, что произошло, и защищать бедных подстилок, когда сама сейчас находится на краю краха и гибели? Санд отворачивается от бликующих волн голубого моря с мягкой, почти сытой, улыбкой на губах. Он создает в своей руке вытянутый золотой колокольчик и звенит в него, дабы пригласить ещё нескольких ждущих аудиенции людишек, а главное — солидной суммы золота, что отяжелит их карманы. Он не думает, чем их спровоцирует, в самом противном случае — все они подкупны, главное помаши перед носом скудоумов золотом, и они сделают абсолютно всю грязную работу за него. Хранитель Снов прищуривается мягко, и со стороны может показаться, что это добрый прищур человека, пребывающего исключительно в неведении зла и жестокости. На деле же Рэри с внутренним умиротворением предполагает, а каково же предательнице сейчас... Как она замерзает, разбитая не только внутренне, но и внешне — связанная его золотыми нитями, поломанной куклой с переломами в ущельях вечной мерзлоты на краю мира. Не успевшая ни поверить в себя, ни в свою старую добрую магию; предавшая и преданная, обезвоженная, обескровленная, связанная по рукам и ногам его магией. Ему нравиться думать, что скорее всего её извечно хитрые сиреневые глаза выцветают прямо в данные минуты, пока Туоф стеклянным немигающим вкладом может наблюдать всех сдохших, заморенных данным-давно голодом и безверием, милых зубных Крох. Наверное, когда там взойдет солнце и изломленным лучом попадет в ущелье, в последний свой миг жизни Фея сможет оценить по достоинству то, как же красиво в мерзшей ледяной стене переливаются тела и крылья её пташек. Это будет последний подарок Индрита той, кто когда-то его предала, уйдя на сторону Тьмы. Поставить на карту всё. И выиграть! И плевать, что за это уже заплатили своими жизнями сотни духов… людей, малюток Крох. Плевать, что нынешней ночью ещё сотнями будут расплачиваться те, кто даже не знает о великой игре Света и Тьмы. Даже если эта последняя ночь самой сильной его пешки — даже её Светлый не пожалеет разменять. Всё, дабы следующим рассветом праздновать свою окончательную победу в Игре длившейся четыре века.