Жемчужный мальчик

«Он исчез?» — искрится и переливается в свете свечей мысленный вопрос, который появился в виде золотых надписей в воздухе над головой Хранителя Снов. — Отбыл из дворца, как ты и предполагал… — насупившийся мужчина в белых халатах перекрещивает руки на груди и недовольно скашивая взгляд за колышущуюся от ветра тюль, прикрывающую выход на балконный массив. Вновь море темно и вскоре поднимется шторм. Вдалеке приближающихся молний Хранитель Чуда видит воронки закручивающейся бури, только отчего-то не она его страшит, дворец выдержит, однако будто она что-то предвещает — нехорошее. Необузданное, тёмное. Не будучи суеверным насколько это могут себе позволить глупые люди, Ник, почти подошедший к своему тысячелетию, с трудом может назвать даже пять раз за все время своей жизни, когда у него были схожие ощущения неправильности и дикой, предвещающей темное время, тревоги на душе. Он тяжело вздыхает, стараясь не обращать внимание, как единственным звуком в просторной, залитой медовым светом зале, остаётся приглушенный стук от чайной ложки, которой маленький мужчина, больше похожий на игрушечного злотого человечка, постукивает о деревянный подлокотник стула, на котором сидит. «Ты… раздражен, друг мой», — мягким, вторгающимся в разум, голосом снова начинает их прерванный диалог Санд, и его теплые полусонные глаза искрятся странным весельем, как у ребенка, который задумал шалость. — Тем что ты капаешь мне на нервы этим звуком, Светлейший? — хмыкает под нос седоволосый мужчина и, подбоченившись, оборачивается к собеседнику, понимая, что так просто от него не отстанут. — Рэри, ты уверен в грядущем? «Что может быть плохого в этом плане, друг мой?» — искренне распахнутые светлые глаза и улыбка которую Хранитель Снов дарует Никласу настолько неподдельная, что сомневаться в сложности и невыполнимости плана становится труднее. Вся эта их затея, которая создана словно из беспросветного отчаяния, нежели из взвешенных и продуманных шагов предотвращения перевеса Весов... Все старания длиной в проклятый кровавый месяц и всё ради того, чтобы успеть поменять — перетасовать, как выражается сам Санд, — в Садах окончательный расклад. Однако, на исполнение сего — двое суток… или того меньше? Какая простота! Как они вообще дошли до того, чтобы использовать методы варваров людей в достижение высшей светлой цели? И почему, как кажется самому Вериору, нельзя было согласиться когда-то на нейтралитет, занимаясь лишь делами своей стороны? Детишками например, и их верой в чудеса?.. Но что сделано — не воротишь, оттого смирившись едва ли, закрыв на железный замок собственную неприязнь ко всему что его окружает вот уже четыре сотни лет, Хранитель Чуда не возмущается столь явно, предпочитая просто следовать своей роли, как и прежде, и верить — верить в благоразумие и мудрость Индрита. Пусть он и выскажет недовольство устно, как и раньше противясь на словах, — однако сил что-то самому изменить или решительно вмешаться, возложив всю ответственность и бремя Пари на себя — никогда не решиться, оттого последующие слова Никласа звучат скорее «для протокола» возражения, пусть и отдают нервными нотками: — Плохо всё в плане, всё… И пораскинув так, уверен ли ты до конца, что все пройдет, как и прежде — незаметно? Влияние в Садах… по последним событиям той недели, как ты понимаешь — мы едва ли не потеряли. А ныне — закинув все силы и внимание на этот план, не упустил ли что-то? — здоровяк, не выдержав собственных слов, вскакивает со своего места и широким шагом проходит до арки выхода на балкон и обратно, стараясь расходить и скинуть свою нервозность. Ник вскидывает руки и все же продолжает как можно более убедительным голосом: — Должны ли мы вообще заходить настолько далеко, Индрит? Шатко все это, помяни мои слова! А если… вскроется? Мы не должны ни при каких обстоятельствах давать ему повод найти нашу причастность… Если твое участие обнаружиться, то…! «Успокойся», — звучит терпеливым словом в голове, но окатывает волной такой стальной силы, что Вериор невольно отходит назад и вновь плюхается в просторное кресло, будто его снесли с ног сильным ударом. Из-за такого проявления силы и как засветились на секунды белым глаза Рэри, седоволосый мужчина теряет связь своих мыслей и замолкает, ошеломленно смотря на Хранителя Снов. «Ничего плохого мы не делаем. Мы только подталкиваем мир к Балансу, и прибираем за Темнотой. Его печати не продержались бы и двадцати лет… я оказал услугу и миру, и ему самому. Мы, как и в прошлых веках, следим за темнотой и предотвращаем её распространение — это наша прямая обязанность, Друг мой.» Сладкой убежденности в словах Индрита столько, что Никлас не решается сказать что-то ещё про печати, он едва ли успокаивается, все ещё преданный своему верховному, однако и полностью увести тему в спокойное русло не может; голодный червяк в подсознании грызет не то чуйкой, не то сам разговор уж слишком серьезен дабы закрывать его на полуслове. — Только вот что будет после, Светлейший, а? Оба знаем, что даже если не вскроется, то… «Не тревожься. Завтра ночью все будет кончено, а к рассвету… Мы, как и пятьдесят лет назад, будем надевать лавровый венок.» — Санд настолько уверен в своих словах — в тончайшем переплетении золотых нитей, что тянутся через весь дворец, обвивая практически всех его обитателей, что сомнений в своем плане у него нет. В этот раз он постарался сам на славу, не доверив дело никому из своих приближенных и преданных. Свет в его душе подпитывает спокойствием — ненужная угроза будет устранена, а влияние их стороны будет восстановлено абсолютно, и уже через полгода можно будет укладывать фундамент к финалу Пари — кирпичик к кирпичику. Его мысли текут теплым потоком удовлетворения и тем, что уже сейчас песчинки часов, стекаючи вниз, запускают ход нового витка их игры. Единственное, что вырывает Рэри из образов недалекого будущего, продумывая мельчайшие детали, приглушенный бас Никласа, которому все не сидится спокойно: — В случае чего, ты ведь подготовил отступные? И что на счет этого... твоего? Он поможет? — Вериору не очень-то хочется именно сейчас задевать больную мозоль своего золотого друга, однако и не вызнать нельзя; последние недели показали, как сдал в своих мозгах или стремлениях главный козырь Света. А потому… «Надеюсь. Он в последнее время мало полезен, как бы мне не хотелось обратного». — Избаловал ты его, — фыркнув для убедительности, седовласый мужчина тянется к столику рядом, дабы подлить себе ещё вина в серебряный кубок. — Не так я представлял его власть спустя пятьдесят лет твоей дрессуры… Горделивым, истеричным стал. «Не суди строго эту душу… Он на последнем витке, и возможно, чувствует это», — взгляд который посылает Индрит другу многоговорящий, впервые за ночь разбавленный тяжестью. И не понять Хранителю Чуда от чего более — от разочарования или затаенной ещё тогда опаски этого юноши. Впрочем, кто может оспорить власть и чистоту самого Светоча? Уж точно не заносчивая проститутка из подворотни, получившая незаслужено такой великий дар, а после и власть, и развратившая себя сама всего за каких-то пять десятилетий. Ник хмыкает своим мыслям и залпом осушает кубок, с громким стуком ставя тот обратно на столик. — Значит, уже принял решение и в будущем он не станет… — Вериор не уточняет, медлит с последним «приемник», но так и не оглашает — междустрочие понятно в его молчании более, нежели само слово. «Такая паршивая овца… Свету он не нужен, друг». Приговор, что вынесен пятьдесят лет назад, неизменен. Потому Никлас кивает, устремляя взгляд в никуда, и не успевает поймать и остановить мыль раньше, чем с языка слетит опрометчивое: — И всё же его дар столь велик… «И лишь благодаря мне он его раскрыл, а значит — только я могу им владеть!» — перебивает мысленно Индрит, скашивая более не столь терпеливый взгляд на Хранителя Чуда, — «Управлять истинным Светом, мой друг, — ответственность и воля, которой у него нет. А сила та не подчинится тому, кому не исполнилось и сотни. Не думай об этом. Придет время, я возьму и эту ответственность на себя». Словно ставя точку в разговоре, Санд плавно поднимается со своего стула, похожего более на оббитый мехом высокий деревянный трон, и окинув залу безэмоциональным взглядом, направляется в сторону выхода, по пути в последний раз за эту ночь вторгаясь в мысли друга с мягким напоминанием: «И не забывай, корабль отплывает через два часа. Наше отсутствие в преддверии бури должно быть гарантированно».

~***~

— Последний раз… — Король Кошмаров неохотно отдаляется, так чтобы заглянуть в потемневшие голубые глаза, — Ты не успеешь затосковать. И Джеку не было бы так тяжело, если не знать, как тянется время, когда они порознь. Но и просить остаться — сослаться на никчёмность дела — большая глупость. В этот раз сжав зубы, парень признает, что и сам не хочет, чтобы Питч игнорировал проблему, вполне нешуточную со слов Анэш. Они оба знают — скоротечность времени, которое заставляет расстаться, и Древний понимает, что пора уходить, но вместо шага назад, Питч делает шаг вперед, вновь заключая Жемчужного в свои объятья, прижимая его к себе в последнем на сегодня голодном и долгом поцелуе — словно закрепляя всё что произошло до, ставя окончательную точку. Прикосновениями клеймя нежную белую кожу — сжимая сильнее возможного, в собственническом хвате, до жалобного стона в губы, и острых ногтей мальчишки расцарапывающих плечи. Минута утекает, секунды претворяются непозволительной роскошью, когда Король Кошмаров медленно отстраняется, а Джек ощущает, как тени его вновь окутывают уже знакомым мягким одеянием, равно и на прекрасное тело Кромешника чернота переходит литым строгим одеянием схожим с броней, а Тьма позади спадает живым черным плащом. И вновь прощание о котором они не просили. Однако прежде чем в сожалеющей тишине мрак полностью окутывает фигуру мужчины, предзнаменуя его исчезновение, Фрост не разрешает себе просто наблюдать очередную разлуку. И пусть он не столь ещё силен, дабы остановить время своей магией Льда, но ему хватит секунд, чтобы решиться на иное и высказать. Потому, как минутами ранее, Жемчужный поддается вперед, и заключив лицо Кромешника меж своих холодных пальцев, тихо шепчет в его губы: — Хочу... — мальчишеский голос срывается не то на всхлип, не то на сожаление, но обрывается вместе с невесомым поцелуем в губы. Джек не в праве задерживать Короля Кошмаров, но и не может отказать себе в желании касаться того, кого так любит. Оттого и чуть отстранившись, цепочкой ещё более чувственных аккуратных поцелуев до острой скулы мужчины, пока самого парня в ответ жадно обнимают, наплевав на время... Их взаимная тишина не длится и минуты, она должна прерваться — распадаясь тем, что Жемчужный не может не озвучить, не может отпустить возлюбленную Тьму без своего искреннего последнего признания: — Хочу быть твоим... — шепот Джека слышится на грани, пока он заглядывает в разгорающиеся золотые глаза Тьмы, — Хочу тебе подарить себя, мой Тёмный. Хочу... прогибаться под тобой... Знать, что ты не остановишься. Чувствовать, как ты... разводишь мне ноги и берешь меня... Хочу быть покорным лишь тебе, Питч. — И ты говоришь мне всё это, когда мне нужно покидать тебя и пределы дворца? — резко притянув мальчишку на себе вплотную, спокойным — слишком спокойным, почти безэмоциональным, голосом вопрошает мужчина, осматривая своего Снежного. Снежного, ставшего столь своенравным, дерзким — не менее голодным. И безэмоциональность Короля Кошмаров едва ли искренняя, скорее наигранная мера, чтобы не осознавать, не принимать каждое проклятое, пропитанное сладостью и покорностью, слово этого изящного избранного им мальчишки. А Джек неверяще качнув головой и пряча свою довольную усмешку, тут же поддается вперед, желая урвать поцелуй, почувствовать обжигающее нетерпение на чужих губах. И парень не вздрагивает, когда когти на руках Короля пронзают тонкую темноту одеяния и впиваются в его кожу на талии; как бы не хотелось ему тут же прогнуться и застонать от вспыхнувших ощущений легкой боли и удовольствия, Фрост не имеет права тянуть поводья так и не присмиревшего времени, пусть на душе и стало чуточку спокойнее и даже веселей от своей наглости и вольности. — Не смог бы тебя отпустить не сказав. Не могу больше так, и знаю что ты не можешь... Но от моих слов даром ничего не изменится этой ночью. — Признается Жемчужный и чуть отстраняется, он прикрывает глаза, чтобы не видеть разочарованность во взгляде Древнего, да и сам пытаясь скрыть боль. — Даром... — кивает Питч, пытаясь совладать с собой, он прижимает к себе парня и целует осторожно в лоб, в последний раз за сегодняшнюю ночь, которая и должна была стать такой, какой её высказал Джек. Однако остается лишь жгучее примирение с паршивой явью и необузданный голод внутри, с которым едва ли в эти мгновения Кромешник и сам может справится. Он думает о словах и искренности своего Белоснежного чуда, касаясь его виска губами, чувствуя под своими руками неуспокоенное гулкое сердце, и считывая рой всевозможный юношеских чувств. И с каким-то азартным неверием Древний всё же готов признать, насколько действия и слова единственной души на земле — вот этой души — могут вывести его из привычного покоя за одно мгновение, чем и делиться, не размыкая объятий: — Ты невероятен в своих словах и выходках, душа моя. Но имей же совесть стерпеть это, а главное дать стерпеть это мне. — Только ради тебя. Потому что только ты имеешь на меня власть и право, — отстранившись и заглянув в глаза мужчине, произносит Джек. Жемчужный не врет, ни в одном слове, ни в одной буковке, и серьёзность, что горит в его глазах — словно последняя точка на невысказанное ещё прошлыми жестокими сутками, словно в подтверждение сегодняшнему и клятва на грядущие. Не обещание — доказательство, осмысленное последнее «да» между ними. Вчерашняя встреча сначала в Саду Фей… и всё что произошло после. Но вот новый день, и Джек снова в одиночестве, в разлуке со своей возлюбленной Тьмой, а ведь они только примерились… и столько до одури важного и нужного друг другу не успели сказать. Досада или разочарование — ему не определить, это крошится неясным белым порошком на нёбе и в глотке, или остаток соли от невыплаканных слез, но у Джека и вовсе нет времени определять, что так досаждает и угнетает больше всего. Будет зацикливаться и вновь жестокое время потечет медленнее, сложнее, и оттого паршивее. Это он проходил, это ему не надобно. Фрост резко останавливается посредине пустого затемненного коридора, где сумрак из-за потушенных масленок и фонарей разбивается лишь отголосками дневного света от дальних зал, где как и двери машрабии закрыты в попытках не пустить жару и духоту в черно-серые своды. Начинающее лето душит своей повышенной влажностью, низкими грозовыми облаками на далеком горизонте и нещадным штилем ближе к берегу острова. Парит, и духота не дает даже в узких прохладных мраморных коридорах дворца сделать лишний полный вздох чистого сухого воздуха. Но едва ли погода будет виновницей номер один в длинном списке Белоснежного Эйль-ар. Парень сжимает челюсти до скрипа зубов, но сдерживается дабы не выругаться вслух, пытаясь держаться достойно своего нынешнего статуса. Статуса... Как же мерзко это звучит. Как же ещё противней это примерять на себе в настоящем, когда сознание только и может упрямиться, выталкивая на поверхность память о словах Короля Кошмаров. Статус который по сути уже более никому и не нужен — ни самому Джеку, ни Кромешнику. И если бы парень только мог выкинуть этот статус вместе со всеми правилами проклятой Игры и законами Эрресаир. Статус, который и за даром Джеку не нужен, но который необходим дабы бороться и выживать... И Питчу не нужен, — слишком осторожный, будто самым сокровенным, всплывает в памяти, и невольно вместо улыбки Фросту хочется завыть остановившись посреди тусклых проемов. Завыть от безысходности, тоски и оголтелого желания просто исчезнуть из этого мраморного змеятника — куда угодно, куда только пожелает его Король, лишь бы вместе и навсегда. Золото и Радостный позади и ещё с трое верных, но совершенно ропотных служек за ними не должны даже в такой ситуации его в очередной раз поддерживать. На данный момент ничего страшного не случилось, и пока ещё никакой попытки покусится на его жизнь или как-то её испортить Луноликий и остальные представители Света не предприняли, что можно посчитать за временную передышку. Посему он не вправе просто так проявлять эмоции, даже если внутри всё горит от несправедливости, тоски и… желания. Жемчужный поражено прикрывает глаза, устало выдыхая и считая про себя, пытаясь усмирить эмоции — слишком уж много потрясений и переливов чувств он испытывает за неполные сутки. Парень сосредотачивается на прохладном втянувшем все тепло в себя напольном гладком мраморе под своими ступнями, внутренне слушая свое сердцебиение и пытаясь успокоиться. Всё же ему это удается. Не с первой попытки, но он старательно делает над собой усилия. Как говорила Анэш в первые его недели появления — внешнее спокойствие одно из главных оружий, одно из лучших преимуществ, дабы противостоять всему происходящему в Садах. Он же по природе своей не имеет права пламенеть чувствами и эмоциями на виду у всех. Но как же тебе хочется разбить что-то тяжелое об голову того же Рэри или Луноликого, не так ли? — жалит ядовитым подстрекательством внутренний голос. И возможно прошлый Оверланд бы сопротивлялся, ныне Жемчужный лишь криво ухмыляется, и медленно продолжает свой путь, подмечая как его свита плавно двинулась вслед за ним по затемненному мрачными переливами коридору. Дел на сегодня и вправду многовато, даже для того, кто и не обременен официальной властью главы Садов. Однако после показательной казни, после унижения Эйль-Хас на глазах у остальных, после его молчаливого превосходства над самими Рое… Кое-какой более высокий статус и свое слово в Садах Жемчужный приобрел. И по последним пересказам да слухам, он может вполне спокойно заходить на территорию Алмазного Сада, восседая нагло напротив самого Лунного. Его должны были перевести в высший Сад ещё неделю назад по всем правилам, однако Лунный настолько вцепился в свою власть, задействовав все рычаги дабы не потерять место фаворита, что даже Анэш не смогла повлиять, ну и естественно протекция Рэри играет этой заразе на руку. Правая рука Светоча, что б его! — Джек подавляет разражённый рык, лишь прибавляет шаг, так что бы его сапфировые полупрозрачные одеяния яркими сполохами подобно парусам колыхались за ним шлейфами, волнуясь не хуже грозового моря. Очередная подлянка Света или действительно так сложилось, но приезд принца ему равно не играет на руку в ближайшее время, с учетом что опять же Индрит распорядился предоставить тому покои в Императорском крыле, словно специально издеваясь или подстрекая. Кого он этим хочет удивить или соблазнить? Джек фыркает, представляя, как в скором времени с такими ходами сам Индрит будет топтаться у покоев Императора и просить того принять очередную высокостатусную шваль. Злоба, бурлящая холодными склоками в душе Жемчужного на удивление, не спадает и не угасает; все доводы и спокойствие лишь мнимое да внешнее, а всё что у него внутри разрывает, сжирая его с потрохами. И Фрост покорно варится в собственной необъяснимой и ничем не выжигаемой ревности, не находя себе ни мести, ни спокойной минуты с тех пор, как их вновь разлучили. Юноша, стремительно переходя из одного разветвления коридора в другой вовсе не замечает этого, уже выучив все пути и свободно передвигаясь по дворцу даже не задумываясь, его свита понимая взвинтившийся настрой своего господина едва ли поспевает, нервно переглядываясь, однако зная в каком ударе пребывает Эйль-ар со вчерашнего дня не решаются его окликнуть или вовсе остановить. Может потому и каждый занят своими мыслями, а может еще по какой причини, но ни свита Жемчужного, ни он сам не замечают до последнего, как из-за угла следующего ответвления узких переходов им на встречу движется схожая процессия. Джек же поднимает глаза в последний момент, и резко тормозит, впрочем, как и его оппонент, равно прибывающий в задумчивости. Два взгляда встречаются в холодном выпаде, пока свита обоих вынуждена склонять головы. Джек тоже по статусу все еще обязан, что и делает без особого удовольствия, лишь размазывая по губам гадкую ухмылку, но глаза не опускает, удерживая взгляд Луноликого. — Чернь ныне пускают без охраны? — хлестко хорошо поставленным надменный голос Лунного звучит первым. Он окидывает брезгливым взглядом едва ли Джека и его свиту, и на его несчастье это не задевает последнего так как по первой. — Эйль-Хас… какая встреча неожиданная, — цедит с острой улыбкой на лице Жемчужный, — Прошу прощения, не думал, что вы вылезете раньше ночи из покоев Рэри. И он не боится своей дерзости, несмотря на то как возмущённо зашепталась свита Луноликого, а тот хищно прищурился, делая шаг вперед; его холодная, по истине угрожающая маска ныне лишь бесит, так, что руки чешутся, не то в желании врезать, не то в ощущении собственной скапливающейся силы на кончиках пальцев. Джек ещё не определился, но очередное, повторяющееся как в прошлом, отсутствие его прекрасной возлюбленной Тьмы делает свое дело, а он становится поистине неуправляемым. Слишком много всего произошло и слишком мало было времени дабы успокоиться. Теперь же опять перед его взором тот, кого он меньше всего хочет видеть. — Ну мне и эти покои доступны, мальчик, и даже Императорские, в отличии от такого драра как ты, которому Повелитель предпочитает вылазки в мир, нежели ночи с тобой… — глаза Луноликого теперь пусты и холодны, однако он умело пользуется своими масками, и его губы растягиваются в слащавой победоносной улыбке, когда Джек меняется в лице. Осведомленности Эйль-Хас все ещё не занимать, а Фросту бы хотелось знать откуда и когда эта белесая гадина узнает все подробности о месте его провождения прошлых суток. — По себе людей не судят, или нахватались из заморских практик? — всё же шпильку Джек возвращает, до более чем находчиво и быстро, не забывая напомнить о чем-то таком личном, давеча на прошлых неделях произошедшем. И может это, а может воцарившаяся тишина становится новым витком, когда Лу делает ещё один стремительный шаг к нему и в тишине острым росчерком звучат следующее его слова: — Пошли вон. Глаза Джека разгораются опасным огнем, и уже он отточенным движением двух пальцев взмахом приказывает своей свите. Их смертоносное молчание глаза в глаза — будто продолжение той ночи, и длится оно ровно до того момента, пока шаги слуг не утихают за поворотами разветвлений: жаль только, прохлада мрамора ныне не успокаивает и не охлаждает их непримиримое существование. — Считаешь, повезло один раз и решил, что больше мне некого резать или тебя некем заменить? Взять да подложить Питчу в постель после очередного витка у Рэри очередную красивую куклу? Клыки не сломаешь, твареныш? — Луноликий теперь не скрывает своей настоящей злобы и той уничижающей раздражённости в остром тоне, представляя собой сейчас совершенно иного хищника, что уже пятьдесят лет жрет всех пестрых птиц Садов. И был бы Фрост ещё менее закален взглядами да угрозами — проникся, отступил бы невольно на шаг назад, настолько впервые голос и взгляд у Луноликого холодны и серьезны. Правда, время упущено, Жемчужный же ныне — сам является сущим холодом, и оттого не уступает. — Пасть бы прищелкнули, бывший… — поддавшись вперед, шипит Джек, не сдерживая свои в момент поменявшиеся эмоции — всё что угодно про него и про игры, про угрозы и свои потенциальные будущие убийства, но вот так при нем называть Императора по имени… словно даже имя любимого охраняя ревностно, и Джек не может промолчать: — Каковы бы не были стычки на границе Эрресаир или поломок в мире, это ничего не значит для тебя или меня. Расстановка поменялась заведомо твоих целей, а потому донашивай статус «Хас» до того, как я захочу что-либо поменять. — Поменять? Ты?.. — ощетинивается Лунный, едва сдерживаясь, чтобы не сжать от эмоций руки в кулаки, однако самообладания на острые слова остаётся, и он несдержанно смеется, — Давно ли шлюха их низшего ранга решила тягаться с избранным Айсек, да и ещё с одним из избранных в Рое? — Ты-то? — не боясь сейчас ничего, ближе на шаг, подобно острожному хищнику, подходит Жемчужный, прищуриваясь опасно: достаточно с него масок, по крайней мере здесь и сейчас, — Когда твои Рое стояли, заткнувшись и не смея Мне перечить? Много ли сам подержался с ошейником в Рое? И сняли ли ошейник с тебя, как бы не стелился? Я что-то не заметил изменений. — Задавить бы такую тварь, прямо здесь. — Потемнев на глазах, и будто не своим голосом, обещает Луноликий, будто слова Джека его действительно зацепили. — Был шанс, и ты это пытался, не вышло. Уймись. — Кивает парень с усмешкой, словно показывая Луноликому на его место. И было бы другое время, другое его настроение, был бы Древний рядом, и не грозила им очередная жестокая выходка Света, Джек возможно бы признал, что угнетен этим всем показушным противостоянием. Действительно бы хотел, чтобы Луноликий и остальные унялись, сгинули куда-то подальше и более его не трогали. Но он прекрасно знает — такого не будет, едва ли своя же просьба уняться как-то благоразумно вклинится в мысли наглого фаворита. — Могу повторить на ком-нибудь из других. И уймусь… наверное, — зеркалит ухмылку парня Лу, расправляя плечи шире и приосаниваясь, чтобы показать, что он в росте превышает Джека почти на голову. Как же мне хочется тебя прикончить, наглая изворотливая тварь! — обожжённой злостью проноситься в мыслях Фроста, однако внешне он словно не замечает превосходства Луноликого. — О, вполне! Отчего же и нет? — удивляет своей веселой реакций Жемчужный: парнишка азартно усмехается, но усмешка эта теперь не сулит ничего хорошего, он играючи подходит ещё чуть ближе, будто пытается поделиться секретом и полушёпотом говорит: — Я тут решил… подружиться с Йамом… Окажете услугу, Эйль-Хас? Жемчужный льет кислоту правды буквально в лицо Луноликому, поднатаскавшись в ядовитости, он дает наконец понять, что устранение Бедствия — его работа, и притом момент таков — они здесь одни, и все равно никто словам Луноликого не поверит: чистая работа и ноль свидетелей. — Ты знаешь, чем это закончится, если решил продолжить наш размен… любезностями. Не советую. Тот раунд закончен. — Джек серьезничает, скидывая свой ядовитый ребяческий тон. И на самом деле у него не то состояние, чтобы ещё какое-то врем стоять здесь, препираясь с ненавистным Лунным и заодно скрывать свое настроение масками ядовитой змеи. Джек устает, понимая, что, пока что, его возможно и не тронут, но из раза в раз до тошноты грызться и выслушивать оскорбления у него просто нет никаких сил. Парень, пользуясь замешательством и тишиной, решает наконец уйти: обогнуть юношу и устремится вглубь дворца, но как только он равняется с точеной фигурой, Лу его останавливает резко, хватая за предплечье, с силой вонзая ногти с незащищенную белую кожу: — Зато новый на подходе. Знаешь, принцы просто так на Кешили не заседают, — склонившись к уху Джека, шипит мстительно Луноликий, не успокоившийся на самом деле и ничего не забывший о произошедшем на прошлых неделях, — Он прибудет вскоре, и будет подле Императора все последующие дни. Кто знает, захочет ли вечером после наш Повелитель взять тебя обратно, а? Может правду поговаривают, и принц тот обладает не только умом, но и дьявольским чарованием, а? Пойдешь и против него? Жемчужный замирает, вспомнивший разговоры своих приближенных, да слухи в Садах. Вновь ему напоминают об этом будущем персидском принце. Вновь дают словно понять, что ничего не кончено и есть очередной, который попытается завоевать внимание его возлюбленной Тьмы. А раз так… Парень поднимает убийственный взгляд на Луноликого и вместо того, чтобы вырваться, цепляет того за запястье, в отместку расцарапывая не менее нежную кожу; он прекрасно знает, что нужно сказать, чтобы и задеть, и вернуть острую боль проклятому фавориту: — Возможно. Однако даже такому чарующему принцу небезопасно ходить поздно вечером… Чужестранец да в крыле наложников… — Жемчужный прицокивает поучительно, делая паузу и медленно растягивает губы в мстительной улыбке, когда глаза Луноликого темнеют от непритворного гнева, — Кажется мы это уже проходили, и то чем это заканчивается для пришлых, не так ли, Эйль-Хас? По тому как бледнеет лицо Луноликого, а после его глаза расширяются от понимания и их заволакивает яростью с мелькнувшей искрой боли, Жемчужный попал в точку. Однако, что Фрост точно не ожидает — то как грубо его отпихнут от себя в следующую секунду, и после резко, звонко прилетит пощечина, ослепляя жгучей белой болью левую щеку. — Мразь! Я тебя… — впервые Луноликий повышает тон, не сдержав свои эмоции, но не успевает высказать все оскорбления, потому что его обрывают равной острой пощечиной; Джек бьет наверняка, со всей силы и наотмашь. Надоедает. Ему надоедает терпеть, и здесь — сейчас — плевать на статус: Фрост импульсивнее, он вкладывает всю свою боль, обиду и злобу с этот хлесткий удар. Потому оторопь и ошеломление читается в глазах Эйль-Хас настолько незамутнённо и явно, что Жемчужный осмелев, дергается к нему вплотную, шипя в лицо всё что накопилось: — Вновь что? Что ты мне сделаешь? Что ещё попытаешься, сволочь? — рявкает со всей злостью он, — Ещё не понял, на каждое твоё действие я отвечу в тысячу раз страшнее, сложнее и сильнее?! Не от Рэри и всей Империи ныне зависит твоя жизнь, а от меня! Бутафория твоей власти, бывший фаворит, ныне — я ступающий на статус «Хас»! И я буду Иррет, под чьим титулом и именем будут склонять головы все Рое! Я, и никто иной, буду подле Императора! И хоть дворец сожги, хоть всем шлюхам глотки перережь — этого не изменить! Убивай меня тысячи раз, а я восстану и буду подле Него и равно погибелью каждого, кто встанет у меня и у него на пути, драр! Давай, заставляй меня страдать дальше, и с каждым твоим выпадом, я буду выживать и становится ещё более страшным монстром! А хватит ли у тебя духу после зайти в мою пасть, это еще нужно посмотреть! Потому, зараза белая, вот тебе мое напутствие — сгинь и или повесься у себя в проклятых выбеленных покоях, ибо больше ничто не останавливает меня и не сможет остановить! Кто бы и как бы не пытался. Разбрасывайся Садами, пешками, принцами — ты знаешь, где по итогу найти их окровавленные тела! Каждый — слышишь, Лу? — каждый будет у Его ног благодаря мне, живой или мертвый! Все что Он захочет — будет сделано мной и ради Его блага и процветание Тьмы. И если у тебя есть мозги, которые ещё не сожрал Свет, по-хорошему, не смей вставать более на моём пути! С этими словами Джек отходит назад, щелкает пальцами и спешно покидает разветвлённые коридоры, более не желая не видеть, не искушать себя видом испуганного фаворита, которого он мог бы просто убить. К его внутреннему ошеломлению — это уже не страх — чистейшее предвкушение. А дразнить свой дар, что скопился искорками острого инея на ладонях — слишком болезненное для себя удовольствие.