Жемчужный мальчик

С чего все начинается? Может вновь с его пути сюда? Буйные волны соленого черного моря… И константинопольский порт, пропитанный запахом лимонов, прогретым камнем, рыбой и потом нескончаемой вереницей пребывающих и убывающих рабов… Призрачный свет грязно желтого света, от едва восходного солнца просачивается медленно, вязко, словно не решаясь коснуться внутренних помещений и главного зала Садов, которые за несколько часов утратили свое величие, гордость и покой. Блеклая полоска кораллового, занимающаяся у линии изгвазданных в грязи и крови террас, подчеркивает каждый неровный сломанный контур и яркость спекшейся, но ещё не выветрившейся крови. Постепенно выцветшее серебром небо, бликующее на кромке разбитых стекол окон уходит совсем в высь, перекрашиваясь в тот же желтоватый с оттенками красного... И только потом тусклое, болезненное сияние первых лучей начинает освещать восточную сторону, заходя с террас внутрь, укладываясь на черный, в различных разводах грязи, мрамор, липкие прожжённые ковры и тела тех, кто больше никогда не очнётся. Константинопольский порт отчего-то всё ещё стоит перед глазами, и яркими цветами редчайших лазуритовых платков и желтизной лимонов в плетеных корзинах, что перевозились на мулах, пестрит, перебивая разворачивающееся «сейчас» перед ним. Джек сглатывает или пытается, хоть и понимает, что во рту и горле сухо, как в давно иссохшем колодце, оттого гортань едва ли двигается, словно даже скрипи и дерет внутренние стенки. Больно не только глотать, но и смотреть, дышать — делать шаги под ничем не озабоченное восходное солнце. Оно так предательски быстро сегодня расцветает, не зная наивно, что было ночью. И что видели эти стены. Каждое его движение даётся с запозданием, словно тело отстаёт от мысли, а мысль — от разворачивающейся жестокой нави пред ним. Парень не чувствует мраморной плитки под собой — лишь смутное давление, холод, липкость, которая тянется за каждым шагом. Слово сам пол не желает его отпускать в край размышлений и забытья, напоминая, что было ночью и почему сейчас извечно босые ступки рискуют прилипнуть к мрамору из-за свернувшейся чужой крови или того хуже — напороться на осколки стекла или острые щепки. Главная зала — сами Сады — встречает его молчаливым бытием погрома и запахом смерти. Тишиной не той, что была до — наполненной шорохами ткани, приглушённым ядовитым смехом, звоном кубков, ленивыми переборами струн да слащавых шепотков за спиной. Рассветом сим — тишина глухая, безразличная, ломкая. Знавал он такие в детстве. Тишина такая стоит на погосте, когда в раз захоронивали всех младых девиц деревеньки; все оставшиеся сельчане не в силах понять и принять случившееся, молчаливо копают промерзлую землю, а матери да отцы смотрят себе под ноги, молча и угрюмо. Там тишина — будто кто выскажется, аль прольёт хоть одну слезинку, и придется осознавать, принимать и оплакивать, ужасаясь в причитаниях рвать на себе волосы. Оттого и ломкая тишина та — надтреснутая на последней ниточке — жестокая. Он останавливается почти у самого входа в главный зал. И только тогда по-настоящему с осознанием видит всё. Чёрный мрамор, некогда вылизанный до зеркального блеска, теперь исполосован — грязью, копотью, тянущимися разводами крови, которые успели подсохнуть неровными, матовыми пятнами. Где-то она ещё свежая — густая, тёмная, собирающаяся в лужицы в углублениях пола, смешанная с пролитыми маслами, вином, сладким нектаром, так что запах стоит тяжёлый, удушающий, приторный до тошноты. Ковры, некогда застеленные на основной территории отдыха слоями, нынче сбились в уродливые бугры смятыми волнами. Пропечатавшись сладостью нектаров и солёностью пролитой крови многие из них лишь выкинуть; их прожгли — и края почернели, скрутились, до сих пор тлея редкими злыми огоньками, от которых поднимается тонкий, едкий дым, мешая вдобавок к остальным запахам нормально дышать. Порушенные и переломанные перегородки машрабии, разбросанные у большего скопления мебели, ещё дымят, не полностью выгорев… Благодаря мрамору из которого и состоят стены и пол огню не удалось сжечь весь зал целиком или толком разгореться в очищающие костры, сколько бы дровишек не подкидывали, испохабив и разломав всю мебель. Фросту смешно от того, насколько тошно угадывать все, что тут происходило по ошметкам некогда жизни и роскоши. Ведь... Фонтаны на зло всей ломкой тишины не смолкли. Они уныло продолжают журчать кривой мелодией воды; сломанные, с отколами те что уцелели и не были полностью разбиты. Хотя из трещин на многих вода из чаш все равно медленно убывает, и смешиваясь с кровью, медленно расползается по мрамору, оставляя за собой бледные, мутные разводы. Кто-то из новичков — последней партии йеру, задержавшийся в Серебряном — сомнамбулически проходит мимо него, задевая плечом настолько легко, что это прикосновение можно было бы списать на случайность, если бы не пугающая пустота, с которой наложник даже не пытается обернуться или извиниться. И Джек по привычке скорее, чем действительно желая, оборачивается, чтобы понять для чего его задели, однако все что он наблюдает — как парнишка продолжает в прострации идти дальше с лицом лишённым всякого выражения, и глазами, в которых отражается одна стеклянная отрешённость. Это страшно наблюдать вживую. Оттого, стараясь не пускать всю свою истерику наружу, все так же вяло юноша принимает, насколько эта ночь была страшна, и что многие из наложников возможно никогда не вернуться из своих кошмарных воспоминаний — не станут более прежними ядовитыми лицемерными подстрекателями. И возможно это хорошо — подумал бы сам Фрост в прошлом, но почему-то злорадство, как в мирное время, не просыпается в нем. Жемчужный делает неохотно шаг дальше, облизывает потрескавшиеся обветренные губы и заставляет себя не смотреть на разрушения вокруг. Правда не замечать сложно, особенно не косить взгляд на те бездыханные тела, валяющиеся поломанными куклами у стен или у выхода на террасы, или наоборот вглубь — в главные коридоры с выходом центральных лестниц, откуда всегда спускалась знать или Рое… Белоснежный прикрывает глаза на мгновение и тут же распахивает, когда чувствует как его начинает вести в сторону. Сказывается ли ужас бессонной ночи или отдельная часть, где он потратил все свои силы на убийство бунтовщиков-наемников. Слишком много контролируемой силы тогда и слишком мало контроля, дабы продержать свое тело в сознании сейчас. Но как бы ему не хотелось усесться где-то с краю стены или оперевшись о колону сползти вниз обессилено, Жемчужный чувствует, что время неподходящее. Ещё нельзя расслабляться, не смотря на вроде как исчезнувшую опасность. Ступни вновь скользят при очередном заторможенном шаге и словно через вязкую толщу, с великой неохотой, до парня доходит неприятным ощущением, оседающим где-то под рёбрами и разливающимся глухой тяжестью по всему телу, — Сады не просто разрушили, разнеся в клочья грубой силой, оставив после себя честную, пусть и жестокую пустоту, а именно изгваздали в самом низменном животном проявлении. Надо же... Сады и опорочили... — было бы иронично и злободневно, если бы не толстый осадок грязи, который следом оставили за собой те, кто посмел организовать или поджечь этот бунт. Все вокруг стало мерзким, испоганенный, разрушенным. Всё что Джек знал до того — пускай и со своими лицемерными играми, жестокостью и безразличием, — не стоит с тем, что он видит и ощущает сейчас. Привычную жизнь каждого здесь в эту ночь вывернули наизнанку и перемешали с грязью, кровью, чужой похотью и бессмысленной жестокостью, превратив всё, что держалось на тонкой, почти болезненной грани соблазна и власти, в нечто грубое, липкое, лишённое даже той извращённой, выверенной красоты, которая раньше наполняла эти Сады. И от этого осознания становится тяжелее, чем от вида тел, потому что тела более не содержат в себе жизни и личностей — душ тех, кто ушел навсегда. А вот это искажение, въевшееся в стены, в мрамор и в сам воздух, уже не вытравить. Он не успевает додумать эту мысль до конца, потому что в какой-то момент свет, тянущейся жёлтый полосой от террас, перекрывается мелькнувшей тяжелой тенью — лишь это привлекает спутанное внимание и как будто чьё-то присутствие заставляет Жемчужного медленно повернуть голову. Луноликий проходит пару шагов внутрь залы Садов, словно уговаривая полосы грязного рассвета за ним тянуться неохотно, неясным тусклым очертанием. Свет тот ложится на его фигуру неровными пятнами, выхватывая из полутени белое одеяние, утратившее свою изначальную чистоту. Молчаливо фаворит проходит мимо тех, кто бездыханно лежит на полу, осматривая, но не размениваясь хоть на какую-то эмоцию во взгляде и на испачканном лице. Единственное что остаётся в нём от прошедшей ночи — тяжелая вымотанность, та самая, которую невозможно спрятать ни за привычной насмешкой, ни за холодной отстранённостью взгляда. Впрочем, состояние у них обоих — и тех кто израненными поломанными тенями на фоне куда-то бредет, стараясь собраться или искать знакомых, — тот же полный шок, неверие и отчаянье. Им не до кого сейчас и равно каждый был бы рад сбежать в своей голове от разразившегося болезненного хаоса. Каждый бы рад забыться и представить, что ничего не было. Но лишь иллюзиями перевороченную мертвую данность не исправишь. Джек никогда не был на войне, что шла в его краях или по соседству, ему даже не довелось с охотниками лазать по опушке лесов, защищая деревню в холодный голодный год от волков, что наглели от того же голода и подходили слишком близко к людям и скоту, сокрытому в хлипких сараях. Каково же ему знать, что творится на поле боя? Однако почему-то Жемчужному кажется, обходя дикое убеждение рассудка вновь вспомнить о ярких красках генуэзского рынка в Константинополе, что на заре — по раннему утру, после ночи кровопролитных сражений поле брани такое же как и сейчас во дворце — мертвым все равно. Они усеяны по земле исковерканными грудами, кровь липнет к ногам или пальцам рук, стягивает кожу на ранах едва заживших и болящих, а выжившие бродят с мертвыми глазами по трупам в надежде или отыскать живых, или присоединиться, не то хуля, не то уповая на Бога. Джек смаргивает картинку, глотает шипастый комок в горле и отворачивается, делая пару шагов вперед, как ему кажется к всего лишь заснувшему накренившемуся юноше возле последней чащи фонтанов. Но когда ракурс меняется, парень видит, как наложник с давно обескровленным лицом и открытыми глазами представился ещё в начале жестокой ночи, заколотый тупым ножом, что бывают только на кухнях и который так и остался торчать в его грудине по рукоятку. Тишина разъедает — тишина от того, кто дышал ещё вчера и недовольно сверлил Алмазный Сад завистливым взглядом. Этот представившийся, тоже из йеру новичков, все желал попасть туда, где был бы почет и богатство, пусть и не был никому угрозой... Тишину в застопорившихся мыслях режет неподалёку шелест, и Джеку запоздало вспоминается, что он не один из окончательно осознанных тут. Только поворачиваться в сторону Луноликого он не хочет. Нет ни сил, ни желания. Ещё одно скотское напоминание, что произошедшее было правдой — потому что в ртутных словно погасших глазах фаворита Жемчужный увидит такую же затаенную выгоревшую злобу, пустоту и непонимание. А это ещё паршивей, нежели просто насмешка и расчётливое зло. Он не жалеет Лунного, но у Фроста нет на него злорадства. К чему вообще оно? Чтобы что? Хулить за тех, кто погиб? Или радоваться, что место, которое вроде как начало казаться каким-никаким домом, разрушили по той же причине, по которой на его семью напали в лесу и убили? Дрожь от бессилия в который раз проходится по измотанному телу, но Жемчужный стоически старается этого не замечать, так же как и дрожащих рук со сведенными до сих пор судорогами пальцев. Слишком много эмоций и сил на всех тварей он потратил. Только ни о чем не жалеет. Правда по сравнению с некоторыми Белоснежный относительно легко отделался, по крайне мере внешне не настолько ранен и может держаться на ногах. Взгляд его все равно возвращается к фавориту, не для оценки и не для усталого сравнения, словно в подтверждение, что даже такой изворотливый и всегда на вершине не вышел нынешней ночью чистым и сухим из этой грязной воды. У Лунного разорванное, некогда белое, одеяние. Оно пропитано кровью в разных местах, в многих так глубоко, много, с подсыхающей коркой и кажущееся из-за того почти черным; не заштопать и не отстирать уже никогда этот дорогой шелк. Однако будь Жемчужный сейчас более сконцентрированным, без этой личной мути в болящей голове, он бы также подметил, как через эти разрезы измазанного видна совершенно ровная, не пораженная хоть намеком царапины или раны, кожа Эйль-Хас. Но никто не обращает сейчас на это внимание и сама багровая окропленная ткань отталкивает внимание немногочисленных. Пока сам Лунный останавливается вовсе, делая последние несколько шагов вперёд с тем же запозданием, с каким двигается сейчас и сам Джек. Он словно тоже не до конца понимает, где оказался и что именно видит перед собой. Однако в угоду опыта жизни, все же заставляет себя сконцентрироваться и лишь переборов что-то внутри, замирает, позволяя себе наконец осмотреться по-настоящему, а не скользить взглядом мимо. Увиденное не дает покоя или успокоения, однако и эмоций ненависти или презрения, если они есть Луноликий не показывает, стараясь лишь оценить в мыслях все происходящее и прийти к неутешительным выводам и разворачивающимся событиям в ближайшем будущем. Голоса внезапно прорезающиеся с главного перехода коридорной части отвлекают осмотр фаворита и и вырывают из собственных мыслей, и Джек равнозначно без эмоций поворачивается в сторону распахнутых дверей, где лежат стражи, что изначально не захотели сдаваться. Но они проиграли под напором свары обезумевших рабов. Голоса доносящихся — слишком звонкие грубые — трезвые и сильные: никто из тех, кто был этой ночью во дворце и выжил, сейчас не может так разговариваться, включая его и Лунного. Когда звучат слова: — Зо Индрит! — оглашая прибывшего, Жемчужный невольно переглядывается с Луноликим, который лишь поднимете бровь в немом вопросе, но никакого облегчения и радости на его лице нет и в помине. Скорее грубая издевка над собой или ситуацие. Где ты? — тягуче болью разливается в мыслях и душе Фроста, когда вместо теневой стражи в следующую минуту он видит, как в зал Садов входят с десять воинов в золотой светящейся броне. То, что воины те Света — нет у него ни малейшего сомнения, однако душа противится тому, въедаясь злостью и раздражением. Где же Ты?! Где Анэш? И... что случилось с Золотом и Радом? Смогли ли они укрыться? Или они тоже… Почему прибыли лишь представители Света?! Джек в неверии наблюдает, как набегают не то новые, не то выползшие из своих нор-убежищ сайи, как часть воинов Света, стражей, рассредоточиваются по залам — слово растекшееся золото заполняет черноту. Это вконец ему не нравится; и лязг их доспехов, и вымеренный шаг и пустые стеклянные взгляды — от всего мутит. Даже от того факта, что они молча без стеснений обходят или перешагивают через погибших, будто то просто мусор, а не живые ещё вчера люди. — Этого мне ещё не хватало... — Слышется цедящиеся ядом слова поблизости. От бессилия Джек не может ещё сильнее продрогнуть, но даже так по спине колет холодом от той максимально завуалированной злобы и яда, что слышно в словах Луноликого. Всё не хорошо. Осознание бьет больнее и страшнее, чем изначально вчера ночью, когда мельком Джек улавливает движение разодетых глав Кешили — Вериор и Стер Зо Иррет. Они едва ли мелькают в том проеме меж дверей, что ведут в главный коридор. И когда к Фросту и Луноликому подходят, почти окружая, четверо воинов, то подле них экипированных и суровых мельтешит один из представителей Кешили — низенький человек с достоинством что котенок наплакал, прижимающий к голове плечи и взглядом черных маленьких глазок. Фрост не знает его, но уже внутренне терпеть не может. — Что произросло здесь, пока не было достопочтенного Зо Индрита нам не ясно!.. — Заговаривает он подбоченившись и оглядывая из будто с высока, — Но вы будете держать ответь перед ним — Светлым, рабы, а по сему… — Заткнись. — Жемчужный перебивает его холодным тоном, выходя вперед. И плевать ему сейчас на свою слабость — не хватало ещё тем кто ничего не видел и отсиживался неизвестно где, говорить о том, что произошло или на самый паршивый конец — обвинять его или других. — Это Я собираюсь задать вопрос Зо Индриту и всему высшему составу Рое Кешили, какого черта здесь произошло! И какого черта они вернулись только под утро! — На последних словах Джек рявкает, повышая тон и обжигает каждого воина ледяным взглядом. И если их пронимает взгляд взбешенного Эйль-Ар, они, наполненные светлой магией этого не показывают, однако представитель Кешили вжимает голову в плечи еще больше, а позади слышится как хмыкнул Луноликий. Плевать... — ярость набирая обороты клокочет ледяным огнем внутри, и Фрост делает решительный шаг в направлении коридора, чтобы там задать все вопросы этому чертовому Светочу и его своре. То что страх равно наполняет его грудную клетку от невозможности даже понять почему нет Кромешника — последнее о чем Джек сейчас решает думать. Ведь если осознает — погибнет от того страха и боли, не сумев себя сдержать. — Пошли вон! — шипит он одному из главных, и когда тот под его взглядом и силой слова отступает, сраженный властью и злобой в голосе беловолосого юноши. Джек проходит вперед, намеренно направляясь туда, откуда слышал голоса и мелькали те, кто не смел отлучаться. Ему все больше кажется это заговором, и как бы он не пытался себя отвлечь злобой, с каждым шагом к Рое сильнее прежнего страшно от того, что ещё нет его любимой Тьмы. Что могло произойти и почему Он ничего не почувствовал — самое опасное, что вертится в мыслях Фроста. — Мальчик!.. — Пытается остановить его советчик, но Фрост лишь вскидывает руку, словно приказывает слуге, и не останавливается — не сбавляет шага, не смотря на то, как больно ступать по омерзительно липкому полу и видеть, как без особо почтения, хладнокровно стража и часть сайи пытаются очень быстро зачищать случившееся; убирая где-то мебель, кто то ковшами или сохранившимися вазами заливая тлеющую мебель, и беззастенчиво — будто это чьё-то недоразумение — вышвыривать трупы наложников на террасу. — Не смей к ним подходить без почтения мальчишка!.. — Не поспевая за шагом парня, кричит ему вдогонку мужчинка, но даже на него и на стражей Джеку плевать. — Я — Жемчужный Эйль-ар или уже Эйль-Хас Повелителя! Я один из высших статусных переходящих в Алмазный, и не тебе и не другим, кроме Повелителя сметь останавливать меня в статусе при Нем и Его власти! — эти слова Джек заявляет и советчику, и заявляет о себе проходя врата в приемный коридор, видя, как на площадки ступеней, ведущих вверх, уже собрались главы Кешили. Индрит до того со сладкой улыбочкой отдающий очередной приказ через своего личного переводчика затихает, заприметив его, и отчего-то меняется в лице после, а взгляды Вериора и Стера тяжелеют, но они пока ещё молча наблюдают, не получив определённый новый приказ. Жемчужный... не знает сколько продержится здесь и сейчас, и понимает прекрасно, что по факту — нарывается на скандал, что возможно это все не по этикету и правилам... С другой стороны, парень знает истинные правила дворца, и он в Игре. Но главное — Жемчужный понимает, что он возможно единственный здесь сейчас представитель Тёмной стороны. Ведь до сих пор нет ни Анэш, нет и самого Короля Кошмаров, а это значит Свет намерено устроил всё так, дабы сыграть в ещё один гнусный ход. Позволит ли Фрост чаще весов перевесится? Пока жив — нет. Он не отдаст то что дорого, и будет отстаивать свою — Его — сторону до конца, на сколько бы вымотанным, испуганный, уставшим и обессиленным не был. Джек не имеет права давать сейчас этим лживым светлым тварям, которые улыбаются безразлично на произошедшую трагедию, вот так просто победить, уровняв всё на своих правилах. «Как ты посмел явиться, не склонив головы?!» — Мысленный вопрос бьет внезапно, заставляя остановиться. Джек всеми силами удерживая холод на лице не выдает того, как пугается что кто-то начинает впервые общаться с ним мысленно. Однако всё его самообладания хватает не остановиться и подойти на несколько шагов ещё ближе к началу лестниц. Жаль положение Индрит занял выгодное и теперь свысока в прямом смысле смотрит на него. Жемчужный слышит лязг тяжелых шагов со стороны зала Садов, и как стража то ли для надежности, то ли для ограничения встает неподалеку от него позади. Ему неуютно и страшно, однако юноша лишь изгибает бровь в вопросе. — Может как это вы посмели НЕ явиться? — Вопросом на вопрос, только вслух, спрашивает Джек, медленно успокаивая себя надеждой, что Рэри не имеет права вмешиваться в его мысли, пусть и посылает свой голос. Джек на другой стороне, и навряд ли представитель Света нарушит ещё один личный закон и слово Императора. Уверен? — Звучит уже своей злой интуицией, и внутренне Фросту ничего не остается, как подобраться, готовясь к любому исходу. — Да что ты себе позволяешь, эй-йеру! — Басит Вериор и тут же сталкивается со взглядом Джека, моментально замолкает. — Эйль-ар — или Эйль-Хас? Может, забыли кое-что? Напомнить, Зо Индрит? — Шипит он, не скупясь вложить в интонацию всю силу. — Но я не об этом. И не о своем статусе при Тьме, — громко оповещает Жемчужный, намеренно поднимая тон, и видя, как морщится Стер Иррет. Неужели так неприятно, когда говорят о Тьме? — Я прошу объяснить, по какой причине каждый из глав Кешили и Рое собственной персоной отсутствовали этой ночью при понявшемся бунте! Я, как представитель высшего статуса Серебренного, и смею думать и Алмазного, требую объяснить почему магия браслетов защищающая каждого наложника Его Императорского Величества не сработала, и никто не пришел нам на помощь! Я требую объяснить почему и сейчас ничего не делается, чтобы найти и уничтожить зачинщиков, а все последствия начинают при свидетелях стирается? Это ли закон Эрресаир, что выстраивали столетиями? — Фрост не знает откуда у него находятся такие силы, а главное такие незамутненные правильно выстраиваемые разумом предложения, однако и об этом он подумает уже после того, как опасность минует. Ныне он может положиться только на себя и свою самозащиту, несмотря на то, что родной и любимой темноты парень по прежнему не чувствует и в помине. «Тебе о законах судить, невежда? Или знать, что Свет и Тьма создали?» - настигает его тут же звенящие слова в голове, но Жемчужный находится так же быстро, рявкая в ответ: — Мне знать и судить! Ибо я тоже пострадавшая сторона! «Нет. Не думаю. Учитывая…» — Рери чуть смолкает, он расхаживает из стороны в сторону и лишь увидев, как привели Лунного, Светоч расплывается в вежливой слащавой улыбке. Досадно что белесая выскочка выжил, однако… Индрит знает, как уничтожить наконец эту белобрысую выскочку, который не пойми как снова выжил. Но это и станет его позором и концом. Рэри находит и мысль и причину, которую ему выгодно использовать в данный момент против Жемчужного. Теперь он кивает своему переводчику, и тот оглашает уже вслух для всех слова Светоча: — ...Учитывая... Что ваши отношения с Эйль-Хас весь дворец знает. Не вы ли оба тому виной?! Кто из вас подговорил бунтовщиков пока неизвестно, но в том что это ваших рук дело никто здесь и не сомневается! Я — Светоч — принимаемая сторона, узнавши о том, что творится в Паллати-Эсор вернулся пару часов назад и тут же погасил бунт. И теперь я имею неоспоримые доказательства того, как именно ты посмел подкупить рабов на нижних этажах и все это затеять! Думаю... в ближайшее время и Эйль-Хас это подтвердит. Ставка Индрита прекрасна, зная что, чтобы он не сделал, Луноликий всегда подчиниться ему и встанет на его сторону, а оттого ни у кого здесь, в отсутствие Тьмы и ее представителей не повернется язык ему перечить. И он почти ликует, видя как с и без того бледного лица Жемчужного повторно схлынывает оставшаяся краска, и изумление с ужасом мешаются в его голубых глазах. Победа в руках Света. Остаётся лишь вершить благое правосудие. — Что? — подобно сухому лиственному шелесту раздается от Джека. — То! Ты получил то, что заслуживаешь Эйль-ар. Ты спровоцировал всё случившееся из-за своей жажды наживы, ревности, о которой так наслышаны Сады! Ты создал тот настрой, при котором каждый раб пошел против… — громко изрекает мужичок-переводчик, донося до каждого молчащего в коридоре волю Индрита — Посему Я — Светоч благо стороны — как высший представитель власти Эрресаир имею права тебя обвинить и приговорить к ссылке! Я сделаю всё так, что это досадное недоразумение мы исправим и сгладим... — Погибли более десятка наложников! — рявкает во все горло Джек перебивая апломбную речь, взбешенный ни то тщеславием Рэри, ни то его личной ненавистью к представителям Тьмы, — Погибли многие, так жестоко и страшно, не говоря о тех, кто пострадал и кого ранили! И почему не сработали браслеты, установленные с магией? Почему нет до сих пор представителей Тьмы? А вы здесь про то, что это я сделал? Совсем рехнулись в своих иллюзиях?! Да ни у меня, ни даже у вашего Лунного нет столько власти и средств, чтобы создать такой бунт, подкупив… — Именно ты подвергнешься ссылке! — рявкает перебивая запальную речь Джека Вериор, — Ты, как самый буйный, неуправляемый, убивший всех их! Ведь это ты так рвался в Алмазный, а значит это ты всё устроил! — Прошу прощения? — От Жемчужного, его тоном это больше звучит как — «Вы совсем ошалели всей компанией заодно?» И видимо по его лицу, по тону этот подтекст читают все, равно как и остальных представителей Светлой стороны выводит из себя то, что даже в такой ситуации, с тем как легко до того мальчишка наорал, сейчас его голос холоден и ровен — и его вновь ничем не пронять. — Мальчик... ты слишком много на себя берешь! Многие из Серебряного Сада, из Алмазного, и ты в их числе, с сегодняшней ночи будете… определятся в другие места, вне зависимости от статуса. Это пересмотру нами не подлежит. — хмыкнув, басит тот же Северянин, и продолжает: — Не позже вечера вас сошлют, увезут на ближайшие острова или продадут на ближайшие Санторин или Икарию. Вы — как позор Империи… — А Питч это знает? — Теперь голос Джека больше не дрожит, пока он каждому, кто стоит на лестнице поочередно заглядывает в лживые глаза. Он улавливает эту нить, по которой ведут свою партию Светлые, видимо на радостях из-за бунта и в отсутствии Тёмного решившие вершить судьбы. Жемчужный опускает низко голову, едва сдерживая ярость и горечь. И как же ему противна их наигранность, разыгранное негодование и упрек, однако столь слабый мотив, для того чтобы его сослать. Подумать только... — он зачинщик бунта. Ничего глупее и нелепее нельзя было придумать в столь сжатый срок. Ему ли знать о том какая игра ведется, однако вот так открыто идти против Тьмы, и не уведомить о произошедшем? Браслеты… Страхи которые Кромешник так и не почувствовал. Джек не верит. Даже если бы он вообще был в другом месте или с Питчем, Фрост уверен, случись бы такое и, если бы не было какой-то подоплеки... Тёмный бы почувствовал, что творится во дворце при аналогичном бунте. Он бы вернулся в момент. Ему может быть все равно на наложников, но ему не все равно на жизни, и их общий страх. Как же мерзко. И как же бесчестно играет Свет. Помимо всей видимой грязи ночью, они добивают морально этим коротким пропахшим кровью утром, и парень ныне ещё больше прежнего желается помыться. А тишина затягивается, и он тихо хмыкает, качая головой. — Что Вы, такие умные представители Света... — Жемчужный понимает голову, вновь собирая остатки своего самообладания и сил, и прямо смотря в светлые глаза Рэри, без боязни проговаривает то, что должно хотя бы заставить их задуматься об отступлении: — ...Скажете Ему, когда вернется? Что же не так у вас может пойти, учитывая мой статус? — У тебя нет этого статуса, наглая ты... — Начавший громким рявком тут же стихает Рэри, потому что Фросту это все надоедает; парень словно учуявший большую угрозу или решивший идти до последнего, применяет последний козырь, перебивает так и не оконченное оскорбленеи: — У меня есть его слово! — выкрикивает Жемчужный, и глаза его недобро вспыхивают той злобой, что была в купелях, когда многие из изуверов корчились на его ледяных кольях: — Никто не посмеет меня сослать — даже вы! И вы это знаете. Это не законно. Это произовол, который вы решили создать, чтобы спихнуть всю ответственность за бунт на нескольких козлов отпущения! Только вот выбрали не того! Ко мне по Его слову не имеют права даже прикасаться! — Заткнись! — Пытается угомонить взъярённого парня представитель Света, даже для угрозы делая шаг с одной ступени на другую. Но Жемчужный будто того и не замечает; его глаза полыхают праведной яростью, а с губ срываются самые правдивые и самые сильные слова, пропитанные самыми пылкими эмоциями: — Я принадлежу Тьме! — Джек будто что-то включает этими словами, самой конктсатацией и принадлежностью себя, но будучи в чаши переполненных чувств, парнишка не замечает попросту, как в просторной коридорной зале сильнейшая рябь начинает идти по всему золотому — по всем нитям и даже стажам Света, будто напоминая о чем-то и вправду. И Магия, пробуждаясь словно, обращает внимание на происходящее в данные минуты в черном дворце Императора Тьмы. Для Джека же даже незаметно, как переглядываются в опасении, увидев или почувствовав колыхание тонкий нитей силы, Стер и Вериор, однако Фрост прекрасно подмечает, как мелькает злоба — чистая и голодная — в глазах того, кто постоянно улыбается. Он выбешивает Рэри одним этим предложением, однако ещё не понимает насколько ненависть Света готова его изничтожить. — Ты — наглый раб, обвиняешься в подкупе… — Рэри подает знак своему мерзкому переводчику, и тот начинает голосить эти слова на всю залу, словно уже провозглашая приговор. — Нет,! — перебивает парень, несмотря на то, что позади он слышит, как стража начинает подходить к нему ближе, неминуемо чеканя шаг. — Ты раб, что посмел идти против Света и!.. — не унимается злой Индрит, выворачивая связки переводчика так, что тот почти орет слова, захваченный в плен силой золотых нитей. Вот такой твой конец, Оверланд Фрост? Нет... Я — его избранный. Я ведь правда принадлежу лишь Тьме... А значит?.. Это твой последний шанс? — Шепчет зловеще интуиция, и Фрост, выдохнув степенно, под новый ор переводчика, клевещущего на него, сосредотачивается только на себе — на своей внутренней силе и своем голосе души, а после поднимает руку с браслетом вверх, и громко перебивает всех в зале звонкими словами: — Моим именем нареченным и первым! Словом и данной силой Короля Кошмаров — я призываю силы и закон Игры и самой Магии подтвердить, что я невиновен и неприкосновенен! И да будет Время и сам Баланс моим свидетелем! — Джек скапливает всю внутреннюю силу своего дара и направляет как может в свои слова, представляя, что любое намеренное воздействие на него, на браслеты, да даже на дворец, пало и где-то далеко его услышали хоть кто-то, хоть что-то! Сама Тьма, Магия или хоть сам Баланс. И как только он ловит шок и ошеломление на лицах Рое, как только стража позади замирает, а неказистый переводчик смолкает, пораженный его словами, как только странная волна почти невидимых паутинок-нитей прокатывается подле представителей Света, а у Рэри по настоящему читается взбешенности на умиротворенном лице, Джек понимает что это его шанс. Он не думая и не медля быстро разворачивается, чтобы сбежать; он не знает, подействуют ли его слова и мешается ли магия, вмешается, услышав его страх и зов сам Кромешника, и он не знает куда отправиться и как будет удирать с острова если на то пойдет, отпустит ли его сам дворец... Но сейчас парень знает, что нужно убраться подальше от воинов Света; туда — через широкие своды светлого коридора и дальше через террасы, усеянные трупами. Он сможет — нужно, сдохнет, но в последний раз применит свою силу. Но просто так Оверланд не дастся. Пока Питча нет рядом, он не примет ни чего из того, что смеют здесь творить без него и что смеют ему навязывать. И может ошеломление от его слов, а возможно и сами слова творят запретное, Жемчужные этого не чувствует, но чувствует Санд. И Песочный Человек на свой давний век видит с неким затаенным страхом, как трещины из-за пробужденной магии действительно образовываются на его золотой паутине, грозясь осыпаться в любое мгновение. Как они натягиваются, дрожат и готовятся осыпаться, выстроенные адовым трудом, сейчас они действительно кажутся ему — Сильнейшему Светлому — тщедушной паутинкой при грозном урагане. Именно это приводит его в ужас — то, что какой-то мальчишка посмел и смог докричаться до тех сил, которые и вовсе не нужны сейчас этому месту! — Остановить! — Сдавив горло уже материально ощутимыми злотыми жгутами помощнику, его голосом, рявкает Песочник, указывая пальцем на сбегающего мальчишку. Он ярится гневом, почти лопается от него, и позволяет своей магии пуще прежнего вздыматься под сводами зала. И от того мгновенно две золотые фигуры вырастают перед парнишкой, заставляя того вскрикнуть, отпрыгнуть и упасть на пол от неожиданности. Воины Света и Снов, состоящие из золотого песка, как когда-то стражи состоящие из Тьмы, угрожающе нависнув над пораженным и запыхавшимся беглецом, достают свои золотые секиры и замахиваются на перепуганного Жемчужного, который едва может отползти, обессиленный и перепуганный теперь по-настоящему. «Убить!» — Вертящееся давно на языке, срывается немым сладким приказом с мыслей Песочника, и его медовые глаза загораются вот-вот исполнившимся отмщением, пока время вокруг них замирает окончательно. Кажется, что оно специально растянувшись пружинисто, предлагает Светочу длинное мгновение, дабы он насладился тем, как золотой металл опустится на шею и перережет её мальчишке. Время растягивается... и срывается с пружины осколками громогласного стекла. Над всем дворцом каждому слышится этот жуткий треск разбиваемого — так рушится золотая завеса Индрита. И волшебный золотой металл, тяжелой смертью зависший в полуметре от головы Джека развеивается, а песочные стражи поглощаются чернотой, и пред всеми является всё ещё закованный в черную устрашающую броню Король Кошмаров. Молчание сдерживается, остается стягивающей удавкой на шее всех причастных или невольных свидетелей происходящего. Вскрик от облегчения не срывается с губ Джека лишь потому, что он закусывает ребро ладони видя перед собой Владыку Тьмы и позволяет себе зажмуриться, сдерживаясь из последних сил, под гнетущую удушливую тишину, длящуюся кажись вечность. Жемчужный вымотанный эмоционально и с покинутыми силам, так и остается сидеть на грязном мраморе, аккурат ног Императора. Он старательно, пусть и тщетно, пытается взять эмоции под контроль, видя, как его дрожащие, в порезах, руки оплетает родная Тьма. Сейчас она даже не привычно горячая — она раскаленная: жжёт нежную кожу и колет, отзеркалившая настроение Хозяина. Но сил, чтобы зашипеть от жара или даже на злорадство у Фроста просто нет, и прекрасные переливающиеся обсидиановым стеклом жгуты на его руках размываются от ряби в глазах пока парень молча глотает горькие слезы. Джек настолько выбит и вымотан, что не придает этому значения, лишь ощущает нужную поддержку и ту одурь злобы, что разливается по всей зале. Единственный отклик. Единственный, чёрт возьми, отклик, что слабо потянул сперва, а после будто врезался толстой иглой в кожу — таков был порыв магии и страха, впервые за все эти сутки проявленные от существа, которое в данное время сидит на полу у его ног. Молчание Кромешника затягивается, как и остальных не желающих прерывать тишину: те на стороне Света, знакомые с Тьмой не одну сотню лет, ещё до самого Пари, чуют эту натянувшуюся нить, сдерживаемую лишь гулкой тишиной. Будь она нарушена — скажи кто хоть слово, и цепочка новых, уже им не подвластных, событий потянет всех в хаос непредсказуемых решений и изменений. А может просто в Хаос чернильной ярости Тьмы... Они и без того знают — мрачные Стер и Вериор — то, что натворил их Глава, не решится обычным изменением в правилах дворца или очередным громким скандалом, который получиться закрыть спустя пару дней забытья. Но страшнее для них приведенные в исполнения древние силы, которые заставили непреодолимый барьер Хранителя Снов, объявившего себя слишком давно Светочем, пойти трещинами и исчезнуть. Заведомо, каждый из сторонников светлой стороны понимает — на карту Главой видимо было поставлено — как и совершено, — слишком многое, о чем даже их, как ближайших Рое, не уведомили. Покрываться стыдом, такие как они, не могут или же не умеют, но ничто не запрещает им испытывать угрызения и съедающую нутро страх. Ныне последствия для их стороны предстоят губительны, если не окончательны к проигрышу и дальнейшей погибели. Коль сам Баланс и сама Магия откликнулись на зов какого-то мальчишки и пришли на помощь... Страх властвует теперь повсюду. Тьма накрывает постепенно каждый уголок изуродованного смертными дворца. И те теньки, что оживают, не сковываемые противоположной стихией, спрятанные и замаскированные под обычные тени от предметов, извиваясь от радости явившегося Хозяина, охотно показывают всё, что происходило в Паллати-Эсор на протяжении нескольких дней и ночей. Скоротечность сменяющихся — напролом идущих не по его плану — событий претит Главе Света. Ведь его стараниями было слишком многое изменено, а теперь он вынужден замереть, подставленный каким-то правилами и внезапно давшей о себе знать магией Баланса. Потому Индрит сощурившись, сдерживается из последних своих убеждений, не показывая досады и надеясь на свою удачу. Его шанс — что и в этот раз Тьма выйдет из себя первая. И оттого Песочник применяет ещё крупицу своей магии и дергает тем же жгутом на шее человека приближенного, дабы тот очнулся от ступора и подал голос. И низенький мужчинка, моргнув как кукла несколько раз, открывает рот, дабы по велению Рэри начать оправдания или сразу перейти в нападение — ведь это лучшая тактика. Однако одного переведённого взгляда Императора Тьмы хватает, чтобы переводчик, обуянный ужасом, рухнул на пол, так и не посмев произнести ни слова. Золотая нить на его шее с хрустом рвётся, отчего отшатывается даже стоящий рядом Стер Иррет, а переводчик Индрита начинает истошно орать, хватаясь за голову, пытаясь выдрать себе волосы, которые в его искажённом ужасом восприятии превращаются в насекомых, воплощая его самый глубокий страх. Двадцать три убитых — только из Садов. Тени приносят известие о каждом, идеально чётко, вплетаясь в общий шлейф Тьмы, тянущийся за Кромешником, разрастаясь, словно живой ковёр, захватывая всё большие участки мрамора. Под полсотни — чернорабочих, стражи и прочих служащих дворца. Наёмники из очередного — не первого, но дерзкого — ордена… убиты. Все до единого. К его сожалению… Интересное переплетение сил, до сих пор наслаивающееся энергиями в помещениях, едва ли удивляет, отражаясь зеркально, напитавшись кровью и отмщением. Песочник, дорвавшийся до Абсолюта и ставший иным в своей алчной тяге к власти Света, был настолько уверен и ослеплён своей авантюрой, что даже не проверил настроенные барьеры, когда вернулся, и не понял, что его наёмники, чьими руками он всё это и устроил, не успели сбежать — они подохли, так и не выполнив задание. Тени ластятся меж его пальцев, выявляя вспышки произошедшего этой ночью, и на мелькнувшее в сознании мужчины удивление, чувствуя силу сразу двух стихий, волнами достаточно мощными прошедшие несколькими часами ранее во дворце. Две комнаты лишь под снос — что Кромешник и командует Тьме, отдавая ей на поглощение разрушенную от Света и с сошедшими с ума умертвленными наемниками, и вторую — замерзшую купальню, со всеми трупами, вмерзшими в лед, в которой постарался его Снежный. Бунт лишь прикрытие. А цель бала одна — разворошить осинник, и под кровавый хаос грубо уничтожить одного единственного в Садах. Только вот… убить саму Ледяную Смерть — не так то просто, а разозлить — дело нескольких минут. С учетом творившегося ужаса и поминутно происходящего, что ложится в его разуме как собственные воспоминания — неудивительна та сила, контроль и мощь, которую испуганный разозленный Джек выплеснул на смертных. Питч вскользь кидает взгляд на тихого, впервые не показывающегося себя, впервые старающегося слиться с серым мрамором Луноликого. И только благодаря теням, что были свидетелями и видели происходящее, каким-никаким действиям самого Луноликого, что проявил свою волю, а главное — эмоциям своего Снежного, в которых нет ни единой настоящей злобы на соперника, Кромешник сейчас не свернул шею протеже Индрита. Древний едва оценивающе проходится по волнам уверенности и желания выкрутиться, что исходят от Светоча, и уверен — тот поставит многое на кон. И если бы всё не зашло настолько далеко, и будь сам Король Кошмаров более безрассуднее в своем гневе — не было бы сдерживающего фактора, сейчас сидящего у его ног… То, скорее всего, Питч бы очень медленно, а главное заживо содрал шкуру с Лунного, в отместку за выходки и прямое нарушение Пари от Рэри. А вот тот бы разрешил это — он бы сделал Луноликого козлом отпущения и откупился его жизнью, взамен на свои ходы, как он считает — идеальные. Однако навь предрассветного багряного утра иная. В итоге — хорошо же просчитался тот, с кем Тьма решила играть на равных четыре века тому назад. Равного не получилось бы с самого начала. — Шепчет выедающая голодная чернота внутри, припоминая о простоте, с которой Древний заключал Пари. Кромешнику стоило тогда убить каждого из них. Свет бы всегда нашел себе приемника. Бессмертных — тех что с даром рождаются, не мало за века, а идеального кандидата пришлось бы ждать едва ли четыре. Правда держать в узде себя, всю черноту в мире, Диких Кошмаров и поддерживать Баланс — это казалась тогда такой сложной морокой, что проще было согласиться на Пари, считая, что это будет забавно и слишком легко. Играючи потерпеть каких-то несколько веков. Твоё «играючи» прошедшей ночью чуть снова не убили, и благодари Бездну за то, что Снежный — истинное Дитя Магии, раз смог и себя защитить, и призвать силу Баланса, которая сняла ограничения золотой магии Света! — Значит, так ты решил распорядиться итогом Игры, — голос Короля Кошмаров больше похожий на шелест, наконец раздается в огромном мраморном помещении; его тон тихий и невероятно спокойный для ситуации, не показывая Свету ту раскаляющуюся ярость, что поднимается с глубин глубоко черной души. «Итогом?» — всплывает знаками над головой Песочника, и Рэри расплывается в мягкой почти довольной улыбке, предвкушая, что немногословность и сдержанность его врага лишь преддверие бури, а о своих промахах Светлейший подумает чуть позже; сейчас нужно всего лишь подстегнуть Тьму, дать ей повод как всегда оскорбиться и дело сделано: — «Всего лишь распущенность людей и слабость твоих подстилок. Кто же знал, что они доставят настолько обширные проблемы!» Но вместо вспышки огрызнуться, как на то рассчитывает Свет своими провокациями, Питч молча швыряет на ступени мешок с золотом и, не закрепленный шнуром, тот разбрасывает золотые чеканки, которые со звоном подскакивают и кружатся на черном мраморе, прекращая катиться лишь у подножия лестницы. Главный Просчёт Рэри в том, что он всегда недооценивал всех, даже с даром иным Бессмертных, что окружали его. А уж алчных людишек и подавно. Тех самых людишек из наемного ордена, которые ни то по своему скудоумию, не то вновь из-за жадности не потрудились оставить золотые, по-особому блестящие, монеты где-то вдали. Они, как только получили свои заветные мешочки, так и не расставались с ними, и взяли волшебное золото, прикипев к его ценности, на задание. Да вот ирония — с ним же ублюдки и подохли. И пока тишина ошеломлением ложится на разум каждого кто видит эти монеты, Первобытная Тьма привычно стирает с лица дворца любой намёк на силу Жемчужного, поглощая всю вымерзшую купель. Ирония и недооценка Рэри в том, что лишь благодаря магии Джека, пусть парнишка того и не знал, волшебные, с крупицами золотого песка, монеты у замерзших магическим холодом наёмников сейчас предстают доказательством. Тот, кого Индрит так стремился убить, незнающе погубил Светоча раньше, подводя его под плаху финала Пари. А что касаемо силы магии — Питч знает наверняка — даже его Тьма может вымерзнуть в даре Хлада. — Всего лишь твоя распущенность… — шипит Кромешник, улавливая как на мгновения перебиваются с ритма сердца у Вериора и Стерва. Значит и они не знали. Не уж то жажда победы настолько сожрала весь разум у такого существа как Индрит? Четыреста лет — едва ли срок для таких, как они… Или это жизнь в человеческом подобии так портит? А не это ли с ним происходило с самого начала? Хранитель Снов всегда знал — он может быть сколько угодно силен и отожествлять себя со Светом. Но он не станет проявлением Светлой стороны — он не первородный и не истинный Свет. Нарекший себя — таковым не являлся с самого начала войны. Однако ярости и яда в собственной бурлящей черной крови слишком много, дабы прямо задаваться этим вопросом и отвечать на него же. И даже то как ломается лицо Индрита не насыщает темным удовлетворением. Равно и икрящееся в ближайших перспективах окончание Пари — то как магия давно составленного пакта трещит по швам. У его ног сидит его сокровище — Снежный, выживший и не покалеченный, лишь потому, что сам является одним из сильнейших. И едва ли все его старания, воля выжить, и борьба в Садах окупится, если сейчас Король Кошмаров позволит внутреннему голоду и злобе взять вверх — вызверится, одной волной Тьмы подняв и обрушив на каждого представителя Света каждый кусок этого чертового дворца. После такого... будет лишь новый виток старой войны. Войны, в которую уже тогда невольно будет втянут и сам Жемчужный. Пойти на столь отчаянный, но знакомый первобытному инстинкту, шаг?.. Нет. Ведь что Песочник от тебя ждёт? Ярости. Это читается во взгляде полном противоречий, зависти и наигранного, будто уже совершившегося, превосходства и победы. Индрит ждёт ярости Тьмы и выхода за рамки — поломать в самый последний момент контроль противоположной стороны и сослаться на ничью или на очередной раунд. Он подвёл черту этой ночью, а теперь лишь разыгрывает спектакль. Хотя все пошло изначально не по его плану. Королю Кошмаров, сменившему ни одно тысячелетие, понятно в этом отчаянном, слишком грубом, плане всё. От изначальной цели под шум бунта избавиться от мешающего фактора — его Джека, и до того, как после, всё обыграть себе на пользу, получив в любом исходе время для победы или её саму. Во всем плане Светоч не учёл одного — Жемчужный не является обычным человеком. Только риски, которые он разрешил себе, решивши, что это последний виток нужно заканчивать ярко — стали для него фатальным проигрышем. Рэри вывел самого себя на чистую воду, пусть и считает, что ещё может отойти от смертельной волны, которая нахлынет в ближайшие минуты. От наслойки золотой сети по всему дворцу, до уничтожения магии защиты у каждого, кто носит браслеты — тем самым наплевав на прописанные при Игре Законы. Добавить же сюда подкуп своим особым зачарованным золотом наемников и их ордена — ещё одна ошибка. Равно ли он считал, что никто ничего не узнает? Или верил, что все следы его магии смогут развеется до появления Короля? И опять-таки — Джек. Его нежелание мирится с жестокой несправедливостью, его смелое отставание своей свободы, его призыв Баланса и Магии… Лишь благодаря скоротечности и силе его слов, разрушивших золотую сеть, Питч смог почувствовать страх мальчишки и вернуться в то же мгновение; явится со своими тенями до того, как все доказательства вмешательства Света исчезнут. Теперь же осталось последнее — довести всё до конца спокойно и максимально дипломатично, ни намёком не переступая грань самому. Проще было бы всё-таки вырезать ещё тогда… — здраво шепчет Тьма внутри, отчего Кромешник усмехается в тишине, однако не поддается глубинному голоду. Он чуть склоняется голову в бок, измываясь своим превосходством и тишиной над представителями Светлой стороны. И незаметно для них поведя когтями в сторону сидящего у него в ногах Снежного, накидывает плащ из Тьмы на того. Скоро всё это закончится, и он сможет забрать мальчишку туда, где никакой Свет не доберется. Но пока Джеку нужно потерпеть, успокаиваясь и согреваясь под слоями ластящейся обещающей спокойствие Тьмы. И кажется Жемчужный это понимает, ещё ни слово не сказав; он просто рядом и даже не смотрит в сторону лестниц, низко опустив голову, и все ещё дрожащими пальцами натягивая черное полотно на себя как можно сильнее, кутаясь в любимую темноту. — Только вот... — начинает Кромешник, поднимая взор на Индрита, — ...Ты забыл, это моя Империя. И по законам — они принадлежат мне. Он — мой именованный Жемчужный — принадлежит мне. А по-твоему прямому приказу в эту ночь, с довеском золота снов, было убито более тридцати подданных, вдобавок несколько представителей Иррет, слуг… Главное то, что ты посмел заказать моего неприкосновенного. Ты перешёл рубеж. Однако, зная насколько ты жаден, я предоставлю большее доказательств, как Свет в обход правилам, пытался перевесить чашу на свою сторону. Ты, мой недруг, — Хранитель Снов, ещё не понял, что это лишь начало? Питч опасно ухмыляется, сдерживая оскал, а Тьма медленно, ползучими жгутиками расстилаясь все дальше, множиться неумолимо, своей чернотой скапливается по кругу от Короля Кошмаров и Жемчужного у его ног. Демонстрация своей силы и уверенности — своего изначального статуса Хозяина и Властителя, что по законам владеет всей это землей и Империей, когда-то лишь из своей скуки согласившись на Пари... И то, что показательно применив свою силу, магия Баланса не реагирует на Тьму, лишь подтверждает — Свет оборвал свою часть договора. — Ты забыл, кто пред тобой, раз решил не скрывать свои следы, и быть уверенным, что я не почую твой золотой песок на своих печатях? — Кромешник достает ещё одно доказательство, впрочем из-за которого и отсутствовал всё это время. Мужчина вытягивает правую руку и раскрывает когтистые пальцы, и на его ладони, зависнув в воздухе, шарик из черноты раскрывается исчезающими лепестками. До конца. Пока не обнажает из теней сохраненные песочные ленты, искрящиеся слабым светом и золотыми переливами. Магия Песочника, освобожденная из временного плена теней, так же своеобразна и разумна, как и Тьма; она, почуявши своего Хозяина, тут же переливами световых вспышек устремляется к Хранителю Снов, под немые не верящие взгляды Никласа и Стера. Сам же Светоч, явно просчитавшись, лишь дергается как от удара, когда его родная сила наконец достигает его левой руки и вливается в общий поток, блеснув в последний раз ярким золотом. — Светлейший! — Индрит, объяснись! — Рявкают одновременно Вериор и Стер. Они возмущенные, до глубины души оскорбленные, переводят осуждающие взгляды на своего Главу. Однако где-то в глубине души, знавшие, что так и будет, что подлог раскроется, а хуже того — Санд не будет ни объясняться с ними, не оправдываться. Он все решил без них. А Пари давным-давно благодаря лености и лояльности от Рое не зависело. Но признаваться никто из них в этом не будет, проще напускное возмущение и крики, выставляя намеренно себя дураками. Лезь между молотом и наковальней у уставших, давно желающих на покой, Хранителей нет никакого желания. — Ну и это ещё не все. — Питч знает, как их позиции, так и не ждет, что Индрит скажет хоть что-то в свое оправдание. И Кромешник лишь наблюдает за последним спектаклем на эту ночь — маска доброжелательности так и трескается на извечно гладком лице Рэри. Потому… последний черный гвоздь в крышку гроба Света Король Кошмаров решает забить очередным щёлком пальцев. Из клубков умной темноты, скопившейся живыми волнами по мрамору — почти в кругу между ним, лестницей и недалеко присутствующим Луноликим, — формируется большое круглое пространство, которое спустя неполную минуту превращается в полноценный теневой портал. — Признаться, даже во время войны, я бы не подумал, что ты пойдешь на такую ублюдочную низость. Однако, ты «приятно» удивил. — Ухмылка Кромешника, хищная и злая, совпадает с тем, как напускная уверенность наконец острыми осколками осознания разлетается на лице Рэри, и того перекашивает в момент от вида Феи, что просачивается живая через теневой портал. Хранительница Садов потрепанная и раненная: её лицо, шея и оголенные участки рук в многочисленных мелких порезах и ушибах, и держится она за живот, прикрывая левой рукой самую значительную всё ещё кровящую рану, однако стоит на ногах твердо и уверено. Ей некогда осматривать обстановку творящуюся вокруг, пусть по своим нитям Туф чувствует, как посмели исказить дворец и её личную защиту, а еще почти восемь десятков смертей. Её бы скрутило от боли и отвращения всего что она чувствует в родных стенах, да только девушке не до того. Фея интуитивно чувствуя присутствие светлых, сразу поворачивается к лестницам, устремляя холодный взгляд на Индрита и его помощников. — А побыстрее было нельзя?! — Злобно шипя, идеально тем копируя тональность Тёмного, спрашивает Туф у него же, пока взгляд её, горящий аметистовой бурей, направлен так же на Рэри. И видят все силы — видит Баланс — ей бы хотелось, очень хотелось, прямо сейчас выпотрошить его холеное пухлое, светящееся золотом, тело. Так, чтобы его душонку в Тартар сбросило, а шкуру после отдать в виде поломойной тряпки каким-нибудь рабам. — Заканчивал с третьей ловушкой и думал тебя забрать, когда понял, что барьер был наложен на весь дворец, однако внезапно и, что куда важнее, незапланированно треснул, — спокойно отвечает Кромешник, и в его голосе нет ни спешки, ни оправдания, лишь сухая констатация, за которой угадывается куда большее, чем он позволяет себе озвучить. — Надо же, Светоч извернулся змеёй, дабы ещё и сети накинуть на половину Неатона… — цедит девушка, и в её голосе не остаётся ни крупицы того выверенного, холодного спокойствия, которому она училась годами, будучи Анэш Зу Иррет. Потому что сейчас перед ними вернувшись из ледяной жестокой бездны ущелья, стоит не дипломатичная Хранительница Садов, а существо, доведённое до предела — существо по своей природе тёмное, мстительное, у которого посмели когда-то забрать самое ценное и дорогое. Посмели скрывать, а после играть на их трупах так, чтобы она повелась, играя по чужим правилам. Туоф уже даже нет сил оплакивать и вспоминать — желание мстить и прижать к ногтю, раздавив, как мерзких клопов, перевешивает горе и скорбь, вновь поднявшуюся из глубин глубоко израненной души. И отказывать себе в таком удовольствии Фея не собирается. Она, не отрывая взгляда от Рэри, медленно достаёт из разорванного рукава уцелевшую склянку на цепочке. И та, зажатая в пальцах, вспыхивает так ярко, что даже сквозь общий мрак становится отчётливо видно, как внутри клубятся золотые нити магии Песочника, превращая всю колбу в расписные узоры печатей — те самые, которыми он опутал её, лишив воли и утянув в ущелье, рассчитывая, что оттуда она уже не выберется. — Данной мне силой и магией я, как сторона Тьмы, подтверждаю факт нарушения пари: объявивший себя Светочем — Хранитель Снов — перешёл черту, применив собственную силу ради ускорения победы стороны Света. В обход установленным правилам и законам Империи, в обход договору, которому более четырёх веков. — Её голос становится ровным, почти церемониальным, но от этого не менее жёстким. — Ты вмешался лично своей магией, следовательно правилам договора — ты проиграл. «Ты должна быть мертва!» — Всплывает над головой Песочника резкими, ломаными знаками, и хотя внешне его лицо остаётся безупречной маской, лишённой эмоций, напряжение в самой структуре его магии выдает больше, чем любые слова. — О, не-е-ет… — Фея подходит близко, медленно по ступеням вверх, не разрывая контакта взглядов, и когда ровняется с Рэри, холодно повторяет, чеканя каждое слово: — Ты проиграл, представитель Света. Ты проиграл Пари ещё двести лет назад, когда выловил моих девочек и каждую жестоко усыпил, заморив голодом. — Туоф наклоняется близко к его лицу, не скрытая горькой усмешки и боли в горящих глазах, — Ты думаешь я не знала, когда ты посылал ко мне Стера, что они уже мертвы? Ты действительно переоцениваешь себя, с непомерным эго считая, что нет никого умнее тебя, хитрее, быстрее на сообразительность и мудрость… Лишь ты можешь каждую партию разыграть по нотам, притворяясь лишь зрителем? — Предательнице ли это говорить!? — Применяет последний козырь Золотой Человечек, складывая руки на груди, будто это может внушить больше уверенности его словам. — Глупый Светоч… Я его не передавала. — Шепчет взбешенная до крайней точки Фея, однако находит в себе силы и изумится такой близорукости того, кто мнит себя великим стратегом, — С самого начала, как вы решили измываться над правилами... Ещё два года тому назад, я всё ждала, когда же ты выкинешь это подлый ход, задев меня за самое живое… Ты, видимо, забыл, как и эти два идиота позади тебя, я — третья по силе, и лучшая, когда дело доходит до тайн. Я очень хороший шпион и убийца, Сэнд… И прежде чем похищать и усыплять моих любимых крох, тебе стоило вспомнить это. А ныне... — Туоф склоняется близко к его лицу, и её слова переходят в свистящий опасный шепот, наполненый холодной злобой. — Я дождусь того момента, когда после Пари тебя предадут забвению, и твои силы будет зависеть лишь от веры тех «жалких смертных», которых ты терпеть не можешь, Сэнди… Я дождусь того момента. Так и знай. И после — я лично приду за тобой. Туф выпрямляется, и в её взгляде появляется холодная, мрачная решимость и собственное видение будущего. Она не боится до последнего смотреть в холодные, ставшие почти прозрачными, глаза Индрита — его сочащаяся ядом злоба её не задевает. Фея знает весь строгий, но и в магии простой последовательный список, которые применяют при свидетельствовании, когда одна из сторон нарушила Игру. Раненная и вымотанная до предела, с силами что сейчас более похожа не смертную, Туоф делает шаг назад ровно и гордо, и её голос вновь приобретает формальную, почти ритуальную чёткость: — Итак. Три доказательства представлены, но даже одного было бы достаточно, чтобы Магия приняла решение. За сим я, как свидетель и участник, как сторона, подписавшая Пари, как сторона Тьмы, прошу и объявляю о нарушении Светом правил и законов данного и подписанного четыреста лет назад Договора. И коль это так, а Свет привел свою силу в исполнение, нарушив правила, я не лишаюсь своей магии. И под недовольное молчание Светлых, Фея демонстративно зажигает на кончике пальца огонёк фиолетового пламени, и тот вспыхивает ярче, чем следовало бы, а затем от него, словно от сердца, расходится сеть тончайших фиолетовых и серебристых искр, которые, разрастаясь, уносятся за пределы зала, расползаясь по миру едва уловимыми вспышками энергии, закрепляя сказанное не словами — законом самой Магии. Вот и закончена Игра длящаяся четыреста лет. Так кроваво, так бессмысленно и так глупо одним единственным напыщенным идиотом. — думает в сердцах вымотанная Туоф. Она знает что это лишь первая ступень и формальность ля свидетельствования глобальным силам — флажок, что правила были нарушены и сторона проиграла. Впереди многое что еще предстоит. Однако все равно это конец. И в то же время начало. Стоящий позади молча Тёмный предоставил ей, как и обещал, первой зафиксировать провал Света и пустить по миру волну расторжения договора. С другой стороны, хорошо что это делает не он сам... Ей не нужно оборачиваться, чтобы засвидетельствовать мрачную, слишком тихую и от этого ещё более опасную ауру Владыки Тьмы. Его ярость, так и не улегшаяся, его архаичное нутро взбешенной Тьмы, у которой вновь посмели отобрать самое ценное... Хранительница, хмыкнув про себя, прекрасно понимает его молчание и некое бездействие в вопросе свидетельствование сторон. Не сейчас Тьме выражать свою силу и сторону, не смотря на то, что он победитель. Ярость перевесит, опять же. Да и... Девушка оборачивается через плечо, кидает оценивающий беглый взгляд на черноту вокруг Кромешника, на мальчишку у его ног и понимает, что дальше она всё будет делать сама, если конечно не хочет видеть руины Империи и половины мира в ближайшие часы следом. «Иди», — Анэш едва заметно кивает Питчу, этим коротким жестом обозначая, что с ней всё будет в порядке, что она выдержит и закончит начатое, а потому нет нужды ему здесь оставаться. И Тёмный, не прибегая к излишней, давящей демонстрации своей силы, не позволяя Тьме разрастись в более разрушительное голодное нечто, лишь мягко, почти неощутимо окутывает Жемчужного, забирая его с собой, моментально растворяясь вместе с ним в тенях так, словно их здесь и не было, оставляя после лишь тяжёлое ощущение присутствия самой черноты. Светоч же, наблюдая за этим, криво улыбается — не столько уверенно, сколько упрямо, цепляясь за остатки контроля — и, словно отказываясь признавать очевидное, холодно окликает мысленно спускающуюся вниз по лестнице Фею: «Ты ведь знаешь правила, Анэш Зу Иррет… До финала подписи ещё остаётся три месяца, а значит, формально... Я всё ещё не являюсь проигравшей стороной, и эта партия для нас всех не окончена.» Однако уже в следующую секунду, делая вид, что слова его, как и прежде, сильны и напитаны властью, забывая о произошедшем сегодня, Рэри предпринимает попытку изменить пространство дворца. Привычным усилием воли перекроить реальность под себя и стереть следы хаоса — вернуть порядок так, как ему заблагорассудиться, применив магию золотого песка. И всё идет не так как прежде в первые мгновение, как только Светоч поднимает руку, дабы начать творить. Он не может ни убрать пепел, рассыпавшийся там, где пала его золотая стража, ни скрыть кровавое месиво, в котором, захлёбываясь в собственных криках и конвульсиях, умирает его переводчик перепуганный до смерти. Это — не временная его заминка, не случайный срыв силы, а глухое, упрямое сопротивление самой ткани мира и Баланса, отказывающегося подчиняться. И именно это, куда сильнее любых слов и обвинений, заставляет Песочника остановиться. Заставляет впервые по-настоящему задуматься, осознать масштабы сотворенного и, наконец, побледнеть. Его последователи, верно стоящие на стороне Света столько веков, не могут этого не заметить: Вериор, с явным раздражением и горечью, сплёвывает в сторону, будто всё произошедшее обернулось бессмысленной тратой сил и времени, и, не говоря ни слова, разворачивается, уходя прочь. Стер же остаётся на месте лишь на мгновение дольше, опустив взгляд в пол, словно пытаясь собрать в голове обломки происходящего, прежде чем молча следует за седым другом, погружённый в собственные тяжёлые мысли. Разочарование, явственно написанное на их лицах, ещё сильнее выбивает из мягкой колеи того, у кого всегда все шло идеально. Анэш же, наблюдая за этой показательной беспомощностью, лишь хрипло, криво смеется, и в её смехе нет ни радости, ни нужного облегчения — одна усталость, боль и кусочек злого удовлетворения от того, что всё наконец названо своими именами, несмотря на её собственное израненное, истощённое состояние. Не тратя больше ни секунды на пустые разговоры или обращение на стоящего молчаливым бледным памятником саму себе Индрита, она берёт ситуацию во дворце свои руки. Туф лишь мельком окидывает внимательным взглядом Луноликого и четко оценивает, что даже от него сейчас ни толку, ни ясной разумности она не дождется. Ставшая вновь лишь Анэш — она призывает подчинённых, отдаёт чёткие, жёсткие распоряжения, объявляя, что отныне дворец переходит под контроль законного Императора, и что именно она, как Хранительница Садов, берёт на себя ответственность за всё, что осталось после этой ночи — за уборку, за очищение, за восстановление порядка из той мерзкой, кровавой каши, в которую превратили это место. Она же организует поиски сбежавших — воров, рабов и тех продажных стражей, кто ещё надеется скрыться — и, что куда важнее, берёт на себя заботу о пострадавших, а так же за проводы погибших мальчиков, не позволяя их смерти раствориться в безликом хаосе произошедшего, который решил устроить Рэри. А сам Светоч остаётся стоять на площадке один: погибший от разрыва сердца подчинённый его не волнует, так же, как и окативший его нечитаемым взглядом Лунный. Белоликий паршивец, не смотря на свое состояние, так же гордо и ровно покидает разгромленный коридор спустя ещё минуту, направляясь в ту же сторону что и Анэш, видимо уходящий зализывать свои раны. На изумление всей удачной ночи, утро выдалось не тем, которое он представлял ещё пару часов назад, и Песочник усиленно ищет в своем плане крупицу — нестыковку, где все пошло не так и правда ли то, что готовившийся выиграть Пари, ныне он оказался в проигравших. Он всё ещё не в силах до конца принять очевидное. Сжав губы в тонкую, побелевшую полоску, Санд медленно осознаёт, что именно он стал тем, кто нарушил Баланс, и что теперь само слово Тьмы, равно как и её сила, обретают куда больший вес, чем прежде. А он просчитался… И в чем — заигравшись? Применив слишком много ходов там, где требовалась точность, а не избыточность? Не учел какую-то из пешек? Почему? Однако любой ответ перекрывается догмой — теперь, как бы ни сложилась дальнейшая партия, как бы ни пытался он вывернуть её в свою пользу — сегодня, в этой точке, Свет проиграл Тьме. И этот проигрыш — уже не отыграть и не откатить назад. Официально, да, у него остаётся время, остаётся возможность довести игру до конца, соблюсти форму, завершить всё «красиво», как того требуют правила. Но это уже не меняет сути. И потому, когда Песочник наконец поднимает взгляд, в нём нет прежней мягкости — лишь уязвленная и затаённая злоба, медленно сгущающаяся в нечто куда более опасное и низменное. Ведь Свет подчинен лишь ему, и его власть должна протираться на эти земли и на весь мир! Я отниму у тебя всё, чего ты добивался эти сотни лет… Тьма, — мысленно сулит Индрит, и каждое слово ложится тяжёлым, липким следом блеклого золота в воздухе. — Отниму самое дорогое и искалечу всё, что для тебя имеет ценность. Ты добьёшься моего официального признания поражения… — его губы кривятся в неприятной, тянущейся улыбке, — ...Только вот, какой ценой? Хранитель Снов медленно потирает пухлые пальцы, словно уже перебирая варианты будущих ходов, и, не дожидаясь ответа, разворачивается, уходя вглубь дворца, в свои покои, оставляя за собой предчувствие новой, куда более личной войны.