Тряпичное сердце

В соседнюю комнату приходит мужчина — Тилль чувствует это по тому, как скрипит там пол. Он слышит голос старшей сестры, непривычно умильный и приветливый — и от этого становится особенно страшно и неприятно. К тому, что следует дальше, Тилль не прислушивается, изо всех сил вжимаясь в матрас и стараясь спрятаться под одеялом — не дай бог сюда зайдёт мужчина. Опасаясь этого, сестра каждый вечер запирала восьмилетнего брата, но никто из её гостей не интересовался, что происходило в той комнате. Потому что мужчины эти приходили только за одним. Однако же Тилль всё равно боялся — и сестры, и мужчин, неизменно страшных и разных. Тилль, рано лишившийся родителей, о любви имел лишь смутное воспоминание, и чтобы не оставаться одному в эти страшные ночи, сделал себе игрушку, которую назвал Кристианом. Ворох тряпок с криво пришитыми голубыми пуговицами был его лучшим другом и спасением. Тилль говорил с ним, чтобы не слушать, как за тонкой стеной мужчина делает что-то с сестрой до такой степени, что та кричит и часто дышит. Кристиана приходилось прятать под подушкой — сестра отчего-то ненавидела эту куклу, а лишиться её Тилль бы ни за что не хотел. — Всё хорошо, — пробормотал он, поглаживая лежащего рядом с подушкой Кристиана. Тряпичный друг молча смотрел на Тилля блестящими пуговицами, и если от этого взгляда иному человеку становилось страшно, то Тилль считал Кристиана самым замечательным. Он помнил, как совсем недавно, тайком от сестры, стащил её нитки, и, исколов все пальцы, попытался сшить человечка. Тилль боялся дурного результата и старался, хотя руки ныли от непривычной работы. Кристиан на человека не был похож, но, пришив пуговицы на месте глаз, Тилль осторожно поцеловал новообретенного друга, как это делала мать, укладывая его в этой же комнате. Кристиан легко умещался в ладони и был тёплым от взволнованного дыхания Тилля. — Он скоро уйдёт, — попытался успокоить куклу мальчик, укладывая голову рядом с головой Кристиана. У куклы не было ни рта, ни волос — просто мешок, набитый тряпками. Но Тилль знал — под непритязательной оболочкой самое доброе и понимающее сердце. Обладая нежным характером, доставшимся от матери, Тилль часто целовал куклу, хотя и назвал друга мужским именем. Мальчик не знал, как выглядел бы Кристиан, если бы был человеком, но знал, что любит куклу не за внешность. Днём, когда сестра уходила, Тилль выбирался из комнаты, и, разделив с Кристианом нехитрый завтрак, зарывался в огромный платяной шкаф, который сестра всё никак не решалась продать. Там было много старых, никому не нужных уже вещей и безделушек — пуговицы, рассыпающиеся от дыхания кружева, шёлковые шарфики — из них Тилль мастерил новых кукол, которых раздавал соседским детям. Нелюдимый мальчик отличался на удивление доброй и щедрой душой — и соседи, чьих детей он радовал, невольно полюбили и его. Несмотря на то, что на одну куклу уходил целый день, Тилль не отступал, стараясь, чтобы его человечки были как можно больше похожи на людей. В попытке поймать необходимое для этого совершенство конструкции, он наблюдал за людьми, их лицами и движениями. На колоритные типажи их деревня не была богата, и потому куклы Тилля походили на его односельчан — крупных неуклюжих людей. Мальчику было не с кем посоветоваться, и Тиллю приходилось учиться на собственных ошибках, часто впустую тратить ткань и нитки. С каждой новой куклой расставаться было больно — в созданий Тилль невольно вкладывал кусочек своего сердца. Играть в куклы Тилль не умел и больше любовался ими, отчего в будущем уделял больше внимания красоте, а не долговечности. Сестра не знала о его странном увлечении — во всяком случае, Тилль на это надеялся, когда прятал кукол под кроватью. Доставал он их только ночью, чтобы за игрой переждать то время, когда сестра работала. Утром же Тилль собирал кукол в мешок, с которым ходил в школу, и по дороге раздавал их знакомым детям. Дорога в школу была длинная, детей у односельчан было много, и потому после школы, Тилль всегда находил себе занятие. Он не знал, чем радуют себя городские дети, но невольно стыдился своего увлечения, по ночам высказывая свои страхи Кристиану. В школе Тилль дружил с одним учителем, который единственный интересовался им, видя в хмуром мальчишке одарённого человека. Учитель этот видел, как на переменах Тилль мрачно суёт одноклассницам своих кукол, и заинтересовался этим развлечением, не свойственным для мужчины. Тилль показывал кукол неохотно, краснел и мялся, не веря, что кто-то видит что-то любопытное в нехитрых изделиях. Учитель осторожно брал кукол, разглядывая их с видом ценителя искусства. Кристиана Тилль не решился показывать, потому что тот был всё ещё некрасив. И, исподлобья глядя на учителя, понял, что Кристиан должен выглядеть именно так, как этот высокий тонкий мужчина в больших роговых очках. — Это талант, — заключил учитель, отпуская Тилля после уроков. — Такое редко встречается. Советую тебе делать их чаще, потому что искусство кукольника очень древнее. Правда, в этом искусстве нужны хорошие материалы — в этом захолустье их достать непросто. Тилль ушёл от него смущенный, но твёрдый в том, что в его умения верят. Мальчик не признавался себе, что создавал кукол не для чужой радости, а для того, что было причиной интереса настоящего кукольника — процесс поиска совершенной формы, которая могла бы превзойти человеческую в гибкости и изяществе. С одной стороны, это было даже кощунство, но с другой —настоящее искусство. Которым Тилль мог заниматься спокойно, ведь никто из его окружения не верил, что его большие руки чернорабочего способны сотворить что-то красивое. — Ты понимаешь, что теперь я могу стать настоящим кукольником? — Вопрошал десятилетний Тилль у Кристиана, безмолвно глядящего голубыми пуговицами. — Какими красивыми я мог бы их сделать! — восторженно зашептал мальчик, но узкое лицо его под лохматыми чёрными волосами стало грустным так же внезапно, как и оживилось. — Вот только если бы я мог научить тебя говорить... Он замолчал, взяв Кристиана на руки, и осторожно поцеловал тряпичное лицо — туда, где должны были быть губы. И бережно отложил куклу, загоревшись странным и пугающим желанием. С тех пор при каждой возможности Тилль загадывал одно-единственное желание. Смотрел ли он в августе на ночное небо, когда Земля проходит через пояс метеоритов. Подвешивал ли чулок на камин, ожидая прихода Вайхнахтсманна. Бросал ли монетки в городской фонтан, когда был там вместе с сестрой — Тилль думал только об одном. И, садясь вечером за очередную куклу, тихо говорил с Кристианом. Но тот молча смотрел, как Тилль со сноровкой белошвейки пришивает тряпичным людям руки и ноги, глаза и волосы. Мальчик жалел, что из-за отсутствия качественных ниток и тканей не может воплотить свои замыслы — и потому мечтал скорее уехать из деревни, чтобы в городе стать подмастерьем в магазине игрушек, а потом может и самому продавать их. Все эти мечты он доверял Кристиану, нежно гладя его исколотыми пальцами, но всё равно чувствовал себя невероятно одиноким. Как бы он ни молился, Кристиан всё равно молчал, словно коря своего автора за то, что тот не может дать ему сердце. И, искупая этот недостаток, Тилль старательно исправлял Кристиана, невольно придавая ему черты школьного учителя. Кристиан стал тонким и длинным, обзавёлся тёмными волосами и узким ртом, но чего-то ему всё равно не хватало. Но приходя домой, он всё равно прятался в своей комнате, слушая, как ходят и грубо командуют за дверью мужчины. И когда с запруженного тучами неба лилась вода, и что-то страшно гремело и стучало в громоотводе, Тилль прятался, прижимая к себе Кристиана, и зажимал уши, чтобы не слышать, как вскрикивает и стонет сестра, будто её бьют. Он хотел помочь ей, хотя и не любил сестру. Но выходить из комнаты было строго запрещено, отчего Тилль мучался, дожидаясь, когда стихнет возня. В последнюю свою ночь пребывания в деревне он слышал глухие звуки ударов — и ничего больше, только молчание. От этого было ещё страшнее, и Тилль мог только шептать что-то успокаивающее кукле, жалея, что не может выбежать, закричать, позвать на помощь. Он чувствовал, что ночью произошло нечто жуткое, что даже не хотелось представлять. И утром, когда сестра не открыла дверь, Тилль всё понял — и давясь брызнувшими от страха слезами, прыгнул в окно. Он не смотрел в замочную скважину, зная, что убитая сестра лежит там, похожая на растерзанную, порванную куклу. Убитую куклу. Лишившись сестры, Тилль ушёл из деревни. Ему было пятнадцать лет, и куклам Тилль давно потерял счёт. Игрушки он раздал по доброте души и не жалел о них. Лишь Кристиан был неотлучно с ним рядом, и его Тилль неустанно исправлял, пытаясь найти то, чего он не видел на земле. Когда ткань, заменявшая кожу, истлевала, Тилль пришивал новую. Перекраивал, резал, сшивал заново, коря себя за то, что причиняет боль любимому существу — но дряхлую начинку не решался менять. Вата была мышцами, обрезки ткани — кровью, хлопчатая бумага — лёгкими. Не было у Кристиана лишь сердца, отчего на все слова Тилля он оставался безмолвным. А может, причина была в том, что юноша недостаточно его любил, считая его своим другом. И, глядя на молчаливое лицо игрушки — бледное, с пустыми глазами — знал, что теперь у него нет ничего, кроме этой куклы. Тилль не задумывался о том, что его могут посчитать сумасшедшим — он хотел делать игрушки, ничего больше. И потому, не раздумывая, отправился в город. В столицу Тилль приехал с мотком ниток и ворохом тряпок, крепко сжав Кристиана в потной руке. Город шумел и пугал, но Тилль лишь с любопытством оглядывался, зная, что будет одиноким и здесь. Огромные витрины и вывески не интересовали его — Тилль упорно шёл по каменной дороге, ища магазин игрушек. К вечеру, когда высоко в небе расплылись жёлтые пятна фонарей, Тилль нашёл обетованное место. За громадным стеклом пестрели куклы в ярких блестящих нарядах, глянцевые переводные картинки, бархатные медведи — целое сказочное царство, перед которым он застыл в немом восторге. Собственные создания в этот момент показались ему некрасивыми и неуклюжими, как деревня, откуда пришёл Тилль. Прижав нос к стеклу, он пытался всмотреться вглубь магазина. Продавец уже собирался уходить — судя по тому, как деловито поправлял игрушки на полках. Заговаривать с ним Тилль боялся, но и ночевать на улице тоже не хотел — к тому же у него не было никаких средств к существованию. И, недолго помявшись, толкнул стеклянную дверь, сжимая спрятанного за пазухой Кристиана. Горожанин в лице продавца игрушек оказался далеко не так приветлив, как школьный учитель — Тилль, и без того робкий, совсем испугался его. Страшно стыдясь, осторожно показал своих кукол — и после пристального разглядывания снисходительным кивком получил разрешение остаться в магазине. Проведя беспокойную ночь среди прекрасных созданий из фарфора, гуттаперчи и шёлка, Тилль ещё больше укрепился в своей мечте. И, оглядывая едва видное в темноте великолепие, взмолился о том, чтобы Кристиан заговорил. И Господь услышал его молитву — потому что из-за пазухи раздался тихий шёпот, похожий на шуршание ткани: — Спасибо. И радости Тилля в этот момент не было предела. Прошло много лет. У Тилля была своя мастерская, где он делал и плюшевые, и деревянные игрушки, но большее внимание отдавал куклам. Им Тилль не знал счета, понятия не имея, сколько тряпичных людей вышло из его рук — сотня или тысяча. Стройными рядами стояли они на полках — дамы и кавалеры, знаменитости, герои сказок и легенд — аккуратные, в роскошных нарядах, необъяснимо притягательные. Много лет потребовалось Тиллю, чтобы найти идеальную форму, которая у всех вызывала одинаковое восхищение. Фарфор и шарниры вызывали у кукольника отвращение, и больше всего он экспериментировал с тканью и проволокой. Простые и при этом невероятно человечные куклы не требовали сложных средств, легко помещались в руке и не нуждались в тщательном уходе, хотя были так хороши, что покупатели боялись на них дышать. В ход шли самые лучшие кружева и ленты, а фасоны костюмов могли перенять портные — некоторые дамы даже просили Тилля перешить для них кукольные наряды, но шить на людей кукольник так и не научился. Игрушечные человечки казались ему гораздо ближе и понятней, чем люди, хотя за ними большую часть времени Тилль наблюдал, ища моделей для кукол. И хотя за все эти годы у него не появилось ни семьи, ни подруги, тряпичные женщины выходили у него мягкими и упругими, как настоящие. Случалось, к нему даже приходили такие же одинокие люди, чтобы купить себе друга или подругу — один мужчина даже попросил Тилля сделать портрет своей умершей жены. Тилль брался и за такую работу, понимая, что не он один любит кукол. Но на такое чувство, как Тилль, никто из его покупателей, гнавшихся за красивой оболочкой, не был способен. Все эти годы Тилль провел рядом с Кристианом, который порядком изменился — ткань истлевала, и рано или поздно куклу приходилось заново перешивать и перетряхивать. Потому Кристиан не был мешком тряпок, как в начале своей жизни — Тилль сделал ему изящный скелет из проволоки, улыбку из белоснежного бисера и шелковое сердце, и теперь Кристиана было бы сложно отличить от человека, не будь он размером с кошку. В память о школьном учителе Тилль сделал Кристиану очки с настоящими стёклами, не зная, как это у него получилось. Он шил для Кристиана лучшую одежду — и тряпичный человек благодарил его за это самой приятной беседой. Тилль говорил с ним без конца, боясь, что то "спасибо" в магазине могло ему показаться — но Кристиан действительно говорил, улыбаясь вышитым ртом. Он был единственным другом и советником Тилля — бывало, они даже спорили, и если бы Тилль жил в большом доме рядом с множеством людей, его бы давно признали за сумасшедшего. Кристиан говорил очень тихо, и Тиллю приходилось всё время быть рядом, чтобы разобрать каждое его слово. В общественные места Тилль опасался его брать, хотя ни минуты не представлял без общества лучшего друга. Долгими вечерами он мог сидеть с Кристианом возле камина, поглаживая его волосы и любуясь тем, как огонь играет в стёклах очков. Тилль разделял с ним постель, нежно укрывая куклу одеялом и заботился о Кристиане так, что многие родители могли бы у него поучиться. И за разговором Кристиан признавался ему, что жалеет о невозможности отплатить за заботу. Ведь каждое утро Тилль аккуратно натягивал на тряпичные ноги вязаные чулки, расчесывал длинные волосы, застегивал рубашку и подпоясывал штанишки — несмотря на гибкий скелет, двигаться Кристиан не мог, послушный лишь движениям хозяина. И большого труда ему стоило улыбаться, когда Тилль осторожно распарывал истлевшую кожицу, чтобы заменить набивку. Кристиан чувствовать не умел, но ощущения Тилля передавались ему, и первое время кукле было страшно от той полноты чувств, которые испытывают люди. Однако нежные признания, нашептываемые Тиллем между поцелуями, стоили того. Тилль, сам себе не признаваясь, любил Кристиана больше всего на свете — и будь его воля, он бы оживил игрушку, чтобы полюбить её по-настоящему. Но Кристиан не знал секрета о жизни, хотя ночью, когда спал весь мир, тряпичный человек командовал другими куклами, которые ходили и танцевали, пытаясь играть в людей. Кристиан довольно скоро открыл в себе это умение и рассказал о нём о Тиллю, несказанно его удивив. И вправду — зрелище танцующих кукол было страшным и невероятно красивым одновременно. Тилль хотел бы узнать, как заставить их двигаться, чтобы обрадовать покупателей ещё больше — но куклы оживали только ночью, а днём оставались неподвижны, издевательски улыбаясь Тиллю вышитыми ртами. В распоряжении Тилля были ненавистные ему шарниры и металлические механизмы, больше подходящие для машин, чем для нежных шёлковых и батистовых тел. Кристиан думал, что все попытки Тилля оживить кукол направлены лишь на получение денег, и потому на все расспросы отмалчивался. Но Тилля интересовало другое, что он в прямом смысле пытался вытрясти из Кристиана. На свою беду, Тилль сделал кукле острый язычок, и не мог одержать победы в споре. А поговорить Кристиан любил — ведь для него, не имевшего возможности двигаться, это было единственным развлечением. А обрести подвижность Кристиан хотел больше, чем что бы то ни было. Однако же в ответ на эту просьбу Тилль непреклонно молчал, хотя потакал Кристиану во всём остальном. — Послушай, — завёл Кристиан в очередной раз разговор о движении. — За что ты так не любишь шарниры? Это ведь простая конструкция, ты можешь сообразить её и сам — бусины, соединяющиеся детали — я бы с удовольствием побыл твоей моделью. Тилль мрачно смотрел на него из-под густых бровей, понимая, что Кристиан прав. Но соглашаться с ним не хотел, пристально глядя в голубые миндалинки вышитых глаз. — Разве тебе не жаль меня? — продолжал Кристиан, глядя на Тилля немного снизу вверх, и в этот момент хозяин казался ему особенно огромным. Широкие плечи перекрывали пол-комнаты, а поры на мрачном лице казались глубокими, как лунные кратеры. — Ведь я не могу пошевельнуться, чтобы обнять тебя, хотя часто изнемогаю от желания протянуть к тебе руки. Ты сделал мне пальцы, чтобы я имел возможность помогать тебе в работе — но я не могу двинуть ни одним. Ты же любишь меня, Тилль — так как же сердце позволяет тебе так обращаться со мной?! В другом случае Тилль поспешил бы его успокоить и заверить в своей любви. Но так как похожие разговоры он переживал не первый раз, кукольник лишь зло молчал в ответ на отчаянные призывы любимой игрушки. Да, он любил Кристиана как человека, но понимал, что не в его власти вселить в куклу жизнь. Упорство Кристиана пугало, и иногда Тилль начинал страшиться его, как и многих своих созданий. — Ты не любишь меня, да? — прошелестел Кристиан дрожащим голосом. И если бы он был человеком, из голубых глаз пролились бы слёзы. — Люблю, — буркнул Тилль, тяжело поднимаясь. И всякий, кто слышал бы это, был бы твёрдо уверен в том, что это звучало неубедительно. Как ложь. — Нет! — Кристиану пришлось сделать усилие, чтобы крикнуть. — Любящий не станет так говорить! Любящий давно бы подарил мне возможность двигаться! Тилль резко обернулся, и вид Кристиана, с его аккуратным пробором и ровными стежками на ногах, показался кукольнику ненавистным. Словно не было всех лет, проведённых бок о бок. Словно это не с Кристианом он говорил по ночам и не его обнимал, будучи ребёнком. — Умолкни, или я зашью тебе рот! — Кристиан сжался от оглушающего крика, потому что прежде Тилль ни на кого не повышал голос. И действительно замолк, оскалив мелкие бисерные зубы. Тилль не сразу понял, что натворил. Он подумал, что оскорбленный Кристиан будет молчать до тех пор, пока они не помирятся, и осторожно взял куклу, боясь сжать слишком сильно и причинить боль. — Крис, прости, — выдавил он, хмуро и ожидающе глядя на вышитое лицо. Прежде ему ни у кого не приходилось просить прощения, и Тилль чувствовал себя очень неловко. Но Кристиан молчал, неподвижно лежа в его руках — как обычная кукла. На тряпичном лице не было ни одного признака жизни, и Тилль смотрел в пустые светлые глаза со страхом и болью, едва сдерживая слёзы. Собственное существование в этот момент показалось ему ничтожным и жалким, перед лицом умершей куколки. И чтобы не разрыдаться, Тилль со всем отчаянием принялся взывать к возлюбленному, словно мог этим вновь заставить его говорить. Он умолял его проснуться, осыпая поцелуями набитое ватой тельце и шепча самые нежные слова, которые мог придумать. И тут же принимался грубо трясти и ругать игрушку, находя в памяти грубости, услышанные на рынках и площадях. Он угрожал, обещая, что распорет Кристиана, а обрезки сожжет в камине — даже протянул руку к ножницам. Но Кристиан не отвечал ему, навсегда замкнувшись в молчании. Тилль выл и рыдал над тряпичным тельцем, как волк, лишившийся своей пары. Весь день он провел рядом с Кристианом, забыв об остальных куклах. Уже не сдерживая слёз, говорил с любимой игрушкой, обещая, что обязательно сделает ему подвижные руки и ноги — но в ответ не получал ничего, кроме молчания. А жить, каждый день наблюдая это немое, мёртвое лицо, казалось кукольнику невозможным. — Прости, — последний раз прижав Кристиана к сердцу, Тилль выдвинул ящик стола. Разгреб всякий мусор, и аккуратно, словно в гроб, уложил куклу. Долго стоял неподвижно, глядя в голубые глаза, смотревшие куда-то за его спину. И тихо задвинул ящик, дав себе обещание никогда не вспоминать об умершей кукле. Но не вспоминать не вышло. Тилль пытался работать над заказами и делать новых кукол, но всё валилось из рук, и мастер только зря тратил дорогие материалы. Все его мысли были о Кристиане, и Тилль едва совладал с желанием открыть ящик и любить игрушку даже такой — ведь любил он Кристиана в детстве, когда тот и на человека не был похож. У Тилля были другие куклы — много, больше полусотни — но все они казались Тиллю скучными и тупыми, хотя всех он создавал с одинаковой любовью. Теперь же он смотрел на них не иначе, как с ненавистью — и будь он более жестоким, то давно бы изрезал на куски эти хрупких созданий. Но Тилль таким не был — он старался выбросить из памяти неприятное воспоминание и работать, как раньше. И всё же без Кристиана, без его тихих слов, куклы выходили страшные и непрочные. Однажды, когда после ссоры прошёл месяц, более-менее оправившийся кукольник сидел над новой куклой, на которую пошли все обрезки, скопившиеся в мастерской. Ему оставалось несколько стежков, чтобы на круглом веснушчатом лице рыжей девчонки загорелись чёрные бусинки глаз — над лицами приходилось трудиться особенно аккуратно. Тилль шил эту куклу без вдохновения, чтобы отвлечься от воспоминаний о Кристиане. Но мысли об их долгих вечерних разговорах всё равно не давали кукольнику покоя, как бы тот ни пытался взять себя в руки. Кристиан был совсем рядом, в ящике стола, но Тилль боролся с собой, чтобы не доставать игрушку. Задумавшись, он бездумно ткнул длинную иглу в тельце куклы — туда, где у людей находится сердце. И в эту же секунду понял, что должна была испытать рыжая тряпичная девочка. Откинувшемуся на спинку стула Тиллю показалось, что его собственное сердце пронзили длинной острой иглой. Кукольник не думал о том, что это могло быть последствием сидячего образа жизни — ему казалось, что это было местью кукол, которые не смогли простить ему такого обращения с Кристианом. Но и Тилль теперь не мог попросить прощения за жестокие слова. Теряя сознание от пронзившей сердце боли, Тилль не знал, за что взяться. Руки беспомощно тянулись открыть ящик, где лежал Кристиан, снять трубку телефона и попросить о помощи — но могучее тело больше не повиновалось ему, и конечности лишь нелепо сгибались, как под руководством неумелого марионеточника. Тилль надеялся умереть и избавиться от этих душевных мук, связанных с Кристианом и куклами, которые с немым укором глядели на того, кто создал их. Он чувствовал, что лишаясь жизни, поступает жестоко по отношению к куклам — и не мог ничего с этим поделать. Не достав до телефона, кукольник тяжело упал на пол, и тёмное узкое лицо стало безжизненным, как у его созданий. Но Тилль не знал, что куклы могут чувствовать. И Кристиан, запертый в ящике, испытывал всё острее. Он слышал, как его любимый хозяин сдавленно зашипел, хватаясь за сердце; как заскрипел под ним стул; как тяжело он упал на деревянный пол... А потом была тишина. Неподвижная до ужаса. За время, проведённое в ящике, Кристиан над многим успел подумать, и многое понять — и хотя разум не мог простить Тиллю его грубых слов, комочек красного шелка на месте сердца рвался к помощи. Всем существом стремясь к хозяину, Кристиан пытался дергаться, надеясь силой воли разбудить онемевшие конечности. И если раньше он мог согнуть руку или ногу только при помощи Тилля, то сейчас тонкие проволочные пальцы сами собой сжались в кулаки. У Кристиана не было мышц, была только сила воли невероятная, которой он заставил себя перевернуться в тесном ящике и упереть руки в его торец, чтобы выбраться. Он чувствовал, как за время пребывания здесь набитое ватой тело отсырело и разбухло, как пожелтела заменявшая кожу ткань и разошлись швы в подмышках и паху — но упорно толкался, надеясь открыть ящик. С превеликим трудом он наконец-то выбрался на свет божий и увидел хозяина, неподвижно лежащего на полу. Бледный, в нелепой позе, он был похож на ту куклу, которая лежала на столе с иглой в сердце, и у Кристиана эта торчащая игла вызывала далеко не приятные ощущения. Он понял, что Тилль неспроста лежит так на полу — но как помочь ему, Кристиан догадался не сразу. Тряпичный человечек видел — любимый хозяин без сознания. Здесь нужно было вызвать врача, и Кристиан со страхом посмотрел на диск телефона. В круглых отверстиях чернели полустертые цифры. Кристиан неуверенно взглянул на свои руки — мягкие ладошки оканчивались проволочными пальцами, которые обтягивала крепкая ткань. Вечерами Тилль любил играть с его руками, сгибая их в кулачки, или, садясь за старинный органчик, делал вид, что играет с Кристианом в четыре руки. И если до этого Кристиан считал такую разминку для рук всего лишь развлечением, то сейчас упал на деревянную столешницу и пополз к телефону. Долго и упорно крутил диск, вспоминая, как редко делал это Тилль, и набрав номер скорой помощи, отчаянно прокричал в трубку тоненьким голоском: — Мне очень, очень плохо, приезжайте скорее! Он сам вздрогнул от звука своего голоса, успев отвыкнуть от этого бархатистого шёпота. Кристиан знал, что бессмысленно будет говорить от своего лица и вызывать лишние вопросы. Сообщая адрес, он всё кидал взгляд на Тилля, понимая, что видит его в последний раз. Кристиан бы хотел растормошить его, закричать и разбудить — но молча смотрел на смертельно бледного человека, боясь, что ничем не поможет ему. И когда угрожающего вида санитары приехали в маленький домик на окраине города, то не нашли никого, кроме потерявшего сознание Тилля и бесчисленного количества кукол, которые выглядели так, как будто знали что-то тёмное и важное. Кристиан лежал на столе рядом с рыжей девочкой, делая вид, что он такая же безвольная кукла, и не узнал, что пришедший в себя Тилль успел бросить на него взгляд перед тем, как лечь на носилки. Тилля увезли, и пыль на дороге от колес машины ещё нескоро улеглась. Кристиан до вечера лежал на столе, надеясь, что с Тиллем не случилось чего-то серьёзного. Но кукольник не вернулся и на завтрашний день. Куклы глядели на Кристиана с укором, будто это он был виноват в болезни хозяина. И Кристиан знал, что сердечный приступ Тилля имеет к нему самое прямое отношение. Но уже не мог попросить у хозяина прощения за свое надменное молчание. И потому ждал, долгие часы просиживая у порога — не покажется ли на горизонте знакомая фигура. Но Тилль не вернулся и неделю спустя. Кристиан во времени плохо ориентировался, но чувствовал, что хозяина нет уже слишком долго. И без Тилля было совсем одиноко. В раскрытом всем ветрам доме царил сквозняк, по комнате летала пыль, в умывальнике завелись мокрицы, а кровать отсырела — казалось, что никто здесь и не жил. — Ну всё. Он больше никогда не вернётся. — Тихо произнёс Кристиан однажды и почувствовал, как больно стало сердцу. Он бы хотел заплакать от тоски, но не мог, и страдал от этого. Кристиан в последний раз посмотрел за порог, на расстилавшееся вдали поле. Он слышал, как весело журчали над зелёной травой жаворонки, совсем далеко грохотали поезда, и плыли фиолетовые облака на красном предвечернем небе. Но шагнуть туда он не мог — в мире людей нет места кукле. Ему было жаль покидать этот странный и непонятный мир, но тоска по Тиллю была сильнее. И оставаться весь свой век в одиночестве Кристиан совсем не хотел. Он уже давно забыл и простил Тиллю тот разговор, но в самой глубине кукольной души сберегал надежду увидеть Тилля хоть ещё раз. Почему-то казалось, что у ожидания этого есть счастливый конец — но настрадавшийся Кристиан не хотел в него верить. — Я больше его не увижу. — Прошелестел он совсем тихо. — И если его нет, то зачем же мне быть живым? И, сказав эти страшные слова, Кристиан осторожно лёг на холодный порог, собираясь стать немой безвольной куклой. Он закрыл глаза ладошками, чтобы больше ничего не видеть и не слышать. Он готовился оказаться на свалке, быть покромсанным ножницами на лоскуты — о, как он боялся когда-то ножниц! — но к тяжёлым, таким знакомым шагам у порога не был готов. И потому, увидев застывшего на пороге Тилля, не сразу понял, где теперь его тряпичная душа — всё ещё в жизни или в кукольном раю. Но Тилль был настоящий — он стоял, тяжело оперевшись на порог, и пошатывался от слабости, как полевая травинка. Заходившее солнце обрамляло его массивный тёмный силуэт тонкими золотыми иголочками. Но несмотря на эти роскошные декорации, Тилль больше не казался Кристиану кукольным богом — тряпичный человек видел перед собой уставшего, раньше времени состарившегося человека. Которому было больно созерцать замершую на полу игрушку. Кристиан неловко поднялся, смущаясь растерянного взгляда Тилля и своего вида. Ведь целых два месяца никто ни переодевал, ни причесывал его, не купал каждую неделю в тёплой мыльной воде, отстирывая пыль и следы пальцев. Но не знал Кристиан того, что внешний вид для Тилля никогда не имел значения. И, страшно смущаясь, человечек закинул голову, столкнувшись с виноватым взглядом зелёных глаз, которые казались ещё больше на исхудавшем лице. И глаза эти смотрели на Кристиана тоскующе, с какой-то болезненной радостью. Так смотрят, когда навсегда прощаются или обретают друг друга после долгой разлуки. — Сердце, — обрывисто объяснил Тилль, зачем-то тыкая себе в грудь. — Мне поменяли его, и теперь я не умру. Ты же знаешь, как я сделал тебе сердце — разрезал грудь, вынул немного ваты и вставил комочек шёлка. С людьми поступают только так же, вот только кожу человеческую зашивать гораздо труднее, чем кукольную. Ты, наверное, не простишь меня, что я так долго не возвращался, — прошептал он, с тоской опуская лохматую голову. — Но я не мог вернуться, день и ночь думая о тебе. О моей маленькой игрушке... Кристиан кивнул, понимая, что два месяца его терзаний и сегодняшнее самоубийство не имели смысла. И потому смотрел в пол, не зная, что будет лучше сказать. Тилль чувствовал себя не лучше — он тяжело дышал и переминался, не решаясь войти. Но после томительного молчания вздохнул и опустился на колени — кости его скрипели, как сучья старого дерева. — А впрочем, это всё ерунда, — улыбнулся Тилль сквозь подступающие слёзы. — Ведь оно позади и мы теперь вместе. Кристиан совсем растерялся, но сделал робкий шажок к протянувшему руки Тиллю. Глаза Тилля округлились при виде идущей куклы, и он замолчал от счастья и недоумения. И обнял кинувшегося вперёд Кристиана. Человечек почувствовал, как задрожали руки Тилля от прикосновения к ткани. А потом почувствовал, как его нежно-нежно прижимают к шершавому лицу и робко целуют, словно не веря, что это мгновение так же реально, как и красное небо за окном. — Я сделаю тебе всё, что пожелаешь — и новые ноги, и всё, всё, — торопливо говорил Тилль между поцелуями, чувствуя, как тряпичные ладошки касаются его лица. — Только прости меня, дорогая моя куколка. Любимый мой человечек тряпочный... Голос его дрожал, и Кристиан не знал, как себя повести, когда ему на голову пролилось что-то мокрое и горячее. Ему ещё не приходилось видеть, как плачут люди, но слёзы, которые проливал Тилль от радости, были совсем другими. Сладкими, как подсахаренная вода — так плачут, если любовь действительно есть. — Прощаю, прощаю, — залепетал Кристиан, не зная, как справиться с нахлынувшими и незнакомыми чувствами. Бисерные зубы его мелко стучали, и если бы куклы умели плакать, Кристиан бы зарыдал в это мгновение. От счастья. Потому что в груди его билось уже настоящее, человеческое сердце.