Трудности совместной жизни

      С самого начала эти отношения не могли быть простыми и Рой Мустанг прекрасно понимал это. Причин было почти столько же сколько звёзд на северном небе, то есть дохрена. Мелкие незначительные причины можно было перечислять почти бесконечно, но от главных убежать всё равно было нельзя. Иногда молодой генерал вполне резонно задавался вопросом, какого собственно гомункула он в это полез?       Объект его любви на четырнадцать лет младше, парень, бывший государственный алхимик, вообще-то в принципе бывший алхимик, проблемный, взрывной, неподконтрольный - перечислять можно до заката. Но он, черт возьми, не только прыгнул в этот омут с головой, так ещё и ласточкой, да с разбега, чтобы наверняка и без пути назад. Потому что ну собственно какой путь назад, когда до встречи с этим взбалмошным мальчишкой искренне верил, что привлекают лишь короткие юбки, да миловидные женские личики? Эдвард Элрик точно миловидным не был, даже в детстве (о том, что Мустанг знал мальчишку ещё фактически с его одиннадцати лет, он старался не думать). Скорее наоборот, лицо у него было несколько угловатым, вытянутым… мужественным. Да что уж тут? Даже самая хрупкая девушка под тяжестью погон превращается в сурового воина, теряя некую миловидность даже в чертах лица, что уж говорить о парне, нёсшем на своих плечах столь тяжёлый груз? А ещё Стальной абсолютно точно не носил короткие юбки, и девушкой в принципе не являлся.       Собственно, разум этих отношений не понимал совершенно, а вот тяжёлый облитый кровью кусок мяса в груди каждый грёбанный раз заходился соловьём в присутствии его личной головной боли. Как уж тут убежать?       У Мустанга ушёл почти год на то, чтобы смириться со своими чувствами и научиться с ними жить, ещё почти два, уже после Обещанного дня, чтобы приучить к этим чувствам объект, на который они были направлены. Упёртый мальчишка непозволительно долго отказывался верить в искренность намерений бывшего начальника и бегал от него довольно приличное количество времени (в бывалые времена Мустанг покорял чужие сердца за считанные дни), но потом все-таки проникся и даже ответил.       И вот сейчас спустя несчастные пару лет, когда младший Элрик свалил куда-то на восток в путешествие, старший все-таки согласился, что жить у своего парня в разы лучше, чем вечно мотаться между ним, странствиями и Ризенбургом.       А из этого пёстрым букетов на порог пришли так называемые «трудности совместной жизни». А ведь говорили ему, что сразу перепрыгивать в стадию быта, глупая затея. Но конфетно-букетный в их случаи поди устрой. Не с их положением в обществе и общей известностью.       И собственно уже через несколько недель проживания в небольшой очередной квартире юного генерала всплыла размеров зелёного Энви (ситуация действительно была скверной, если уж Мустанг помянул по сей день ненавистного врага) трудность. И что парадоксально, ей стал не взрывной характер обоих или кого-то конкретно, а нечто настолько тривиальное и нелепое, что мужчина по сей час не находил слов. Их главным камнем преткновения стал режим дня.       Мустанг за долгие годы работы в Армии вырастил в себе закоренелого, прочно осевшего, жаворонка. И ни что не могло этого исправить. Ни бесконечные ночные вылазки, во время подготовки восстания, ни иные операции, которые короткой соломинкой ложились на его команду. Да и в принципе, служба, пусть в его случае и сиденье перед бесконечной горой бумажек, имела наглость начинаться весьма ранним утром, за час до открытия всех иных предприятий. Так что, тут, как ни старайся, а несчастный пернатый прочно обоснуется в режиме сна.       А вот с Эдвардом все было с точностью да наоборот. Хоть мальчишка и был вынужден крайне часто рано вставать и вечно беспрестанно куда-то нестись, изловить вредную сову в себе так и не смог. Да и сказались долгие годы «спанья за двоих». Когда по тринадцать-четырнадцать часов в день проводишь в царстве Морфея, сложно стать жаворонком, даже если треснуть.       В этом они и не сошлись. Рой привык ложиться рано, чтобы не сидеть сонной мухой на рабочем месте, а то так ведь и пулю словить можно, и вставать так же рано, когда рассвет ещё только начинает несмело заглядывать в зашторенные окна. А в небольшой квартире, состоящей из двух комнат и кухни, сложно куда-то скрыться, дабы не мешать местному представителю совиных. Спальня была одна, с большой и удобной двуспальной кроватью, где собственно они и коротали холодные вечера, небольшим шкафом и тумбочкой под окном. Уже с приездом шумного мальчишки на полу появился мягкий ковёр. Дальше по коридору был кабинет, где раньше Мустанг работал, и который сейчас прочно занял Эдвард ради своих исследований. Юный генерал против не был, даже рад, что мальчишка не отчаялся и продолжал заниматься любимым делом (не смог разлюбить алхимию, даже после всего пережитого), но вот количество книг, заваливших все доступные для этого поверхности несколько напрягали. В итоге, кроме маленького диванчика, заваленного на половину, положить что-то куда-либо было невозможно.       Тут-то разный режим дня и дал о себе знать особенно хорошо. После замечательного, почти всегда страстного вечера, сценарий был в большинстве своём один. Мустанг вскоре с чистой совестью перебирался к дядюшке Морфею, а Эдвард продолжал бездумно пялиться в потолок и назойливо жрать себя собственными мыслями. Обязательно спустя сорок-шестьдесят минут он своими ворочаниями по кровати будил мужчину и тот недовольно ему высказывал, что он беспокойная креветка, которая мешает спать. Элрик на такое возмутительное обращение неизменно бил обидчика по колену стальной ногой и обиженный сваливал в кабинет почитать. Где уже начитавшись и поймав волну сна, не раньше, чем за два-три часа до рассвета, вваливался обратно в спальню и расслабленно засыпал под тёплым боком. Примерно через неделю после начала совместной жизни Эдвард, начал честно дожидаться, когда мужчина заснёт и сам тихо уходил в соседнюю комнату, после чего все шло по уже заученному сценарию.       Мустанг так учтив с любовником не был. В виду заваленности кабинета мужчине приходилось собираться и одеваться в маленькой спальне, где даже гипотетические возможности не разбудить маленького, чутко спящего совёнка сводились к критическому: не реально. Будь он солдатом хоть семь раз. В итоге все по обыкновению заканчивалось тем, что генерал ненароком будил старшего Элрика, извинялся за это, а вскоре сваливал на работу. Чтобы вечером всё повторилось.       А вот для самого Эдварда все было совсем не так радужно, как для Мустанга. Когда тот уходил, оставляя разбуженного мальчишку одного, снова лечь и вернуться в цветные-кровавые сны, бывший алхимик уже не мог. Не привыкший спать на чужой территории в одиночестве, без брата, который всегда прикроет спину от огромного количества нажитых врагов, и без вроде как любимого, который мучается на потеху несчастным бумажкам, Элрик сходил с ума. В итоге всё скатилось к тому, что он начал спать по три-четыре часа в сутки, что сказывалось на его настроении и самочувствии.       И если первые время это сильно не напрягало, в бытность государственным алхимиком увлёкшись чем-то, он мог проводить так по две недели, а потом столько же отсыпаться. То здесь такой возможности не представлялось. На пятнадцатый день такого режима Эдвард психанул и просто не вернулся к Мустангу в постель, оставшись спать на маленьком давно продавленном и неудобном диванчике.       Стало несколько легче, но и это стало предметом ссор и непонимания. Отчего-то признаться, что спать одному ему невыносимо, он не мог. Да и вечно пролёживать спину на этом несчастье тоже было невозможно, от неудобных поз у старшего Элрика начали болеть такие мышцы, о существовании которых до этого момента он даже не подозревал. А ведь считал, что в своё время анатомию он хорошо учил.       В итоге по истечению третьей недели, ранним утром, когда Эдвард проснулся от грохота рядом (парень еле удержался от желания выхватить лежавший под подушкой маленький нож), его терпение выкипело окончательно. У него болело всё тело, нещадно кружилась и, кажется, вполне буквально раскалывалась голова, першило в горле, а вдохи давались с трудом… и именно в этот день с утра пораньше Мустанг вспомнил, что ему на работу нужно принести какой-то документ, который давно потерялся в местных лабиринтах.       То, что Эдвард кричал этому эгоистичному ублюдку, он помнил плохо, что в ответ кричал сам Мустанг ещё хуже. Вроде как любимое лицо абсолютно непростительно расплывалось и превращалось в несколько. Мужчина в пылу эмоций, по всей видимости, этого не заметил, или сделал вид. Парень не был в этом уверен, он даже чужие глаза различал с огромным трудом. Эдвард отчётливо слышал только что-то вроде «вечером поговорим» и грохот входной двери. На ней наверняка появилось пару лишних трещин… Эду было как-то до гомункула это дело. Единственное, о чём он мог думать, были туалет, вода на кухне и плед в соседней комнате.       Кажется, последнее, что запомнило его воспалённое жаром сознание, был мягкий ковёр в спальне, и факт, что падать на него всё-таки совсем не так больно, как на деревянный пол.

***

      — Генерал, что-то случилось? — как всегда учтиво и вежливо спрашивает стоящая рядом Хоукай, подавая новые документы на подпись. День был в самом разгаре, а мужчина так ни разу и не прервался на отдых с самого утра, да и в принципе от работы не отлынивал, как это происходило почти всегда, даже с переездом к нему блондинистого недоразумения.       — С чего вы взяли, что что-то случилось? — не отрываясь от корявых букв на белой бумаге.       — Вам предоставить весь перечень причин? — все тем же ровным голосом спрашивает женщина.       — Спасибо, обойдусь, — всё-таки отвлекаясь от несчастных местами мятых листов, буркнул мужчина и устало потёр переносицу. — Ничего сверхъестественного не произошло. Просто поругался со Стальным.       — И в чем причина? — к своей чести светловолосой удалось не скривиться и никак иначе не выдать своего мнения. Она по сей день не понимала, чем думали оба алхимика, что действующий, что бывший, когда решили встречаться. На её скромный взгляд они никак не подходили друг другу. Вообще. Если честно, она искренне думала, что отношения их долго не проживут и уже вскоре они убегут друг от друга в разные концы страны. Это вполне было в их духе. Во всяком случае, точно в духе одного из них.       — Не поверите, майор, режим дня, — Мустанг позволяет усмешке наползти на лицо. — Вот уж не думал, что первая серьёзная проблема будет именно в этом.       — Генерал? — несколько удивлённо переспрашивает женщина, не понимая, при чём тут их режим дня.       — Я из-за работы жаворонок, а Стальной сова, при чём несгибаемая, — усталый вздох всё-таки срывается с его губ. — В итоге кто-то из нас обязательно мешает другому спать. Он мне ночью, я ему утром.       — Вот как, — Риза не горела желанием выслушивать такие подробности жизни мужчины, но статус лучшего друга обязывал. Да, она сама любила его, сильно, отчаянно, безответно. Насилу мил не будешь, и она годами думала, что дружбы будет достаточно, но оказалась не готова слушать о «настоящей» любви любимого.       — Простите, майор, что вываливаю это на вас, — Мустанг чуть сильнее сжимает ручку и как никогда жалеет, что Хьюза больше нет. Порой он совершенно бессовестно позволяет себе забыть о причине, по которой эта великолепная женщина все ещё на его стороне, рядом с ним. Забывает и вываливает на неё личные проблемы, слышать о которых ей наверняка невыносимо. Он ведь прекрасно знает о чувствах Ризы, знает, но не может вырвать из сердца старшего Элрика и заменить его кем-то другим, даже если этот кто-то бесконечно верный, преданный и любящий его человек вроде майора Хоукай.       — Вам нет нужды извиняться за это, генерал, — кладя на край стола оставшиеся бумаги. — Думаю, вам просто стоит сесть и нормально обстоятельно поговорить. Эдвард-кун ведь весьма импульсивен. Не хотелось бы потом отлавливать его по всей стране или за её пределами…       Мустанг содрогается от отдающего холодом тона и представленной перспективы, потому с утроенной силой принимается за документы, собираясь сегодня закончить на пару часов раньше.

***

      Собственная квартира встречает генерала уже совершенно не привычной тишиной. Обычно, когда он возвращался домой, его всегда окружал бесконечный гомон звуков. Радио что-то вещало на кухне, абсолютно бесполезное и нелепое, но разбавляющее тишину. Иногда оттуда же доносился свист старого несколько побитого пузатого чайника, который рука выкинуть не поднималась. А у всегда открытой двери кабинета можно было услышать скрип ручки о бумагу, иногда шелест страниц. Сегодня же ничего этого не было. Приняв мысль, что Элрик, возможно, всё-таки решил «подумать в одиночестве» и возможно уже мчится куда-то на поезде, Мустанг глубоко вздыхает и идёт в спальню переодеться. Если уж предстоят поиски мальчишки, то хотя бы не в форме это делать. Его не поймут или поймут, но неправильно. Ни один вариант ему не нравился. Вокруг полно личностей, которые только и ждут, что он начнёт злоупотреблять властью, да оступаться. А поднимать всех на уши из-за пропажи любовника глупо, как ни посмотри… Собственно уже настроившись на весёлый вечер он и зашёл в окутанную тьмой спальню. Увидеть увиденное он не ожидал совершенно.       На полу, почти свернувшись в позу эмбриона, лежал объект его дум. Все в той же что и утром несколько большой для него рубашке, той, которая раньше принадлежала генералу. С явно спутавшимися небрежно перетянутыми тонкой резинкой волосами, разметавшимися по плечам. В руках он прочно сжимал накинутый на ноги тёплый плед.       — Вот из-за того, что спишь днём, не можешь заснуть ночью, — сетует мужчина, собираясь разбудить наглеца и замирает в нескольких сантиметрах над ним. Парень дышит очень тяжело, периодически сбиваясь на хрип, тело его, кажется, даже съёжившееся бьёт крупной дрожью, такой, что стань она чуть сильнее, будет смахивать на судороги. Отчётливо слышится стук зубов. — Стальной! — не проходит и мгновения, как мальчишеское тело оказывается на руках бывалого вояки. — Черт! — ругается мужчина, даже через одежду чувствуя исходящий от блондина жар. Его лихорадит.       У Мустанга уходит не больше двух минут на то, чтобы переложить горячее тело на кровать и вызвать машину с медиками. Те приезжают примерно через десять минут и, охарактеризовав состояние пациента как критическое, спешно увозят его в ближайшую больницу.

***

      Врач выходит из палаты старшего Элрика только через час и выглядит ужасно уставшим и выжатым. Только от этого Мустанг чувствует, как бледнеет. Рядом стоявшая Хоукай даёт ему минуту на то, чтобы прийти в себя, задавая мужчине в белом халате вопрос о самочувствие пациента.       — Его жизни ничего не угрожает, — первое, что говорит врач, заставляет несколько человек, уже успевших столпиться в коридоре больницы, облегчённо выдохнуть и перевести дыхание. Меньше чем за час о состоянии юного Элрика узнала вся команда Мустанга и несколько людей Майора Армстронга, что тогда были в больнице. — Но на лицо сильное переутомление и недосып. Судя по всему, парню не впервой настолько перегружать себя, но сейчас его добило несколько факторов вроде подхваченной простуды и стресса.       — И чем это ему грозит? — хмурится генерал.       — Серьёзных последствий не должно проявиться, но ручаться не могу, — качает головой мужчина. — Он несколько часов пролежал без помощи с достаточно высокой температурой. Ещё час-два и мог сильно пострадать его мозг. Даже сейчас не могу утверждать, что этого не произошло. Мы сбили температуру и дали антибиотики, скоро ему станет лучше. Не знаете, у него нет каких-либо аллергий на препараты?       — Он уже проходил лечение в этой больнице, раньше он был государственным алхимиком, вам лучше проверить его карту, — почти не замечая некую нестройность собственной речи, отвечает Мустанг. Отчего-то ему несколько сложно сосредоточиться. — Можно к нему?       — Приходите утром, — качает головой врач. — Мы дали ему сильные лекарства, он спит. Если все будет хорошо, он проснётся не раньше рассвета, так что вам нечего здесь делать. Лучше сами отдохните. А записи мы проверим и приставим к нему медсестру, на всякий случай.       — Как скоро его выпишут? — всё-таки не сумев остаться в стороне, спрашивает Хоукай. Как бы она не злилась на Эдварда за то, что тот «украл» у не возлюбленного, перестать волноваться за него, все равно было выше её сил.       — Посмотрим через три дня, — голос врача ясно давал понять, что Элрику придётся тут задержаться.       — Хорошо, спасибо, — кивнул Мустанг и, легко встряхнув головой, приказал всем отправляться по домам. Завтрашний рабочий день никто не отменял, не хватало ещё, чтобы кто-то свалился от усталости.

***

      Небольшая квартира встречает Мустанга звенящей тишиной и беспорядком. В коридоре полно грязи от чужой обуви, грязевые следы остались даже на некогда светлом ковре в спальне. Не то чтобы он на это жаловался, но становилось не по себе. Рядом с кроватью на полу валялись какие-то мелочи, что раньше стояли на тумбочке. Фотография Хьюза и вовсе упала за неё.       Подняв деревянную рамку и поставив её на место, Мустанг достал из шкафа бутылку виски и два бокала. Один он поставил на тумбочку, налив символичные два пальца, второй оставил в руках, куда плеснул добрую половину.       — Знаешь, я сегодня чуть не потерял его, — голос едва заметно хрипит, а стакан осушается на треть. — Стального… Эдварда. И знаешь почему? — мужчина усмехается и тут же делает ещё один крупный глоток. — Не из-за грёбанных гомункулов, а из-за собственной чёртовой невнимательности и эгоизма. Представляешь? — фотография Маэсса продолжает смотреть на него беззаботной улыбкой лучшего друга. — Я, черт возьми, видел, что утром ему было плохо, но из-за проблем на работе не смог удержаться и ответил на провокацию. Я говорил ему о любви, а ещё ни разу не пытался по-настоящему понять и выслушать его. Как думаешь, я жалок? Мне даже представлять страшно, что случилось бы, приди я на пару часов позже. Эй, Хьюз, — доливая в свой стакан ещё виски, тянет мужчина. На полу в ногах лежит мягкий плед, насквозь пропахший металлом, корицей и солнцем. — Ты ведь всегда называл себя моим лучшим другом. Так пригляди за мною по-дружески. Ты больше не должен позволять мне быть таким невнимательным по отношению к нему. Он ведь мальчишка, который даже не знает, как должны выглядеть нормальные отношения. У него не было времени на любовь раньше… Я обязательно должен показать ему, каково это, когда тебя любят по-настоящему…       Уже заваливаясь на кровать краем сознания Мустанг услышал, как гранённый стакан разбился, не выдержав удара, и вспомнил, что у него вроде бы был один хорошо знакомый риелтор.