Глупый маленький герой

Сыграй так, как в последний раз. Будто не персонаж вовсе, а ты сам, потерянный и разбитый ребенок, который не может найти самого себя. Забудь то, кем ты был раньше, помни только то, что есть прямо сейчас. Хуй забей на то, какой ты в самом деле, потому это это, блядь, абсолютно не имеет никакого значения. Забей, забей, забей… Кричи на самого себя в ебучем бешенстве, переделывай диалоги, меняйся. Маски-роли бегают туда-сюда, не в силах понять, кому именно они подходят. Кто примет на себя эту участь лучше, кто почувствует то самое, что чувствует Саша. А потом успокойся, считай до десяти, соединись со всеми. Вы — одно целое, неизменное, переплетены сотнями нитей, завязаны узлами так, что не развязать, не распутать. Помни об этом, помни лучше, чем сценарий, что ты сейчас держишь в памяти. Помни, помни, помни… Как блядская мантра, как заповеди божьи. Помни. Только попробуй это упустить, только попробуй забыть именно это. Потому что не будь мудаком, Саша, не испорти момент, сука. Твое прошлое — туман. Нет его. Твое прошлое, настоящее, будущее — это судьба, чью ты примерил на самого себя. Главное не забей на это, главное не выбей самого себя из колеи, главное утверди это и с самим собой, и с твоим коллективом. Твой коллектив — это ты сам, сука, ты сам. Все эти личности — ты, не проебись, не перережь нити своими устами-ножницами. Нет, нет, нет… Не смей, друг. Выходит в центр, знает где он будто с младенчества, будто впитал эти знания с молоком матери, потому что это надо. То, чем он живет, то, что ни за что в жизни не исчезнет из головы. Никогда. В зале холодно, он в легкой, немного прозрачной белой футболке, и точно таких же белых штанах. Будто сбежал из психушки, правда не смирительная рубашка, но руки все равно как будто связаны. Действовать — никак, но, черт, он знает, как это исправить, сделать по-своему, чтобы все прекрасно поняли то, что он должен донести. Белое пятно на черном фоне, он точно слышит лязг цепей, что сковывают, не дают сделать и движения, а ветер все дует и дует, раздувает волосы, мешковатые вещи, заставляет пятиться назад. Слышит смех, словно карканье ворон со всех сторон, крики, не понимает какие. Мольбы, то ли чужие, то ли его. Кричит, кричит, кричит… Не остановиться, не прекратить бороться. Арт-хаус — штука странная, но пробирает до дрожи, когда Саша все же орет во весь голос, его слышно на задних рядах, слышно даже, наверное, звукачу. Но зал пуст. Опускается на колени, сдается, его сразу сжирает тьма, доныне белоснежные вещи постепенно тускнеют, становятся едва различимы в этой темноте. Выключается свет, Саша теряется совсем на долю секунды, а после загорается прожектор, бьет прямо в глаза, отчего те слезятся и капли слез стекают по щекам. Музыка затихает, ровно как и смех кругом. Тишина, давящая тишина, слышно лишь сердца стук и дыхание, сбивчивое и шумное. А там, наверху, звезды видно. Либо кажется, либо снится, либо миражи ловит. Пусто как внутри, так и снаружи, спектакль закончен. Он сыграл все, что хотел, и выплеснул на пустые сидения то, что накопилось внутри. Главное, чтоб огонь этот не потух до завтра, хотя и остались тлеющие огоньки. Самый жар был только что, только что от него можно было загореться на расстоянии, без соприкосновений. Это впечатляюще, это именно то, что надо. Но никто не смотрел, сыграл сам для себя, актер-неудачник. Стирает слезы с лица, махает головой в разные стороны и бежит отсюда. Не оглядываясь, боясь, будто тени из сценария выскочат, побегут за ним, слетят со стен. Будто затянут к себе, в осязаемое ничего, сожрут и плоть, и кровь, и все, что у Саши есть в принципе. Это нездоровая хуйня, Саш. Лечиться бы, Саш. Надо, Саш. Саш, Саш, Саш. Надо. Лечись. Ок? Не слышит, не слушает, не пытается, не бежит в объятия вовсе — мимо, просто кривит дорогой, не видит. Не говорит, с его уст срываются лишь крики, громкие и тихие, едва слышные, немые. Дима прижимает крепко, тепло, не ощущается зябкость и холод пустого зала, пустого его самого. Не хочется выть в небо, не хочется ощущать лед под ногами, под собой, под своим телом. Жутко и страшно, а еще безумно, блядь, обжигает. Не тот огонь, что выплескивал из себя он на сцене, вовсе не тот. Домашний, уютный, игра контрастов, при чем убогих. Смех слышно так, будто тени добрались сюда, будто сожрали их двоих, но… касание. Легкое, уловимое, по волосам, будто ветер щекочет, однако не зимний, а тот, что появляется с приходом весны. И обещает, клянется во всем, о чем бы его не попросили, о чем бы не попросил Дима, что бы тот не захотел от него. Разрешает все, согласен на все, отдает всего себя, и ему не жалко, если тот с радостью заберет, воспользуется не в благих намерениях. Но Дима так не может, нет. Нет, нет, нет. Не может, обещает беречь, будто Саша из хрусталя сделан, будто дороже всего на свете, будто с него сдерут за него так, что не расплатишься. Потому что иначе и не может быть. Лечись, выпей это. Теней не будет, мой глупый герой своего же глупого сценария. Нет, не придумывай. Это все — иллюзия, ты это придумал. Забудь, забудь, забудь… Спи, засыпай на его руках, теплых и любящих, закрывай глаза. Не помни о том, что было, не оборачивайся. Ни в коем случае. Ты не персонаж, Саша, просто помни это, и обещай не приходить туда больше, не выступать. Хорошо? Хорошо… Лучше. Так будет лучше.