Bebemos, cantamos y amamos

      Шон не находил себя романтиком. Ещё полгода назад романтика заключалась в — посмотреть со стороны, украдкой, может, подержаться за руку, стараясь не улыбаться, как полный придурок, пока вокруг десяток разгорячённых подростков атакует провалы рамп потёртыми скейтами. Романтика заканчивалась за железной сеткой скейтпарка, забавлялась подначиванием Лайлы и пахла асфальтной пылью, газировкой и сладкой туалетной водой от Тейлор Свифт.       Раскрывая глаза, Шон моргает и потирает лицо. Тент нависает низким куполом, сквозь постельный мешок перекатываются колдобины земли. Шон вслепую шарит рукой рядом с собой и вздыхает, натыкаясь на пустоту постели. Ну, конечно. Сбежал.       Шон натягивает брюки лёжа, отточенными движениями, зашнуровывает наспех ботинки и, оглядываясь на фото отца, выползает из-под навеса. Он бредёт к стойке с кофе, потому что кофеин нужен, чтобы мыслить прямо, чтобы ноги не запинались друг о друга и взгляд фокусировался. Пенни и Ханна рассуждают о трансатлантических рейсах, сонно переговариваясь, и Шон уверен — это отголоски общения с Ингрид. Он кивает, усаживаясь рядом, сдавленно улыбается и отпивает горькое, думая о своём.       Романтика маячила тонкими девчачьими фигурами в обтягивающих платьях и мешковатых толстовках. Романтика манила накрашенными губами и подкрученными ресницами, когда Эмили из параллели увлекала его за собой, сбегая от друзей. Они брели по вечерним проспектам, Эмили смеялась, когда Шон неловко приобнимал её за талию и первая же ткнулась губами в губы, пока автомат кряхтел и надрывался, выплёвывая банку с содовой.       Шон усмехается в кружку. Только сейчас до него доходит, что она и сама не вполне знала, что делает. Но румянец на её щеках очаровывал. Завитые кольца русых волос, родинка над бровью, подвеска, покоящаяся в проёме между ключиц…       — Эй, Шонни-бой, — сипит Пенни, и его лицо, и лицо Ханны, их затёртый стол проступают предметами на фотоплёнке. — Ты с нами, амиго?       — Не выспался? — почти сочувственно интересуется Ханна, упёршись локтём в столешницу и держа кружку на весу.       Шон мотает головой. Он зависает на миг, закрывая глаза, и возвращается.       — Ещё не проснулся, — поясняет он виновато и делает глоток. — Вы случайно не видели Даниэля? Его не было в палатке.       Маленький засранец, — вздыхает Шон, бредя в сторону озера. Под подошвой хрустят ветки и раздавленный шишки. Солнце напрыгивает пятнами, прячась за кронами, и Шон жмурится. Ветки исполинских деревьев — в высоте; раскидистые, необъятные. Шон бредёт, запрокинув голову, вдыхая острый воздух полной грудью, пока впереди не показывается солнечное плато.       Даниэль хохочет, когда Финн запускает камешек. Отскочив два раза, он уходит ко дну, и когда Финн смеётся хриплым утренним голосом и оборачивается, Шон чувствует, как проваливается вместе с ним.       — Эй, солнышко, — улыбается Финн.       Он закидывает руку на плечи, когда Шон подходит. От него терпко веет потом, и кожа его — горячая, раскаляет шею. Даниэль молча уставляется на них обоих, когда Шон, смутившись, опускает глаза, а Финн склоняется ближе.       — Ещё спишь? — подначивает Финн, трепля за щёку, и его дыхание растворяется теплом на щеке.       Шон что-то бормочет в ответ, Финн смотрит понимающе и хлопает по спине; Даниэль немного ворчит, когда они уходят от озера, но быстро отходит. Финн поднимает ему настроение, думает Шон, и это, видимо, какое-то их родовое проклятье, наваждение семейства Диасов, — или может, благословение, — потому что, когда Финн приобнимает его, пожимая за предплечья, и рассуждает о каких-то глупостях, Шон не может не улыбаться. Финн сокрушённо делится, что забыл нож воткнутым в дерево, и они идут к тому дереву уже вдвоём, когда Даниэля перехватывает Кассиди. Она знает что-то о нём самом, чего не знает сам Шон, потому что смотрит хитро и понимающе, и она вдруг напоминает ему Лайлу, когда та стреляла глазами ему вслед, сбегающему за руку с Эмили.       Шон никуда не бежит, он почти топчется на месте, пока перед глазами покачивается широкая спина Финна в светлой рубашке с пятном от кофе пояснице. Шон отстранённо думает, как вообще оно туда попало, пока Финн выдёргивает из коры лезвие, прячет то за пояс и неспешно оборачивается. Он подлавливает взгляд Шона, и его глаза — тёплая сосновая листва, россыпь игл, которые цепляют кожу, цепляют одежду, цепляют волосы. В голове, почему-то, мелькает образ Эмили, когда Финн, окинув его взглядом, приближается вплотную — медленно, ленивым шагом, и земля хрустит в ответ пластиковой обёрткой. Финн проходит так, чтобы Шон успел проследить.       — Всё в порядке, солнышко? — спрашивает он, и его голос почти шепчет, и Шон почему-то шепчет тоже, когда бросает «да».       Он думает — романтика пахнет свежим ароматом хвои, сладковатой крепостью кофеина и скрипит обломками коры под стоптанной подошвой. У его глупой подростковой романтики — цвет вековой зелени и крошечная царапина на переносице, карта несуразных татуировок по всему телу, неопрятные дреды и мешковатые бриджи. Его романтика дёргает его за прядь, упавшую на лоб, и дразнит почти заботливо:       — Серьёзно, Шон, малыш, — Финн качает головой, — нужно сделать что-то с этим гнездом на твоей голове, пока птицы не приняли его за дом.       Шон фыркает, отмахиваясь от ладони. Он хочет возразить, что не Финну его упрекать…       Гудок автомобиля вгрызается в утро. Момент упущен.       Когда Финн, трясясь на лавке напротив, подмигивает, качнув головой, Шон склоняет голову, пряча глупую улыбку от Даниэля. Ещё он надеется, что этот момент не последний.