Bebemos, cantamos y amamos

      Финн — это крепкое. Шон понимает это после двух банок пива, когда алкоголь на голодный желудок и горячечный жар костра спутываются и размазывают по телу вялость. Даниэль уже наверняка успел заснуть, у костра остались только Пенни, Финн, да и он сам, и пока те переговариваются тихо о теориях заговора, Шон сидит на земле, вертит в руках шишку и смотрит на Финна.       Финн — это самокрутки с душным, сладким запахом, это чёрные выцветающие чернила на коже, обласканной солнцем, это тембр голосовых связок, ни с чем не сравнимый, потому что Шон не помнит такого, чтобы вело так сильно. Финн — гремучая смесь, укрытая в патоку, и Шон без понятия, что с этим делать.       — Эй, Шон, — зовёт Финн и, когда Шон находит его плывущее лицо взглядом, спрашивает: — Порядок?       Шон фыркает и заходится сдавленным смехом, потому что голос Финна звучит слишком заботливо, лицо — слишком участливое. Шон теряется в происходящем. Никто не говорил ему, что будет… так.       Вот так. Спокойно и волнительно, жарко и маняще. Никто не предупреждал его, что у его влюблённости будут дреды и пирсинг в носу, и вокруг них рощей рассеются исполинские столбы деревьев, и что ему придётся напиться, чтобы это понять.       — Солнышко? — зовёт Финн, и его лицо неожиданно близко; пока Шон разглядывал листву за уютным светом лампочек, Финн сполз с бревна и опустился на корточки напротив. — Кажется, большому парню пора идти спать.       — Не хочу, — бормочет Шон, и Финн вскидывает брови.       Он усмехается, забавляясь, и Шон смущается тому, как по-детски прозвучал его каприз. Но я не хочу спать, — думает он, — я хочу сидеть здесь, с тобой. Пусть огонь купает нас в апельсиновом свете, пусть у ленты круглых лампочек роятся мушки, пусть ночь утопает в лесу всё глубже. Как я тону в тебе.       Ничего этого Шон не говорит. Финн смотрит ласково и, потянувшись вдруг к лицу, укладывает ладонь на щёку.       — Чего хмуришься? — сипит он.       Большой палец поглаживает скулу Шон. Он прикрывает глаза и ластится, безотчётно, к тёплой коже, к шероховатым краям царапин, к огрубевшим пятнам мозолей. Он цепляется за чувство тепла в груди, пока Финн ему позволяет.       — Малыш, — смеётся Финн, и Шон открывает глаза. — Ты слишком милый, когда выпьешь, ты знаешь? Не показывайся Ханне на глаза в таком виде, она тебе проходу не даст.       Ревнуешь? — вертится на языке у Шона. Финн прихлопывает легко по скуле, прежде чем опустить ладонь — Шон подаётся вслед за ускользающим движением, покачнувшись. Финн поднимается на ноги, протягивает руки, и когда Шон хватается, вздёргивает того на ноги. «Пойдём, провожу», — оброняет Финн, похлопывая привычно по спине. Шон покачивается под движением его тела, заплетается в ногах и мыслях и плетётся в потёмках к палатке. Он заползает под полог, в душный тент, задевает ногу Даниэля, и тот бормочет сквозь сон, отворачиваясь.       Шон падает на подушку и засыпает, пьяно ухмыляясь, когда голос Финна желает ему доброй ночи.