Стебель лотоса, лепесток пиона

Больше всего на свете Цзинь Лин любит бывать в Пристани Лотоса. Пусть дядя Цзян намного суровее и требовательнее, чем дядя Яо, зато ему на самом деле есть до всего дело. Он интересуется успехами, достижениями и провалами. С ним не одиноко. Но характер у Цзян Чена тот еще. Чуть что — брови сводит, гневается, бьет кнутом. Фиолетовые молнии так и летают над головой, бьются в пол. Но никогда, никогда Цзы Дянем всерьез не ударит. Цзян Чен — глава ордена Юн Мен Цзян, и в одиночку вернул ему былое величие. Поэтому теперь в Пристани Лотоса спокойно и мирно. Вот только с Цзинь Лином нельзя мирно, у него характер тоже — не сахарный. Привык со всем справляться в одиночку, потому не терпит, когда кто-то ему указывать начинает. Даже если это дядя Цзян. Цзян Чен же, в свою очередь, чувствует, что скоро с ума сойдет — дали небеса такого племянника! Совсем мальчишка еще, а уже всем вокруг задает жару. Балованный, надменный, гордый — ни дать ни взять юная госпожа. И слова ему поперек не скажи, и не возрази — язык колкий, острый, и на каждое слово десяток найдет. Брови вскинет, глазами янтарными сверкнет, подбородок поднимет — и не возразишь ему. Только и злиться на него долго не получается. Вот колючий, драчливый, взбеленится, чуть слово ему не то скажешь — а через мгновение уже смотрит уязвимо, пальцы прячет в длинной шерсти Феи, растерянный... И злиться уже не выходит, хочется защищать от всего мира, и от себя самого в первую очередь. Вот и сейчас — юная госпожа опять обиделась. Дверь на замке, и за дверью — тишина, только сдавленные всхлипы и сбивчивый шепот: Фее жалуется. Цзян Чен стоит возле двери, мнется, решается — стучать или нет, наконец, стучит, чтобы услышать: — Уходи! — А-Лин! — Уходи! Видеть тебя не желаю! На самом деле, может, и желает, только гордость не позволяет вот так сразу открывать засовы. Цзян Чен стоит у двери, прислонившись к ней спиной. — А-Лин... И чувствует, что что-то ему все это бесконечно напоминает. В чертах Цзинь Лина, в его манерах, в повороте головы, в осанке и в тех железных нотках, что проскальзывают в голосе, в холоде глаз Цзян Чен видит черты матери. Своей. Прислушивается к ледяной тишине за дверью и вспоминает: вот мать решительным шагом покидает беседку. Вот она резко бросает что-то, даже не обернувшись, и уходит прочь. Вот она опускает ладонь на стол — удар громкий, хлесткий, как пощечина... Образ отца встает перед глазами: его мягкая улыбка, печаль, никогда не покидающая взгляд, пальцы, нервно сжимающие очередной драгоценный подарок, шпильку или заколку, на которую разве что взглянут презрительно — и забудут навсегда. Цзян Чен мотает головой. Нет, так он не хочет, всю жизнь хотел только, чтобы не было — так. Меряет шагами беседку по квадрату, постоянно поправляет Цзы Дянь на пальце, прижимает ладони к лицу, уговаривает сам себя: все не так плохо. Потом вспоминает тихие всхлипы из-за двери. Уговоры бессильны, а средство — проверенное, как кажется в тот момент — подсказывает память. Утром Цзинь Лин находит под дверью своей спальни шкатулку с изящной золотой заколкой с синими топазами. Подходящая вещь для молодого мужчины, пожелавшего себя украсить, вещь, подобранная со вкусом — и со смыслом. Это в явном виде извинение, и Цзинь Лин только довольно хмыкает, открывая шкатулку. Когда он является на завтрак с новым украшением в волосах, Цзян Чен только слегка поднимает брови. Цзинь Лин ловит его взгляд, поводит плечами под тесным золотым шелком и говорит: — Если я принял твой подарок, это не значит, что я перестал сердиться! Цзян Чен улыбается. И снова вспоминает отца.