Стебель лотоса, лепесток пиона

Цзинь Лину больше некого ненавидеть. Потерянный, разбитый, он идет по размоченному дождем тракту, сапоги увязают в грязи по самую щиколотку. Рядом, поднимая лапы, понуро бредет Фея. Широкая спина Цзян Чена маячит далеко впереди. За его размеренным шагом Цзинь Лин едва поспевает. Погода портится. Гуан Яо оказался подонком. Вэнь Нин навсегда мертвец, а Вэй Ин свою вину искупил. И вот так за несколько часов от ненависти, которая только и давала силы и повод жить и бороться, ничего не осталось. Только оглушающая пустота — на месте слез. Слезы кончились еще в храме. Стоило все это увидеть своими глазами: и сумасшедший блеск в глазах дяди Яо, и взгляд, которым Цзян Чен обменялся с Вэй Ином перед тем, как отдать ему флейту, что берег все эти годы. Увидеть стоило. А вот думать об этом сейчас — точно нет. Подсчитывать потери, собирать разбросанные другими камни, принимать на плечи горькое осознание нового положения и власти — все потом, потом, сейчас укрыться бы от дождя и ветра... Маленький городок у подножья гор и небольшая чайная. С такого города все началось, таким и закончится. Цзян Чен расплачивается за комнату — без споров и торга дает столько, сколько просит хозяин. Поднимается в комнату и пропускает Цзинь Лина вперед. За все время дороги они не обменялись ни словом. Цзян Чен запирает дверь. Деревянная щеколда с глухим стуком опускается в пазы, за окном стонет ветер. Грозе в горах тесно — не то что раздолье над озером, вот и мается от тоски, стучится в окна, умоляет пустить. — А-Лин... Цзинь Лин не сразу понимает, что дядя зовет его. Поворачивается, растерянный, вырванный из тоскливого войлока собственных чувств. — Дядюшка?.. — А-Лин... Цзян Чен делает шаг вперед, берет его лицо в ладони, смотрит в глаза. Проводит пальцами по высоким скулам, очерчивает линию подбородка, наконец, осторожно касается шеи, проводит по белой коже — там, где отчетливо краснеет след струны. Там, где могло не быть головы, но, благодаря Вэй Ину, к утру не останется даже царапины. Цзян Чен смотрит и смотрит на этот след, и Цзинь Лин ничего не может понять по его взгляду, пока Цзян Чен не падает перед ним на колени. Цзинь Лин замирает, испуганный. Цзян Чен обвивает руками его колени, прижимается щекой к бедру, молчит. — Дядюшка... Цзинь Лин осторожно опускает руку, касается пальцами затылка, выпутывает ленту из тугого пучка, высвобождая волосы. Собирает в горсть густую темную волну, заставляет поднять голову и посмотреть на себя: — Все хорошо. Мы живы. Все в порядке. Сам встает на колени, так удобнее — чтобы глаза в глаза. Смотрит мягко, осторожно целует плотно сжатые губы. И с трудом сдерживает рвущееся наружу сердце: — Все хорошо... Цзинь Лин заставляет себя подняться и поднять дядюшку с протертого временем ковра. Увлекает на низкую кровать, укладывает на спину, крадет мимолетно еще один поцелуй. — Я здесь. Я живой. Мы живы. Все хорошо. Гладит пальцами узкое лицо — темные тени под глазами цвета ночной грозы, губы, с которых не может сорваться ни слова — задевает густые ресницы, целует лоб, подбородок, касается кончика носа. — Все хорошо, дядюшка, — выдыхает в рот. Тихий стон тонет в раскатах грома. Цзян Чен поднимает руки, обхватывает Цзинь Лина за плечи — и неясно, то ли оттолкнуть, то ли прижать к себе хочет, но замирает, глядя ему в лицо. Губы его вздрагивают, изгибаются в кривую усмешку. — Живы, — согласно кивает он. — Это повод наглым мальчишкам так беззастенчиво себя вести, забывая о приличиях? — Повод, — серьезно кивает Цзинь Лин и чувствует, как невольно расплывается в улыбке. Цзян Чен разжимает руки, стремясь отвесить подзатыльник — и немедленно оказывается в объятиях сам. Цзинь Лин прижимается всем телом, сердце к сердцу, слушает дыхание Цзян Чена, сбивчивое и тревожное. — Все хорошо, — уже не так уверенно шепчет он и отстраняется, садится верхом, кладет руки на грудь, раскрывая полы халата. Цзян Чен хмурится, вздыхает, поводит плечами, высвобождается из рукавов, и Цзинь Лин снова тянется обнимать. Горячий, крепкий, живой — так близко и так рядом. В голове проносится что-то, что не произносят вслух, что-то нежное и совсем не уместное рядом с дядюшкой, слова рядом с ним вообще редко имеют значение. Цзян Чен человек дела, и Цзинь Лина вырастил таким. В словах был мастером Гуан Яо, сладкоголосый, как прекрасная птица, он любого умел смягчить нежными речами. Вот и думай теперь: нужны ли вообще слова. Цзинь Лин отстраняется, кладет руки на собственный пояс, распускает завязки, отбрасывает в сторону. Цзян Чен неловко ведет руками по золотому шелку и тихо шипит от досады: крой этих одежд таков, что легко не получается снять. Цзинь Лин смеется и стягивает одежду через голову, нещадно сбрасывая на пол и золотистый верх, и белоснежное нижнее платье, и сапоги поверх. Фиолетовые орденские тряпки Цзян Чена ложатся рядом. Цзян Чен лежит на спине, прикрыв глаза рукой, и только уголки губ чуть заметно приподнимаются в улыбке, когда Цзинь Лин приникает губами к груди. За окном такое ненастье, что то и дело мерещатся призрачные стоны и мольбы, но ими пусть занимаются другие заклинатели. Если хоть кто-то захочет выйти за порог в такую погоду. Ветер в бешенстве ломится в окна, но щеколды крепкие, чужие стоны слаще плача бури. Для Цзинь Лина все это впервые — чужое тело, податливо льнущее к его рукам, переплетенные пальцы, свет луны, высвечивающий белую кожу бедра. Он ведет рукой от колена вверх, сжимает кожу, шепчет что-то в подставленный жадный рот — и сам не разбирает, что. Он пьян, словно пил вино, много вина, и перед глазами все плывет, когда он чувствует жар чужого тела, низкий голос, вышептывающий его имя: — А-Лин... Немое разрешение сводит с ума, и он подается вперед, и дышит часто и коротко, и рваные выдохи Цзян Чена отзываются в нем пульсирующей нежностью. — Чен-гэ, — шепчет он, прижимаясь лбом ко лбу. — Дядюшка... Цзян Чен выгибается под ним, поднимается на лопатки, хватает ртом воздух — и больше не остается пространства словам и мыслям. Гром раскатывается по крыше, скрывая короткий крик. Перед глазами бьется фиолетовая молния, Цзинь Лин смеется, ластясь щекой к груди, думает — дожили. Цзян Чен едва успевает направить руку вниз, к деревянной обшивке кровати, чтобы не пришибить ненароком — о Цзы Дяне никто не подумал. О контроле и речи не шло. — Уф, — Цзинь Лин перекатывается на бок, пристраивается головой на плече, слушая сердце, и Цзян Чен молча обвивает его рукой. Однако стоит Цзинь Лину задремать, как в полусне он чувствует, как его перекладывают на спину, обнимают крепко, вжимают в кровать, придавливая всем весом — не иначе как для надежности, чтобы не исчез к утру. Цзинь Лин приоткрывает один глаз, смотрит на дядюшку, переводит взгляд на Фею, удобно устроившуюся в гнезде из фиолетово-золотых шелков, улыбается и проваливается в сон.