Стебель лотоса, лепесток пиона

Светлая ночь в Пристани Лотоса завораживает. Кажется, что лунная принцесса спустилась к воде, распустив пояса серебряного наряда. Синяя гладь воды нетронута, и лотосы раскрывают лепестки навстречу ночи. Цзинь Лин сбрасывает на траву золотые одежды, расшитые белыми пионами, и, обнаженный, входит в воду. Даже ночью вода сохраняет тепло, и плыть среди стройных стеблей лотосов — одно удовольствие. Фея лежит на берегу, сторожит одежду, присматривает за хозяином. Излишняя мера предосторожности — кто нападет на него здесь, в Юн Мэн Цзян? Во владениях дядюшки всегда безопасно. И для ночных прогулок здесь есть особые места, которые регулярно проверяются дозорами. Ночная охота ведется далеко за пределами тихих мест. Цзинь Лин нигде не чувствует себя в безопасности, но сейчас, лежа на спине посреди озера, озаренного луной, он может расслабиться. Покой обнимает его за плечи прохладной волной. Черные волосы свободно вьются по воде длинными змеями. Тишина окружает его. Тишина, за которой он возвращается в Пристань Лотоса снова и снова. Тихий плеск со стороны берега заставляет собраться и поднять голову. Но был бы кто чужой — Фея уже предупредила бы. Поэтому Цзинь Лин видит того, кого ожидает. Цзян Чен стоит по колено в воде, смотрит встревоженно и обеспокоенно, но ловит взгляд — и тревога пропадает. — Все в порядке, дядюшка, — спешит сообщить Цзинь Лин. Ему есть что сказать по поводу такого присмотра, но ссориться не хочется, они с дядюшкой и так через слово ссорятся, потом мирятся, потом ссорятся снова... Но лунный свет не для ссор. Цзинь Лин подплывает ближе, встает по пояс в воде, берет Цзян Чена за руки и тянет за собой. — Да подожди уж, — хмыкает Цзян Чен и сбрасывает халат. Плавает он как рыба — как положено тому, кто вырос в Пристани Лотоса. Цзинь Лину за ним не угнаться, но он очень старается. Его дом далеко от озер и глубоких рек — где ему учиться? Только здесь, под надзором дяди, который загонит до потери дыхания, а потом схватит за руку, притянет к себе, заставит развернуться и смотреть. Смотреть, как плавно опускается на воду лепесток лотоса. Как расходятся круги по спокойной воде. Как теряется в растревоженных водах отражение круглой довольной луны. Мгновение, которого не вернуть. Цзинь Лин разворачивается, обвивает руками шею Цзян Чена, прижимается всем телом, и становится горячо, и сладко, и томно — точно посреди студеной ночи кто-то развел костер. Губы на вкус — соленые, а отчего, непонятно. Зато совершенно ясно, что телом к телу — правильно, иначе никак невозможно, и берег близко, а на берегу — шелковый ковер из фиолетового золота и мягкая трава, и пальцы путаются в волосах, стремясь освободить их от тяжелой шпильки во что бы то ни стало. Волосы у Цзян Чена длинные, почти до колен, сокровище, которое он прячет от всех, но Цзинь Лину можно. Цзинь Лин любуется им — высоким, статным, жилистым, глядящим снизу вверх манящим взглядом, точно туман, укрывший берег, отражается в фиолетовой радужке. Прижимается всем телом, целует в губы, в шею, в плечо — проверяет, не оттолкнет ли, не одумается. Не отталкивает. И думать не смеет. Только ласково перебирает в пальцах черную волну волос, и позволяет... Все позволяет. Трогать очерченные луной мягкие линии, прижиматься ближе в слепой, ищущей ласке, целовать — и принимать взаимность... Цзинь Лина хватает ненадолго, он скользит рукой между сплетенных тел, ласкает торопливо, быстро, и дыхание сбивается. Цзян Чен прикрывает глаза, запрокидывает голову и только торопливым движением скидывает поверх разложенных тканей Цзы Дянь — чтобы не ударить ненароком, потеряв контроль. Потому что Цзинь Лин не оставляет ему никакого контроля. Поцелуй напоследок — тягучий, медовый лунный свет, такой долгий, что воздуха не хватит. А если вновь набрать и продолжить — не хватит вновь. И так — до рассвета, а потом тайком назад, по крышам, в окно, чтобы не заметил никто, не потому, что запрещено, а потому, что так веселее. Как мальчишки, сбежавшие побыть вместе при свете луны. И об этом они тоже не говорят.