Душа неприкаянная.

***

      Над Берлином густой пеленой стоял туман, и все вылеты отменили. В аэропорту кипела своя жизнь. Искусственный свет, создающий иллюзию солнечного дня, работники, снующие туда-сюда, изредка останавливающиеся, словно вспомнившие что-то важное, гомон сотен голосов, а на улице — серый сумрачный день, воздух, пропитанный влагой, холодный пронизывающий ветер и мелкий неприятный дождь, шумящий в кронах деревьев.       Четверо музыкантов и продюсер вот уже три часа как сидели в зале ожидания в аэропорту и ждали, когда же, наконец, они смогут улететь. Флаке нервничал. Он периодически поднимался и начинал расхаживать между рядами кресел, нервно поглядывая на табло, и, походив так несколько минут, снова усаживался и что-то бубнил себе под нос. Но долго бездействовать он не мог, через минут десять он снова поднимался и, гневно взглянув на табло, опять начинал ходить взад и вперёд. Наконец Тилль не выдержал.       — Флаке, сядь. Что ты всё время ходишь туда-сюда?       Клавишник остановился, обиженно посмотрел на Тилля и сказал:       — А то, что ты вытащил меня из дома для того, чтобы я сидел в этом аэропорту и ждал, сам не знаю чего. Меня нервирует это положение вещей. Я не люблю ждать. Это унизительно.       — И чем же это тебя так унизило? — Пауль взглянул на Флаке. Он был раздосадован тем, что проиграл Тиллю в споре, и клавишник немного раздражал его.       — Тем, что я мог бы сейчас сидеть дома и наслаждаться отдыхом. А мне приходится ходить здесь и ждать самолёта.       — Так все ждут, — Пауль указал на людей вокруг. — Туман, погода нелётная.       — Да ты что, правда, туман? Ты же мне просто глаза открыл, — Флаке снова уселся.       — А вот хамить не надо, — Пауль перегнулся через Тилля и посмотрел на клавишника.       — А я и не хамлю, я раздражён!       Мимо них прошёл высокий мужчина в дождевике, в руке он нёс сложенный зонт, с него капала вода. Мужчина на секунду остановился рядом с Флаке, немного удивлённо взглянул на него, словно узнал старого знакомого, на его лице начала было зарождаться улыбка. Флаке внимательно и как-то настороженно посмотрел на незнакомца, и тот ушёл прочь, так ничего и не сказав, оставив после себя лишь холодный запах промозглого дня.       — Может, пойдём, выпьем в баре? — предложил Якоб.       Он не принимал участия в споре. Он обычно никогда не лез в эти маленькие перепалки между участниками группы. Всё это время он сидел с книгой в руках и, казалось, был полностью поглощён чтением, хотя, может, он просто делал вид, что ничего не слышит.       — Да, отлично, — Олли вытянул длинные ноги и потянулся. — У меня всё тело затекло, и я с удовольствием пройдусь. Кто-нибудь останется здесь?       — Я, — с вызовом сказал Флаке и посмотрел вдаль, словно он играл какую-то трагическую роль. — Я останусь и буду караулить ваши вещи, потому что это мой долг.       — Ерунду не говори, — сказал Пауль и покачал головой. — Какой долг ещё. Можно вещи в камеру хранения сдать. Идём, выпьем, ты действительно на взводе, тебе не помешает расслабиться.       — Считаешь меня алкоголиком? — тихо сказал Лоренц и, коротко взглянув на Пауля, отвернулся.       — Никем я тебя не считаю, хватит, Флаке. Ты достал своим нытьём. Тебе никто ничем не обязан. Не хотел ехать, так и не ехал бы вовсе. Уж это было бы лучше, чем выслушивать твоё нытьё.       — Нытьё? Так ты считаешь, что я нытик! — Флаке поднялся и уставился на Пауля.       — Всё, хватит, — Якоб тоже поднялся и, потянув Пауля за рукав, пошёл в сторону бара.       Гитарист усмехнулся и пошёл следом.       — Тилль? — Олли повернулся к вокалисту.       — Идите, я не пойду. Не хочу.       — Как хочешь, — Олли посмотрел на Флаке.       — Я тоже не пойду, он считает меня нытиком, — Флаке опустился в кресло рядом с Тиллем.       Олли пожал плечами и отправился вслед за Паулем.       — Тилль, это же хамство, Пауль совсем обнаглел.       — Хватит, ты и правда ноешь.       — И ты туда же, я не ною. Просто это очень глупо, сидеть здесь и ждать вылета. Мы можем поехать по домам, а когда погода наладится, вернуться и спокойно улететь. И нам незачем сидеть тут и ждать непонятно чего.       — Флаке, умоляю тебя. Хватит. Сказали же, что скоро все улетим, что ты хочешь-то ещё?       — Домой хочу, на диван.       — Ага, и посмотреть тупой фильм. Прекрати, я и сам не рад, что тебя вытащил.       — Так может мне уйти? — спросил Флаке, голос его немного дрожал, но, казалось, что в этой дрожи больше актёрства, чем искренней обиды. — Вот вы все всегда так. Флаке, не ной, Флаке, не делай это, Флаке, не делай то, Флаке, не смотри кино, оно тупое. А никто почему-то не хочет принять к сведению тот факт, что я живой человек, и у меня есть свои желания и стремления. Что я могу хотеть чего-то такого, особенного и необычного. Я молчу, да, но это не значит, что я никогда не обижаюсь, это не значит, что я отказался от свободы выбора и позволил вам всем управлять своей жизнью. Да, может, я где-то и не прав, но ведь каждый может ошибаться, каждый вправе ошибиться. Свободу, внутреннюю свободу, никто ещё не отменял. Я иногда поражаюсь людям, ведь многие считают меня каким-то шутом, но ведь я не такой, я совсем не такой, и я могу показать это.       — Послушай, ты же книгу хотел почитать дома, — вдруг сказал Тилль.       Флаке на секунду умолк и удивлённо посмотрел на вокалиста, весь его гневный монолог, вся его бравада, всё это прошло мимо Тилля, он хотел было снова начать возмущаться, но в последнюю минуту передумал и почти выкрикнул:       — Вот именно!       — Так почитай её здесь, сейчас самое время и место. Делать нечего, так почитай.       — Я не взял её, — это он сказал уже тихо, себе под нос, почти прошептал, но Тилль услышал.       — О, Господи. Хочешь, я тебе новую куплю, — Тилль расстегнул сумку и стал рыться в ней.— Или вот, у меня была с собой хорошая.       — Не хочу.       — И всё-таки держи, — Тилль протянул Флаке толстую книгу.       — Да не нужно, говорю, — Флаке отстранил её рукой. — Давай лучше поговорим.       — О чём? — Тилль убрал книгу и застегнул сумку.       — Не знаю, о чём-нибудь отвлечённом. Например, о том, куда делись Шнайдер и Рихард.       — Очень отвлечённо, просто совсем отвлечённо, — Тилль улыбнулся.       — Почему все всегда придираются к моим словам? — Лоренц снова поднялся, его поутихший было гнев вдруг разгорелся с новой силой.       — Да никто к твоим словам не придирается, слушай, пойдём в бар, а? Сдадим вещи в багаж. А то ты снова ходить будешь и нервировать всех.       — Всех? Кого это всех?       — Да людей, — Тилль указал на других ожидающих.       — А нечего им на меня смотреть вообще, и я не хочу в бар.       — Тогда сиди здесь, а я ухожу.       — Иди, идите все, а я останусь здесь в одиночестве и подожду вас.       — Жди, — Тилль поднялся с кресла и молча ушёл.       Флаке долго смотрел ему вслед, а когда Тилль скрылся из виду, раздражённо взглянул на табло, увидел, что ничего не изменилось, и покачал головой. — И всё-таки это глупость, — тихо сказал он.

* * *

      Дома никого не было, мать ещё не вернулась с работы, а бабушка, скорее всего, была в своей церкви. Последнее время она всё чаще и чаще уходила в церковь с самого утра и не возвращалась до позднего вечера. Мария не могла понять, что можно было делать там столько времени, и иногда она даже злилась на бабушку, но сейчас пустая квартира только радовала её. Эта звенящая тишина пустого дома, которая в детстве так пугала её, сейчас была желанной и спасительной. Мария, наконец, смогла успокоиться, вдохнуть полной грудью, чтобы снова предаться приятным мечтаниям о «её новом мужчине» — Рихарде. Посидев немного на диване с полуприкрытыми глазами и загадочной блуждающей улыбкой на лице, Мария вдруг сорвалась с места и пустилась в пляс. Если бы кто-то видел её сейчас, то наверняка принял бы за сумасшедшую, но никто не видел, и она могла в полной мере насладиться своим контролируемым безумием. Наконец она устала, снова плюхнулась на диван и прикрыла глаза. Она бы так и сидела целый день, перебирая свои воспоминания и грезя о великой и сказочной любви, но нужно было собираться. Мария быстренько разделась и полезла в душ. Помывшись, она накрутила волосы на бигуди и принялась перебирать свой гардероб. Через полчаса Мария, наконец, выбрала, в чём пойдет на свидание — это платье она надевала лишь однажды на свадьбу сестры, — откровенный вырез, открытая спина. Это не могло не произвести впечатления.       Мария взглянула на часы, было почти пять, до встречи оставалось чуть более двух часов.       — Надеюсь, этот придурок нашёлся, — тихо сказала она и полезла в сумочку за косметикой.       К шести она полностью собралась, уложила волосы в высокую прическу, сделала вечерний макияж, натёрлась душистыми маслами (на упаковке утверждали, что запах этих масел сведёт любого мужчину с ума), платье лежало на спинке кресла, туфли стояли тут же. Телефон безмолвствовал.       Они договорились, что Рихард позвонит ей около шести и скажет, нашелся ли его друг, но была половина седьмого, а звонка так и не было. Мария несколько раз проверила телефон, он прекрасно работал. Скоро должна была прийти мать, а Марии совершенно не хотелось встречаться с ней и объяснять, куда она идёт в своем лучшем наряде. Она знала, что стоит матери прознать про богатого иностранца, как начнутся идиотские разговоры о том, что она просто обязана завтра же выйти за него замуж и уехать, как её сестра. Но это было не так ужасно, как если бы вдруг раньше времени вернулась бабушка, та точно набросилась бы на неё с проклятьями, призывая к покаянию и смирению. Но пока никто так и не приходил. Мария включила телевизор и рассеянно посмотрела новости: ФБР продолжало какое-то расследование, в центре города был сильный пожар в офисном здании, некий Иисус Джонсон, крупный бизнесмен, владелец сети ночных клубов, был сбит машиной и скончался на месте от полученных травм, но всё это совершенно её не интересовало. Мария выключила телевизор и снова проверила телефон — он работал. Рихард не звонил.       — Покайся! Твоё желание получить этого мужчину — грешно, — вдруг услышала она за своей спиной.       На секунду Мария подумала, что её бабушка незаметно вернулась домой и, каким-то невероятным образом, узнав о свидании, призывает её одуматься. Она обернулась и увидела молодую девушку в длинном белом платье, та стояла у окна и внимательно смотрела на неё. Мария не могла понять, как эта незнакомка пробралась в её квартиру, ведь она точно помнила, что запирала дверь. Лима была неблагополучным городом, тут часто случались квартирные кражи, иногда воры забирались в окна и утаскивали всё ценное, иногда они даже не гнушались убийствами. Видимо, и сейчас был тот самый случай. Хотя девушка не производила впечатления убийцы и воровки, но других объяснений её приходу не было. Мария огляделась и увидела на письменном столе, рядом с собой, нож для бумаг, она схватила его и выдвинула лезвие. Это было не самое лучшее оружие, но у неё не было выбора.       — Убирайся, иначе я за себя не отвечаю! — крикнула она.       Девушка даже не пошевелилась, она по-прежнему внимательно смотрела на неё и молчала. Мария начала сомневаться в том, что эта девушка воровка.       — Что тебе нужно здесь, тебя Мигель послал? Так скажи ему, что у нас всё кончено, пошла прочь из моей квартиры.       — Не становись распутницей и разлучницей, Мария! — сказала девушка и печально улыбнулась.       Мария заметила, что у незнакомки не хватает одного переднего зуба.       — Да кто ты такая вообще? Чего тебе надо от меня? Как ты сюда попала? — Мария была испугана, она смотрела на незнакомку и начинала понимать, что эта девушка не совсем человек. Сквозь её тело просвечивали деревья за окном, её платье было старинного фасона, сейчас таких не шили, слова её звучали как проповедь в церкви. Марии стало страшно, она безвольно опустила руку с ножом.       — Ты права, я не человек, — сказала девушка, словно Мария высказала свои опасения вслух. — Я лишь душа, душа, ищущая покоя в царствии небесном, но прикованная к земле грехом смертным, что совершила при жизни. Грехом, что ты хочешь повторить. Так посмотри на меня, неужели судьбы моей хочешь ты?       Мария бросила нож и выскочила из комнаты, она хотела выбежать на улицу, но девушка-призрак была уже в коридоре, она стояла, прислонившись к входной двери, и продолжала улыбаться. Мария замерла на месте, не в силах пошевелиться.       — Не прелюбодействуй! Ни в мыслях своих, ни в сердце своём. Ты возжелала мужчину, но не знала, что есть у него женщина другая, и по незнанию твоему прощается.       Не понимая, что делает, Мария вдруг закричала:       — Да?! Женщина?! А мне-то что?! Ей, небось, не приходится в кафе прислугой работать?! Найдёт себе другого, может, это мой последний шанс! Поплачет и забудет, а мне надо в люди выбиться!       — На горе другого счастья не построить. Сказано в Писании: «И так во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». Неужто желаешь ты такого себе? Неужто желаешь, чтобы любимого твоего из сердца раскалённым железом ревности выжигали? Не желай муки душевной той, кого выбрал он, ибо грех это. Очисть сердце своё от злобы своей и зависти, тебе не повторить судьбы сестры, ибо каждому Бог дарует свой путь, и каждый пройдёт по тому пути от начала и до конца. Не ищи счастья в прелюбодеянии своём и в желаниях своих, что чужими были, да тебе, кажется, твоими стали. Покайся и приди к Господу, и простит он тебя. Вернись на путь праведный!       — Не хочу я! Мне Рихард нравится! — Мария удивлялась сама себе, она спорила с призраком и пыталась убедить её в том, что её свидание с Рихардом должно состояться.       — И сказано в Евангелии от Матфея: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну». Так услышь и оставь его.       — Это несправедливо, это несправедливо! Мне нужен этот мужчина!       — Затем, чтобы перед сестрой своей стать лучше и сильнее? Ты не знаешь его, почему же ты хочешь его познать? Почему же хочешь ты зло и слёзы ревности принести женщине его? Почему же ради него ты того, кто любит тебя, жениха своего, Мигеля, отвергаешь? Кто он для тебя? Лишь средство, чтобы всем, кто смотрит на тебя, показать силу твою. Но нет в этом силы, а лишь слабость и малодушие. Ибо нет силы в грешнике, а есть она в праведнике. Ты упряма, но я скажу тебе — не бывать твоему счастью с ним, не бывать, ибо на чужом горе хочешь замок свой воздвигнуть.       — Я не хочу остаться в девках! Что, я хуже других? Почему ты пришла ко мне и говоришь мне всё это? Почему? Я не хочу из-за какого-то призрака остаться без мужчины.       — Чего страшится нечестивый, то и постигнет его, — сказала девушка и исчезла.       Мария несколько секунд смотрела туда, где только что стояла девушка-призрак, а потом медленно пошла в комнату. Зазвонил телефон. Мария подняла трубку.       — Алло, — тихо сказала она.       — Мария? — она поняла, что это Рихард.       Ещё несколько минут назад она ждала этого звонка, а теперь ей стало страшно. Все те слова, что были произнесены призраком, не были бессмысленны. Она и раньше понимала, что её погоня за богатым женихом ни к чему хорошему не приведёт, она понимала, что помыслы её грешны, а теперь словно пелена упала с глаз её. Все её мысли, вдруг так неожиданно произнесённые этой девушкой, вдруг обрели реальный вес и истинный смысл. Она вспоминала, что когда-то мечтала об ином, о том, что окончит университет Лимы и станет дипломированным экономистом, и они вместе с Мигелем откроют свою строительную компанию. И ведь это были не пустые мечты, всё ещё можно было вернуть, всё можно было начать заново. Так когда же она забыла об этом? Когда променяла свои желания на желания матери и стала с маниакальным упорством стремиться продать себя подороже? Ведь призрак была права, ей не нужен был Рихард. Она не знала его и, что самое страшное, не стремилась узнать. Она лишь хотела как можно быстрей окрутить его и надеть ему на палец кольцо, и всё лишь затем, чтобы её сестра завидовала ей. Но станет ли Розалина завидовать? Ведь её сестра вышла замуж по любви, а не из-за богатства. Деньги, дом на побережье, прислуга — всё это пришло после, всё это было лишь приложением к её любви, она не искала этого, не просила. Так почему же она должна завидовать? Нет, её сестра была не такая. Она была честнее и многим лучше самой Марии. Это было больно осознавать, но эта боль была спасением.       — Мария, вы слышите меня?       — Да, — сказала она.       — Я прошу прощения, что позвонил так поздно, просто мне пришлось переезжать в гостиницу, а это заняло чуть больше времени, чем я предполагал. Но я уже освободился. Давайте встретимся где-то через час, хорошо?       — Простите меня, я не смогу, — Мария произнесла эти слова и сама испугалась. Она ставила крест на своих мечтах, но, может, это был священный крест.       — Что?       — Я не смогу прийти, у меня есть молодой человек, и он против этого. Я не смогу, извините. Да и вообще вся эта затея, мне кажется, это не нужно ни мне, ни вам.       — Ну, хорошо, — казалось, Рихард был немного растерян.       — Только не обижайтесь, ладно, пожалуйста. Не злитесь на меня, я просто подумала и поняла, что вела себя глупо и совершенно неподобающим образом.       — Да нет, я не обижаюсь.       — Тогда до свидания.       — Прощайте, — Рихард положил трубку.       Мария отключила телефон и положила его рядом с собой. Ей казалось, что сейчас она сделала самую большую глупость в своей жизни, старые мечты и предрассудки умирали мучительно медленно, но вместе с тем к ней пришло спокойствие и умиротворение. Она снова подумала о Розалине, о её жизни в США, о её муже-спортсмене и поняла, что больше не завидует ей. Зависть прошла сама собой, словно кто-то стёр её из души, а вместе с этим в её сердце появилась вера. Это не была вера в Бога, это была вера в саму себя и в свои силы. Она была ещё молода и вполне могла окончить университет, устроиться на приличную работу, выйти замуж за Мигеля… Мигель… Она вспомнила, как поругалась с ним сегодня днём, и ей вдруг стало страшно и противно. Что бы она себе не говорила и как бы не убеждала себя в обратном, она любила своего парня. Мария взяла телефон и набрала номер. Мигель взял трубку почти сразу.       — Привет, ты сердишься на меня? — спросила она и с замиранием сердца ждала ответа.       Мигель сердился, но она знала, что он простит её, и всё у них будет хорошо.