Часть вторая. Глава девятая.
11 июня 2020 г., 11:42
***
Шнайдер провел в аэропорту всю ночь. Он не смог улететь. Не смог не потому, что София не пустила его, нет, напротив, для него были открыты любые пути. Рейсы не задерживали, и самолеты беспрестанно улетали в разные уголки мира. Он не смог потому, что вдруг понял насколько это гадко и подло бросать того, кто пришел тебе на помощь. В этой деревне с Рихардом могло случиться все, что угодно, он мог найти ответы, а мог найти смерть и Шнайдер чувствовал, что обязан быть вместе с другом при любом раскладе. Сначала Шнайдер подумал вернуться в съемный дом, несмотря на то, что он рассчитался с хозяином и вернул ему ключ, (он делал все это уже после того как Круспе ушел с Райми) он мог бы без труда вернуться туда снова. Но потом понял, что так он почти наверняка разминется с Рихардом. Его мобильный телефон остался у Рихарда, но он все равно не мог позвонить на него ведь телефон так и не работал, разве что для связи с Софией. Оставалось одно, ждать Круспе и шамана в аэропорту. Шнайдер взял билет на ближайший рейс до Икитоса, сдал вещи в багаж и вернулся в зал ожидания. Ночью он немного поспал, устроившись в кресле, но сон был беспокойный и не хороший, кругом сновали люди, постоянно раздавались выкрики шумных таксистов, ловящих своих клиентов, через громкоговоритель объявляли посадки, плакал какой-то ребенок, и мать утешала его. Когда рассвело, Шнайдер пошел в кафе и выпил несколько чашек кофе, пытаясь побороть сонливость, потом он вернулся в зал ожидания и сверился с табло. Самолет до Икитоса улетал через два часа. Ударник встал рядом с регистрационной стойкой и стал внимательно всматриваться в лица пассажиров. Он заметил Рихарда почти сразу и тут же бросился ему навстречу. Круспе остановился и улыбнулся. Райми кивнул головой и отошел в сторону, все-таки это был очень деликатный человек. — Она тебя не выпустила, — сказал Рихард и похлопал барабанщика по плечу. — Нет, она выпустила, да только я не улетел. Я подумал, как же ты без меня, — Шнайдер виновато улыбнулся. — Молодец. Нет, серьезно, я очень рад, — Рихард нахмурился и оглядел Шнайдера. — Так ты что же, всю ночь здесь сидел? — Ну да, пришлось. Боялся, что разминусь с вами. — Так мог бы в отель пойти, где я ночевал. — Я не знал названия, а как Мария кстати? — Шнайдер лукаво улыбнулся. — Никак, мы не встречались, — было видно, что Рихарду не хочется говорить на эту тему. — Пойдем на регистрацию. Ты ведь с нами летишь? — Да, с вами. Я уже и билет взял до Икитоса. — Шустрый, а почему ты решил, что мы полетим до Икитоса? — Риха, там других вариантов нет, — улыбнулся Шнайдер. — А, ну да, — Круспе снова смутился. — Я как-то еще не проснулся, — он повернулся к Райми, стоящему в сторонке. — Пойдемте на регистрацию. Райми подошел к ним. — Я прошу простить меня, но, вы решили все-таки помочь нам, не так ли? — спросил он у Шнайдера. — Ну, вроде того. Решил, что раз уж я заварил эту кашу, так мне ее и расхлебывать. Подождите меня, я возьму вещи и полетим. — Конечно-конечно, мистер Шнайдер. Вы даже не представляете себе как я рад, что вы решили не покидать нас, я по-прежнему уверен в том, что все это завязано на вас, и наша роль во всем этом спектакле, мала и ничтожна. Мы лишь те, кто подносит вам реквизит, а вы же здесь ведущий актер. Рихард сердито взглянул на Райми. — Тем не менее, она являлась мне, и вашу церемонию проходить тоже мне. — Какую церемонию? — спросил Шнайдер. — Обряд очищения айяуаской, — ответил Райми. — Очищения? — Шнайдер удивленно смотрел на шамана. — О, это сложный обряд. В переводе с языка кечуа слово айяуаска означает «веревка смерти», но это не значит, что растение убьет мистера Круспе, напротив, оно поможет ему увидеть то, что он не может увидеть сейчас. Вспомнить о том, что сказала ему София, тогда, в ванной. — Что там про смерть? — настороженно спросил Рихард. — Нет, я же говорю, это не смерть, просто, это местный язык. Иногда мы склонны преувеличивать значения тех или иных вещей. Это абсолютно безопасно. — Уверены? — Рихард, казалось, готов был отказаться от обряда. — Да, я уверен. Я знаю многих, кто прибегал к этому обряду и не знаю ни одного, кто умер бы от этого. Я объясню, «айя» — веревка, «уаска» — смерть. Так называется растущая в сельве лиана. Нет, она не убивает, не душит и не отравляет, а обладает определенным наркотическим воздействием на организм. Но не стоит опасаться, это никогда не станет слишком опасным, потому, что в отличие от известных нам наркотиков, не вызывает привыкания. Лиана очищает нас, очищает и внутри и снаружи. В смысле, вы не просто очистите ваше тело, но и дух ваш станет кристально чистым, откроется ваша сущность, и вы увидите то, что до этого было сокрыто под вашими страхами и комплексами. С научной точки зрения в этом обряде есть смысл, это как на приеме у психиатра, как гипноз. Отрытое подсознание, чистый разум, светлые помыслы — мечта психиатра. И всего этого айяуаскеро добивается совершенно простым способом. Многим психиатрам такое и не снилось. Когда я работал в клинике в США, то видел всех этих психиатров и говорил с ними, и вы знаете, многие из них даже не пытаются делать вид, что помогают людям. В компании тех, кого они считают своими, они открыто заявляют, что никогда не помогали людям, а лишь выкачивали из них деньги. А наивные пациенты верят и продолжают ходить к таким шарлатанам, а проблема тем временем не решается, психика рушится… — Мы не опоздаем? — спросил Рихард и взглянул на табло. — О, да конечно идемте скорее, я ведь снова заболтался. Они прошли регистрацию и сели в самолет. Райми, как не странно почти все время молчал, чем очень удивил Шнайдера. Почему-то Кристоф полагал, что этот индеец почти все время говорит, словно звучание собственной речи доставляет ему наслаждение, но видимо ошибся. Он был удивлен и во второй раз, когда Райми предложил ему поменяться местами и сесть рядом со своим другом, а сам ушел в эконом класс (когда Шнайдер брал билет до Икитоса выбирать было не из чего и пришлось брать самый дешевый и единственно доступный). В самолете барабанщик почти сразу уснул, бессонная ночь сделала свое дело, и проснулся он только на подлете к Икитосу.* * *
Города они почти не видели, в аэропорту они сделали пересадку и сели на маленький гидросамолет и уже через полтора часа прибыли на место. Но Райми рассказал им историю Икитоса. В глухой и тихой провинции во времена каучукового бума возник этот город, возник, чтобы поразить многих своим величием и помпезностью. США и Европа остро нуждались в каучуке, который шел в шинную промышленность. Каучуковый бум немедленно перевернул всю провинциальную жизнь этого захолустья. В Икитос приехали американские и английские дельцы, одних только компаний здесь было десятка два. За буржуа, а часто и опережая их, в джунгли потянулись авантюристы, искатели быстрой наживы. Состояния появлялись и исчезали, как утренний туман. В Амазонию завозили негров; отряды вооруженных вербовщиков хватали индейцев и силой оружия, под страхом смерти заставляли их работать на сборе каучука. Здесь правил закон капиталистических джунглей, джунглей гораздо более жестоких и вероломных, чем ненамеренная жестокость девственного леса. Приехавшие из США и Англии дельцы строили здесь гостиницы, банки, офисы, рестораны. В городе кипела бурная жизнь, но каучуковый бум закончился, и город вновь уснул, на некогда оживленные улицы возвратилось провинциальное спокойствие и о былом величии напоминают лишь оставшиеся и пустующие дома, с дорогой отделкой из итальянского мрамора и «асулехо», традиционными синими португальскими изразцами. — Если вы задержитесь здесь подольше, — говорил Райми. — То я могу показать вам «Каса де фьерро» — «Дом из железа». Это знаменитая туристическая достопримечательность. Этот дом представил на выставке в Париже Эйфель, а один из каучуковых королей Амазонии купил «Железный дом», приказал разобрать и собрать вновь здесь, в Икитосе. Рихард кивнул головой и тут же забыл о заманчивом предложении индейца. Его мало интересовал город оставшийся позади, он слушал Райми рассеянно, иногда кивая головой, иногда улыбаясь, мысли же его, были совершенно в другом месте. Рихард думал о предстоящей церемонии. Случайно оброненная фраза о веревке смерти, напугала его. Несмотря на заверения шамана в полной безопасности процедуры, он все же побаивался. От Райми он узнал, что принятие айяуаски сопровождается сильным головокружением и рвотой, прежде чем наркотик начнет действовать и душа отправится «в полет», пациенту необходимо испытать на себе массу неприятных ощущений. Мало того, иногда, во время процедуры, пациентов посещают страшные видения, могущие свести с ума всякого неподготовленного человека. Из ниоткуда возникают страшные чудовища, они тянут свои когтистые лапы и пытаются утащить тебя в разверзшуюся вдруг прямо под ногами бездну. Райми рассказывал все это спокойным тихим голосом, поминутно извиняясь и оправдываясь, словно жуткие видения были его виной. Правда он утверждал, что такое случается чаще всего только с тяжелобольными людьми, приходящими к целителю за помощью, и Рихарду это, скорее всего не грозит, но все же, каждое новое слово шамана рождало новые страхи. К тому моменту, когда они подходили к хижине айяуаскеро, Рихард чувствовал себя отвратительно. Влажный теплый воздух, такой непривычный ему; сотни мелких насекомых кружащихся вокруг; чувство голода (шаман с утра запретил ему есть, перед церемонией необходимо было голодать); не замолкающий ни на минуту Райми, и этот страх перед новым и неизведанным - все это довело Круспе до такого состояния, что он готов был повернуть назад. Но Рихард никому не говорил о своих страхах и покорно следовал за Райми. По узкой тропе, через джунгли они вышли к небольшой индейской деревушке. Прямо на земле играли грязные смуглые дети, рядом в грязи резвились два поросенка. У одной из хижин стояла худая, совсем еще молоденькая девушка с огромным животом, по всей видимости, она должна была родить со дня на день; двое тощих изможденных стариков сидели у низкого потухшего очага и говорили на непонятном Рихарду языке. Как только они вышли из джунглей и дети и беременная девушка, и старики повернулись к ним и с неподдельным интересом стали разглядывать их. — Ей всего четырнадцать, — сказал Райми, кивком указывая на беременную. — Мужа нет, работы нет. Она забеременела по случайности — иногда местные девушки ездят в Икитос, это у них что-то вроде развлечения. — Ее, что там изнасиловали? — спросил Шнайдер и покосился на девушку. — О, нет. Что вы. Ничего подобного. Развлечение этих девушек состоит в том, вы уж извините меня, что они отдаются приглянувшимся туристам. А иногда туристы забывают о предохранении, не всегда, но бывают и такие случаи. Если вы обратите внимание, то сможете заметить среди индейских детей-метисов. Обычно это плоды таких вот веселых пирушек. Вы знаете, несмотря на то, что мы — индейцы отвергаем ассимиляцию и кричим направо налево, что наши корни столь глубоки, что никому их никогда не, простите, не могу подобрать другого слова, выкопать, но при всем при этом мы почти всю свою жизнь вынуждены терпеть угнетения белых людей. Я это говорю не по отношению к вам, нет, не подумайте, я говорю об этом в общем, обрисовывая положение вещей. Здесь, в джунглях теперь добывают нефть, валят деревья и всю самую тяжелую и опасную работу выполняют индейцы. Испанцы, американцы, англичане, простите меня, немцы, работают инженерами, прорабами, сидят в офисах, а индейцы с утра до поздней ночи валят лес и получают за это гроши. И что самое страшное, что в основной массе индейцы не понимают, что на них наживаются. Им платят около пятнадцати солей, это где-то около пяти долларов, за кубометр древесины и они счастливы этим деньгам, потому, что здесь нет выбора, у них нет возможности сравнить, а в Икитосе то же дерево стоит те же пятнадцать солей, только уже за кубический дециметр. Прогресс приходит сюда, но как-то выборочно, здесь нет ни больниц, ни школ… — Райми, извините меня, конечно, я понимаю, что у вас болит душа за ваш народ, но мы приехали сюда не за этим, — Шнайдер немного виновато улыбнулся. — Да, вы правы. Вы тысячу раз правы. Идемте, я познакомлю вас с Лучо, он айяуаскеро. Шаман провел их к хижине, стоящей в стороне от остальных. Рядом с ней сидело несколько индейцев и тихо переговаривались, когда они увидели Райми, то разом замолкли. — Это не моя деревня, — сказал Райми, обращаясь к Шнайдеру. — Но многие знают, кто я и поэтому побаиваются. Индейцы почти всегда боятся бруджо, даже если знают, что он никогда ничего плохого не делал. А меня боятся еще из-за этого тигра, это покажется странным, но слухи здесь разносятся со скоростью ветра. — Какого тигра? — О, вы же не знаете. Да это и не важно. Для вас, чужестранцев, это будет лишь красивой сказкой, а для таких как они, — Райми указал рукой на индейцев. — Это единственная вера. Хотя многие здесь католики, — Райми усмехнулся и вошел в хижину. Шнайдер взглянул на Круспе. Рихард смотрел куда-то в сторону, он был бледен и выглядел очень напуганным. — Рихард, — позвал он. Круспе вздрогнул, повернулся и посмотрел на него. — Тебе что плохо? Что случилось? — Нет, все нормально. Просто эта влажность, — Рихард протер рукой совершенно сухой лоб. — Пойдем внутрь? Или может тебе лучше остаться здесь? — Нет, не нужно. Что оттягивать-то. Пойдем, — Рихард отодвинул Шнайдера и вошел в хижину. Барабанщик зашел следом. В хижине айяуаскеро было темно и сильно пахло какими-то травами. Посреди единственной комнаты, прямо на полу, сложив ноги по-турецки, сидел маленький старик индеец со сморщившимся лицом и живыми, блестящими глазами. Он взглянул на вошедших, и тут же снова отвернулся к Райми. Шнайдер решил, что Райми, скорее всего очень важный человек в этих местах. Он сидел на табурете и, смотря на маленького шамана, сверху вниз говорил с ним в таком тоне, словно отчитывал его за какую-то оплошность. Шнайдер совершенно не понимал их языка, и ему приходилось догадываться, о чем идет разговор. По всей видимости, Райми и Лучо спорили, Лучо в основном молчал и лишь отрицательно качал головой, а Райми кричал, и иногда указывал на них рукой. Сзади тихо подошел Рихард, до этого он ходил по хижине и разглядывал множество индейских вещиц непонятного назначения, разбросанных везде в полном беспорядке. — По-моему, он не хочет проводить обряд, — тихо шепнул он на ухо Шнайдеру. — Я тоже так подумал, может нам лучше выйти? — Нет, не нужно, все равно мы ни черта не понимаем. Наконец Райми встал с табурета и, повернувшись к Рихарду с неизменной улыбкой, сказал: — Извините меня, дело в том, что обычно обряд проводят ближе к полуночи. Айяуаскеро считают, что в это время духи особенно сильны, это пережиток и глупость, но они верят. Я пытался убедить Лучо, чтобы он провел его прямо сейчас, но он отказывается. Боюсь, придется ждать. — Подождем, — сказал Рихард и тяжело вздохнул. — Если я с голоду к тому времени не помру, то может, даже дождусь. — Вы можете выпить воды, это поможет совладать с голодом. Я прошу прощения, что мне приходится заставлять вас ждать, но боюсь это неизбежно, — Райми, казалось, был смущен. Шнайдер был поражен этим человеком. Еще в Лиме Райми рассказывал ему историю своей жизни, это был образованнейший человек, самостоятельно поступивший в престижный университет, выучивший несколько языков, познавший столько наук, что многим европейцам даже не снилось. Он прожил среди белых людей почти всю свою жизнь, работал хирургом в клиниках по всему миру, где был признан одним из лучших специалистов и при этом, в душе, он по-прежнему трепетал и смущался перед белыми, словно его расовая принадлежность автоматически ставила его на низшую ступень и умаляла все его заслуги. Пока Шнайдер не видел, как он общается с индейцами, он думал, что у Райми просто такая манера общения, но теперь он понимал, что это не так. В кругу индейцев Райми становился надменным и высокомерным, в кругу индейцев он чувствовал себя королем, а с ними снова становился ничтожным маленьким человеком. Рихард, же, казалось, не замечал, что своими резкими высказываниями, смущает Райми. Он закатил глаза и, бросив что-то в духе «водой сыт не будешь» вышел из хижины. — Не обижайтесь на него, — сказал Шнайдер. — Он, по-моему, просто сильно волнуется. Он вообще-то нормальный парень, просто сейчас голоден, а оттого зол. — О, я совершенно не обижаюсь, что вы. Я понимаю его муки. Его пугает неизвестность, и ему не нравится это. Ведь в душе он хочет быть непобедимым и бесстрашным воином, а этот страх делает его очень уязвимым. — Да, может вы и правы, — Шнайдер был удивлен тем, как точно Райми описал Рихарда. — Пока мы ждем обряда, можно прогуляться по джунглям и поискать нашу несчастную Софию, то есть простите, я хотел сказать ее останки. — А вы правы. Знаете, я же был в этих краях раньше. Я говорил Рихарду, не знаю, передавал ли он вам, но я вспомнил, что за вещь требует София. — Он не говорил, так что же это? — Крестик, золотой маленький крестик на цепочке. Я нашел его рядом с тропой, по которой мы шли. Он лежал в высокой траве, и я не знаю, как вообще заметил его. По-моему он блеснул в солнечном свете. Я поднял его с земли, посмотрел и положил обратно. — О, это прекрасно, это замечательно. Ведь крест был на ней, когда она умерла, индейцы побоялись снимать его, думали что это магический амулет. Они отобрали Библию, а крест не трогали. Значит, если мы найдем крест, то мы найдем и могилу. — Вы знаете, это ведь как-то глупо. — Что глупо? — Да с тех пор прошло шестьдесят лет, этот крест не мог так хорошо сохраниться. Он ведь был совсем новым, и совершенно чистым. За столько лет его бы давно засыпало землей, да при первом дожде его бы залило водой, потом засыпало пылью, опавшей листвой. — О, вы правы. Я ведь не подумал об этом. Но в этой истории столько неразгаданных тайн и загадок, что такая мелочь как внезапно нашедшийся крестик может быть и не важной. — Райми замолк и посмотрел на Лучо. Во время всего разговора маленький шаман недвижно сидел на своем месте, уставившись в одну точку. — И все-таки это очень странно и нелогично. Если только это был не ее крестик, я ведь тогда подумал, что эту вещицу, скорее всего, обронил кто-то из туристов. — Может ее могилу вскрыли? Ведь это может объяснить ее внезапное пробуждение, или как у вас это называется, когда душа вдруг начинает бродить по земле, в поисках успокоения. — У нас это никак не называется, пожалуй, пробуждение отличное слово. А в этом есть смысл, пойдемте, расскажем Рихарду. — О, думаю, у него и без этого сейчас хватает проблем. Не нужно путать его мысли, ему сейчас необходимо сосредоточиться на том моменте в ванной, чтобы увидеть его, а если мы станем путать его мысли, то он не сможет это сделать. Ведь он непременно станет думать над тем, кто мог вскрыть могилу, а ему этого совершенно не нужно. Я сейчас провожу вашего друга в хижину, где он сможет отдохнуть перед обрядом, а потом мы с вами прогуляемся к тому месту, где вы нашли тот самый крестик. — Да вы что! Я же никогда не вспомню, где это было. С тех пор прошел почти месяц, а в джунглях все такое одинаковое. Да и водили нас по каким-то неизведанным тропам, нам никогда их не найти. — Боюсь вас огорчать, но туристический маршрут не меняется вот уже несколько лет, и неизведанных троп на нем нет, — Райми улыбнулся. — Я знаю все эти тропы, и мы без труда сможем найти то самое место. — Черт, а нам сказали, что мы первопроходцы, — Шнайдер усмехнулся. — О, так говорят всем, чтобы создать соответствующую атмосферу. Подождите меня здесь, я скоро вернусь, только размещу вашего друга со всеми удобствами. Шнайдер испуганно взглянул на Лучо. Райми проследил за его взглядом и добавил: — Лучо не бойтесь, он не станет сердиться, он сейчас отдыхает, и вы совершенно не мешаете ему. Можете посидеть там, на лавке, — Райми указал Шнайдеру на несколько лавок стоящих в углу хижины. А можете, конечно, и подышать воздухом, как захотите. — Я посижу. Шнайдер отошел в угол и уселся на деревянную низкую лавку, Райми улыбнулся и вышел из хижины. Лучо по-прежнему не шевелился, глаза его были закрыты и Шнайдер подумал, что маленький старичок, скорее всего, спит, он тоже закрыл глаза, облокотился спиной о стену и через несколько минут задремал.***
В ожидании церемонии Рихард не находил себе места. Райми привел его в пустую хижину, объяснив, что хозяева не вернуться до завтрашнего вечера, и он может пользоваться гостеприимством этого дома, не опасаясь того, что кого-то стеснил. Чуть позже Райми принес бутылку питьевой воды и предложил Рихарду поспать несколько часов. Сам же он вместе со Шнайдером отправлялся на прогулку по джунглям. Поначалу Рихард стал возмущаться, что его не берут с собой, но потом успокоился и согласился остаться. Он не хотел еще несколько часов подряд выслушивать болтовню индейца, ему хотелось побыть в тишине и подумать над тем, что ему предстоит. В хижине кровати не было, прямо на полу лежала циновка, укрытая ярким домотканым пледом, вместо подушки на циновке лежал твердый валик из соломы, обмотанный тканью. Рихард попробовал было уснуть, но постель была такой неудобной, что о сне не могло быть и речи. К тому же он хотел есть. Вспомнив слова шамана о воде, он сделал несколько глотков из бутылки и прислушался к своим ощущениям. Голод не прошел, а лишь усилился. Рихард решил выйти на улицу, хижина давила на него, эта неприкрытая нищета: окна засиженные мухами, деревянные табуреты, убогий колченогий стул, тяжелый массивный стол в углу, тысячи самодельных салфеточек, пледов, прохудившихся лоскутных покрывал, циновка на полу, подушка из соломы — все это действовало на него угнетающе. Но на улице было не лучше: беременная девушка ушла куда-то, зато вместо нее у одной из хижин сидели две молоденькие индианки, завидев Рихарда они захихикали и потупили взор, но тут же снова подняли глаза и заулыбались. Рихард вспомнил про их «развлечения» и ему стало как-то не по себе, девочкам было не вид не больше пятнадцати лет, и при этом он мог поклясться, что в их глазах видел определенные и совсем не детские желания. Круспе закурил и отвернулся от них, тут же к нему подбежал босоногий мальчуган лет восьми и, показав грязным пальчиком на сигарету, сказал по-английски: — Дай, сигарета, курить. Рихард растерялся, посмотрел по сторонам и сказал: — Ты же ребенок, — это прозвучало как-то глупо, и Круспе смутился еще больше. Мальчик заулыбался и снова указал на сигарету. — Добрый белый сеньор, дай? — Не бойтесь, сеньор, они курят здесь все, можете спокойно дать сигарету, хуже не будет, — услышал он за спиной. Рихард повернулся, неподалеку от соседней хижины стоял молодой худощавый индеец и с улыбкой смотрел на него. Одет он был в светло-голубые джинсы и черную футболку с глупой улыбающейся рожицей. — Дайте вы ему, он ведь не отстанет, — снова сказал индеец и немного подумав, добавил. — Не разрушайте его романтические представления о добрых белых сеньорах. Рихард достал сигарету из пачки и протянул ее мальчику. Тот широко улыбнулся, схватил ее, засунул за ухо и убежал. Индеец подошел к Рихарду и, протянув руку, представился: — Я - Араухо, — парень говорил на приличном английском. Рихард ответил на рукопожатие. — Очень приятно, Ричард. Они немного помолчали, Рихард молча курил, Араухо стоял рядом. — Я учился в Лиме, — сказал вдруг индеец. — Я здесь самый образованный, мог бы и не возвращаться, да сестра забеременела, вот я и приехал. Отец умер давно, мать старая, нужен в доме хозяин, ой как нужен. Сигареткой не угостите? Рихард протянул парню пачку. — Я две возьму? — спросил он. — Бери. Так это твоя сестра была. — Смотря какая. Араухо прикурил, достав из кармана коробок спичек. — Девочка эта, мы видели ее, когда пришли сюда. — Да какая же она девочка? Она уже женщина, — Араухо засмеялся. Заметив, что Рихарду совсем не смешно индеец уже серьезно сказал. — Хуанита давно выросла. Мы здесь и детства-то не знаем, ей уже пятнадцать, она вполне может считаться взрослой. — А почему же твоя сестра не пошла, учиться с тобой, — спросил Рихард и неожиданно понял, что это могло прозвучать невежливо, но Араухо совсем не смутился. — Глупая она, куда ей. Мозги они или есть или их нет, тут уж ничего не поделать сеньор, — парень замолчал, глубоко затянулся и спросил. — А вы приехали сюда к Лучо? — Ну да, вроде бы вашего колдуна так зовут. — Сюда часто приезжают на обряд. Правда чаще индейцы, белые в основном не знают об этом, а если и знают, то не доверяют. Хотя, наверное, больше боятся. — А это, правда, что от обряда может стать очень плохо? — Плохо? В смысле плохо? — Ну, рвота там всякая и тому подобное. — Так это всегда, лиана она же очищает. Но это не страшно, это быстро забывается. А вам, зачем это, обряд этот зачем? — Ну… — Рихард замялся. — Нет, если не хотите то и не говорите. Но не думаю я, что вы приехали сюда на лечение. Видимо так, поразвлечься. К нам приезжал однажды журналист один, развлекался он так. Смешно было. — Что смешного? — Да парень смешной был, веселый такой. Все ходил по домам, спрашивал, как мы живем. Он, наверное, думал, что мы ходим тут в набедренных повязках и едим сверчков и крокодилов. — А вы не едите? — Крокодилов бывает, а сверчков нет. Он, когда увидел у меня магнитофон, чуть не упал. Спрашивает, а откуда у и тебя магнитофон. Так спрашивает, словно я не могу его иметь. Наивный. — А откуда у тебя магнитофон? — Рихард улыбнулся. — Да купил в городе, откуда он еще может быть. Правда электричества то все равно нет, вот он и пылиться. Когда батарейки куплю — слушаю, но они быстро садятся. — А слушаешь что? — Музыку. — Да я понял, просто я музыкант, в группе играю, вот и интересуюсь. — В группе? А как называется? — Араухо кажется, заинтересовался. — Rammstein. — Не слышал, американская? — Немецкая, а еще у меня сольный проект Emigrate. — А что играете? — Тяжелую музыку. — Металл? Рок? — Ну, да что-то вроде того, индастриал-метал, — Рихарду было немного обидно, что парень совершенно ничего не слышал про Rammstein и Emigrate, хотя глупо было полагать, что под каждой лианой в джунглях тебя ждет по фанату. — Круто! Не серьезно, я люблю тяжелую музыку, да только как включу, мать тут же кричит, что я нашлю на нас проклятье. Она суеверная. Я в столице, когда учился, то часто слушал рок. У меня сосед был в общежитии такой тихоня, и я его вечно пугал. Включу что-нибудь и пугаю. Он все больше классику любил. Ладно, Ричард, пойду я, дел много. Вы не бойтесь обряда, он безопасен. — Да я и не боюсь. — Ой, да ладно, — Араухо улыбнулся и пошел прочь. Рихард еще немного постоял на улице и вернулся в хижину, лег на циновку и почти сразу уснул.
