Игра Судеб

АКТ ПЕРВЫЙ. Он стоял один, как фонарный столб посреди петербургских улиц, совершенно не мог пошевелиться, словно какое-то зачарование зашло на него. Однако, он чувствовал, что хоть сам он стоит и не двигается, как бы не хотел пошевелить хотя бы мизинцем, но тело его, разум, душа, ментальная его часть - перемещается из одного места в другое. Вот его сознание теряется в городских переулках, тёмных и грязных, кишащих большими городскими крысами, а в следующее мгновение ландшафт исчезает, заменяясь другим, то более неприятным и отталкиваюшим, откуда бы хотелось убежать, то более прилюдным и не столько страшным. Что означали все эти места, невозможно было представить. Снова появляются петербургские переулки, потом блекнут и вот уже перед ним образуется парк... тот самый, в которым они с Дунечкой гуляли, где делились секретами, смотрели друг другу в глаза, окружённые счастьем и любовью, и даже редкий дождь не мог этого разрушить, в бризгливую погоду они вдвоём всегда прятались от дождя под их любимой Ивой. Прячясь под деревом, как летучие мышки, от дождя, под шум капель они словно уединялись ото всего мира. После, когда осадки прекращались, снова ярко светило солнце, и в небе можно было разглядеть разноцветную радугу. И если спросить у любого прохожего, который видел их вместе гуляющих в парке, что же ярче - сегодняшнее солнце или их улыбки, то насчёт этого можно было бы устроить часовую дискуссию за тарелкой пирога и чашкой чая. Настолько они были счастливы вместе. Да, счастливы вдвоём, уже столько времени... Он был счастлив. А она была? Да, была. Это было видно. Или вовсе нет? Да нет же, бред! Как это нет? Видно же, что счастлива, иначе бы... Впрочем, прогулок в парке у них давно не намечалось, но причной этому было то, что погода оставляла желать лучшего. Стало совсем холодно и сыро, тепло вдруг ушло куда-то... Но вот и парк уходит, меняется другой картиной, более мрачной, но до сих пор размытой и блеклой настолько, что нельзя разглядеть все очертания. С каждой минутой детали становились яснее, и можно было разглядеть чёрный дом, стоящий посреди пустой улицы. Наверное, снова Петербург... Дом не был похож на остальные. Это был трёхэтажный на вид особняк, полностью построенный из древесины какого-то тёмного дерева, больше всего напоминающего сосну, но слегка темнее. Всё в этом мрачном строении говорило о том, что не стоит заходить внутрь, но особняк словно сам приближался к нему, взывая, засасывая, до тех пор, пока он не оказался внутри, на первом этаже. Вокруг царила полная разруха. Лишь старый, сделанный из того же материала, что и здание, стол, напоминал какой-то приличный предмет мебели. Второй этаж держался на прогнивших балках, словно выженных когда-то зверским огнём, но не догоревших до конца, и продолжающих невероятным чудом держать этот дом. Если бы к нему даже и приходила мысль о том, чтобы поскорее остюда уйти, это никак нельзя было сделать - его глаза кинулись на дверь в первую очередь и уже зафиксировали, даже с того немалого расстояния, что дверь заперта на замок. Так что же это ему просто не взять да и не уничтожить в щепки одну из стен - и да здравствует свобода! Ведь вся конструкция, по её виду, трещит по швам, но в этом то и заключается главная проблема. Один его шаг - и всё к чертям Московским обрушится на него, а если он ещё и вздумает долбить как... как... полоумный! Нет, лучше не двигаться, не шевелиться - он не хотел выдавать никаких движений, но его ноги, его конечности словно обрели свою жизнь и двигались независимо от того, чего он хотел и чего не хотел. Его ноги несли его к лестнице - деревянной, такой же гнилой и не прочной, однако умудрявшейся удерживать вес его тела. В этом доме он словно кого-то искал, постоянно оглядывался, носился по этажам убогого особняка. Взобравшись спустя какое-то время на последний этаж, он с горечью обнаружил, что от того, что было когда-то поверхностью, по которой можно было ходить на этом этаже, и что когда-то было потолком третьего этажа, ничего толком не осталось. Лишь жалкие гнилые обломки, на которых и мышь не устоит, и всё его тело продолжало шагать по прогнившим балкам, на которых должен был стоять этаж, ему казалось что он частично левитирует, деревяшки под ним даже не скрипели, словно шагающий был лёгкий, как голубиное перо. Почему именно голубиное? В самые напряжённые моменты к тебе приходят самые странные и непонятные, совершенно неожиданные мысли, которые до этого к тебе никогда не приходили. Как иногда к нам приходит что-то счастливое, оттуда, откуда ты совсем этого не ждёшь, или, наоборот, когда мы ожидаем этого именно от определённой вещи, действия, неважно чего, но наши ожидания зачастую встречаются с жестокой реальностю, и это приносит нам лишь грусть и тоску. Ему вспомнились городские голуби, серые, Петербургские голуби, которых они вдвоём кормили, гуляя по аллее. Как то раз им на глаза попался белый, прямо вылетел, и, как говорит большинство петербужцев, это что ни есть самый настоящий знак любви. Одно воспоминание вызвало другое, и так, подобно цепной реакции, эффекту домино, он вспомнил и про неё. Как человек вспоминает о самом хорошем, что было в его жизни, какие бы мысли не заполняли его голову, когда он знает, что сейчас, в это следующее мгновение, настанет момент его немеинуемой смерти. Может к этому оно всё и идёт? Этаж проломится над ним в ту же секунду... Но всё же не трещит, словно шагает по сплаву крепкого металла, но никак не прогнившему куску дерева. И, он уже сам для себя и не знал, к счастью или к сожалению ли, он остановился, когда ноги дотащили его до середины разгромленного яруса этажа. И время будто остановилось. Хотя и до этого его словно не было, не в этой реалии, да и что такое время вообще? Лишь течение жизни, которое люди обусловили годами, месяцами, днями, часами, минутами, секундами, дабы измерять и отсчитывать такое понятие, как время. Всё застыло: не двигалось ничего, возможно, кроме него самого. Перед глазами то и дело продолжали появляться образы, и вдруг... Всё закончилось. Точнее, не совсем. Он всё ещё оставался на том же месте, куда и забрался, вокруг до сих пор царила разруха, заключённая в древние стены угольно-пепельных руин, вот только теперь он обрёл контроль над своим телом, что, казалось бы, должно было поднять ему настроение, но лишь взбесило его больше. Градус ненависти к этому гребаному сараю возрос до феерических высот - как забавно то! Мол, она, неестественная сила, завела его на самый край, где можно отбросить концы с концами, и на тебе теперь, иди куда хочешь - шагай в пропасть, бросайся, падай на острые балки горловиной! Весело! Трудно было описать состояние как физическое, так и и психическое, так и моральное, и все остальные состояния человека что существуют, в котором он находился, но в следующее же мгновение пропало всё - когда возник следующий образ. Вот только образы закончились, а этот образ и не выглядел как образ вовсе, это было всё по-настоящему. Из его головы выветрились все чувства, исчезла и недавно разгоревшаяся злоба. Зато появился страх. Он увидел её. Во плоти. И он не мог ошибиться, это была она. Она стояла напротив него через пропасть (проломленный пол этажа, высота была слишком большой) и он мог её достать, если бы только прошёл по балке в её сторону. Теперь его тело принадлежало именно ему и никому больше, никакой мистической неестественной силе. И он хотел пойти к ней. Он зашагал, стараясь удержать равновесие. - Дуня! В ответ видение лишь ускользнуло от него, как призрак. - Стой! Нет, не уходи, Дунечка! В панике он чуть не обвалился, но удержался и прошёл до раздолбанного дверного порога, есстественно от двери которого ничего не осталось. Он искал, выкрикивал её имя, искал всюду. Её прекрасный силуэт то и дело мелькал перед ним, казалось, он сейчас её поймает, но она словно бегала кругами, дразня его, играя в игру, бегая по кругу, забегая то в один коридор, то в другой, показываясь то из одного дверного проёма, то из-за стены другого коридора ещё одного другого этажа. Это напоминало чёртов лабиринт с игрой в прятки-догонялки, который постепенно сводили с ума. Неизвестно, сколько времени это всё продолжалось. Стоит вспомнить, что такого понятия как время в данной конкретной ситуации не существует, о чём говорят совсем другие законы мировоздания. Здесь всё происходит совсем по другому, время то обретает контроль над тобой, то опускает, оно замедляется, ускоряется, останавливается, и все эти дейсвтия происходят в нехронологическом порядке, они смешиваются какими-то интервалами, всегда по-разному. В конце концов, если концы существуют и это впринципе может всё закончиться, он оказался на улице. Свежий воздух вдохнул в него новой жизнью, казалось бы ещё немного, и он задохнётся от этого смрадного запаха мёртвой, прогнившей древесины. Казалось, всё закончилось. Они оказались в каком-то переулке. И после всей этой бесконечной погони, он наконец видел её перед собой. Она стояла и смотрел на него. И она была прекрасна. Он не хочет причинить ей боль. Он не хочет её потерять. Однако он снова вошёл в ступор, не осмеливаясь оторвать от неё взгляда. Вдруг, она заговорила: - Я должна идти. Он словно не слышал её, но ведь слышал. Слышал и категорически отказывался вникать её словам, верить в них, что вообще они должны были значить? Тут ему вспомнились все слова, что они говорили друг другу - были они правдой, были ли они чистыми? Возможно, они всегда были неискренными, и как тут выбраться из вечных мыслей, в которых утопаешь, думая о сказаном и не сказанном? В конце концов до него дошло, что перед его лицом сбывается его самый страшный кошмар. То, чего он боялся больше всего. - Дуня, - пытаясь как-то выдавить из себя слова, через силу проговорил сновидец, - не уходи... - Прости. - Она стояла напротив, и, смотря спокойным, но холодным взглядом, не выдавая никаких движений. Словно судья, вынесший неотвратимый приговор, когда приговорённый должен познать смирение. Человек, всё время гнавшийся за ней, не мог пошевелиться. Его глаза наполнились слезами, но ещё не успели обвалиться по его лицу, словно какой-то невидимый барьер сдерживал их, и солёная вода не могла хлынуть сквозь него. А наверное, очень даже зря, они бы наверняка смыли всех и всё это, лишь бы всё это исчезло. В следующее же мгновение он уже сам, словно волна, обрушился перед ней на колени, смотря в холодный как сталь, смотревший в его собственнве глаза, взгляд. Полные противоположности взгляды встретились друг с другом - когда-то гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые глаза были сейчас жёсткие и безразличные, но по-прежнему такие же почти чёрные и блестящие, встретились с его глазами, такими же блестящими, но только от слёз. Они тонули в взглядах друг друга. - Нет, за что?! Почему? Прошу, тебя, не уходи, - он понимал, что слова его ни на что не повлияют, он не в силах остановить этот ход событий, но продолжал во что-то верить. - Я не хочу этого. - Извини, но мы не можем быть вместе. Он чувствовал, как она словно исчезает в его объятиях, всё равно отстраняется, всё дальше и дальше, её призрак улетает, он больше не близок, но он продолжал держаться изо всех сил, он не хотел отпускать. И вот всё, что скопилось в его глазах, хлынуло наружу, горячие слёзы потекли по его лицу, обжигая. Внезапно грянул гром и полил дождь, а их слившийся силуэт перенёсся на открытую петербургскую улицу, вокруг них проходили люди, смотря на их обоих во все очи, но их словно и не существовало, как впринципе не существовало всего этого, но не замечал он только проходящих. Он слышал лишь свой голос и какую-то еле слышимую, должно быть лишь для него одного, игру на рояле. - Пожалуйста! Дунечка, я ведь люблю тебя! - проходящие мимо люди останавливались и смотрели на них обоих. - И мне всё равно, что думают остальные, эти, черти! Пускай все слышут это, я люблю тебя! Останься. Неужели правда? В ответ Дуня лишь качала головой. Её очертания смывались под дождём, расплывались в разные стороны, и вся она постепенно исчезала, дождь смыл её как таковую, а вместе с ней и всё остальное. Наступила темнота.