Альтернативное правосудие

После Логтауна мир словно выцвел для Джей, потеряв краски и вкус, превратившись в карту с отмеченными точками, стрелками и тонкими, почти невидимыми линиями, которые сходились в одном имени — Драгон, — и с этого момента её жизнь стала напоминать бесконечную охоту, в которой добыча не совершала ошибок и водила ее за нос, но при этом постоянно ощущалась где-то рядом. Джей двигалась от острова к острову, от порта к порту, не задерживаясь дольше необходимого, и каждый новый след, на который она натыкалась, сначала казался нитью, способной привести её к центру паутины, однако неизменно оказывался оборванным концом, оставленным намеренно, словно кто-то с холодной усмешкой наблюдал за тем, как она терпеливо, методично распутывает узлы, зная, что в финале найдёт лишь пустоту. Заброшенные убежища революционеров встречали её тишиной, пропитанной запахом пыли и остывшего костра; на столах оставались недочитанные газеты, в углах — следы поспешных сборов, а в воздухе витало ощущение недавнего присутствия, которое раздражало сильнее открытого вызова, потому что это было не бегство в панике, а аккуратный, рассчитанный отход. Иногда ей попадались отбившиеся — молодые, слишком горячие или, напротив, испуганные до дрожи, которые знали лишь крошечный фрагмент общей картины и цеплялись за него так же отчаянно, как за собственную жизнь, — и тогда Джей, сдерживая нарастающее раздражение, задавала вопросы спокойным, почти равнодушным голосом, за которым скрывалось напряжение, похожее на натянутую до предела струну. Она спрашивала о генералах, о маршрутах, о местах встреч, о датах и кодовых словах, но чаще всего получала лишь фрагменты, не складывающиеся в цельный рисунок. Тех, кто не представлял ценности, она передавала в ближайшие штабы дозора, оформляя всё по инструкции, с безупречной точностью в формулировках, будто эта бюрократическая волокита могла заглушить внутренний гул, не дававший ей покоя. Мысль о том, что она должна выследить Драгона, не давая ей покоя, затрагивая все аспекты ее жизни — сон, аппетит, концентрацию. Оно превратилось навязчивую необходимость, в личный вызов, в стремление доказать самой себе, что в этом мире нет силы, способной ускользать бесконечно. После Логтауна Джиро остался с Мугиварами, и это Джей восприняла неожиданно спокойно, словно внутри неё уже не хватало пространства для ещё одного создания, требующего внимания и заботы. Она знала, что на борту корабля Гоинг Мерри зверь будет окружён шумом, смехом и бесконечными авантюрами, которые для него обернутся игрой, а не риском, тогда как рядом с ней его ждала бы лишь тень, скрытность и постоянное напряжение. Работа, на которую она бросилась с удвоенной яростью, не оставляла времени на сомнения, но тело начало предавать её с пугающей регулярностью: головные боли возвращались приступами, накрывая внезапно, словно штормовая волна, и каждый такой приступ становился напоминанием о том, что даже самый выносливый механизм изнашивается, если не давать ему отдыхать. И всё же, как бы она ни старалась не отвлекаться, краем глаза она следила за новостями о Мугиварах, и когда в газетах появилось имя Монки Ди Луффи в связи с переворотом власти на острове Драм, а затем и в Алабасте, она поймала себя на том, что читает строки медленнее обычного, будто пытается различить между буквами нечто большее, чем просто хронику событий. Там, где появлялась эта команда, рушились устоявшиеся структуры власти, словно они не столько искали приключений, сколько невольно становились катализатором перемен.

***

Остров встретил её влажным, тяжелым воздухом, пропитанным запахом гниющих водорослей и старого дерева. Заброшенный склад, спрятанный за стеной мангровых корней и ржавых листов металла, оказался не просто временным убежищем, а так называемым кладом информации — аккуратно организованным, продуманным, наполненным бумагами, схемами, картами и шифрованными таблицами. Джей перебирала документы медленно, почти бережно, позволяя глазам скользить по линиям маршрутов, по точкам снабжения, по именам офицеров дозора, отмеченным лаконичными пометками, и чем дольше она вчитывалась, тем яснее становилось, что перед ней — не фрагмент, а цельные планы мятежей на нескольких крупных островах Гранд Лайн. Да и оказалось, что склад был не пуст. В соседнем помещении, за перегородкой из грубо сколоченных досок, она нашла тех, кто не успел уйти вовремя — троих напуганных парней, которые еще не до конца осознали в какой ситуации оказались. Джей не повышала голос. Она задавала вопросы спокойно, спрашивая про обозначения, найденные в документах, и наблюдала, как их зрачки расширяются, выдавая узнавание быстрее любых слов. Сначала последовало отрицание, затем — путаные оправдания, потом — торопливые фразы о том, что они лишь звенья, не обладающие полной картиной, но она знала цену таким заявлениям и знала, как ломается уверенность, когда боль становится неотвратимой. Комната наполнилась глухими звуками борьбы, резкими вдохами, прерывающимися криками, которые эхом отдавались под низким потолком, и запах крови, густой и металлический, быстро вытеснил влажную сырость склада. Она действовала точно, без лишней жестокости, но и без колебаний, заставляя их вспоминать шифры, ключевые слова, частоту смены кодов, маршруты передачи планов через нейтральные суда, имена тех, кто координирует связь между морями. Каждый ответ вырывался сквозь боль, через стиснутые зубы и сдавленные стоны, и с каждым новым фрагментом мозаика в её голове становилась четче. Когда информация иссякла, они уже не пытались сопротивляться, их дыхание стало рваным и поверхностным, Ден-ден муши в её кармане ожил, прорезав густую тишину резким, почти издевательским пиликанием. Голос Спандама она не слышала давно, но узнала мгновенно — визгливо-самодовольный, с плохо скрытой нервозностью. Он не интересовался деталями операции, не спрашивал о результатах, а лишь сообщил, что она обязана как можно скорее прибыть в Энниес Лобби. Связь оборвалась резко, оставив после себя лишь глухие помехи. Она посмотрела на тех, кто лежал у её ног, и в этом взгляде не было ненависти, скорее жалость. Быстро, без лишних движений, она довела начатое до конца, прерывая их страдания окончательно и бесповоротно. Документы были собраны, упакованы и закреплены под плащом, кровь с перчаток стерта грубой тканью. Когда корабль дозора отошёл от берега, и темная линия острова растворилась в вечерней дымке, словно её никогда и не существовало, Джей молча спустилась в свою узкую каюту. Она легла, не раздеваясь, чувствуя, как под ней вибрирует корпус судна, и в этой монотонной качке вдруг произошло нечто странное — будто с её глаз спала тонкая, почти незаметная пелена, через которую она всё это время смотрела на мир. Мысли, до этого выстроенные в строгую, безупречную систему начали расползаться в стороны, обретая объем и глубину, и она с пугающей ясностью осознала, что её одержимость работой, её бесконечная погоня за следами Революционной армии, её механическая готовность действовать без сна и отдыха были похожи не столько на личный выбор, сколько на тщательно внедренную установку, на программу, запущенную когда-то давно и работающую без сбоев, пока носитель не начнёт задавать лишние вопросы. В голове впервые за долгое время возникли не схемы и маршруты, а лица — Мугивары на палубе, Гилберт, с которым она уже давно не связывалась, Джиро, упрямо не желающий возвращаться, и вместе с этим пришло ощущение, что её мир всё это время был слишком узким, слишком выверенным, словно кто-то искусственно сузил поле зрения до одной-единственной задачи, чтобы она не смотрела по сторонам. И именно в этот момент в ухе затрещал аппарат — резкий, глухой звук, словно искра прошла по оголённому проводу, — и одновременно с этим в виске стрельнуло так резко, что перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна. Боль была короткой, но острой, как предупреждение, и она, стиснув зубы, поняла, что возвращение к самостоятельным мыслям не остаётся без ответа. Девушка лежала, глядя в потолок, слушая глухой шум волн за бортом и собственное неровное дыхание, и впервые позволила себе не просчитывать следующий шаг, а просто признать простую, постыдную истину — как же она устала.

***

Когда белоснежные пролёты Энниес Лобби раскрылись перед ней, Джей не испытала ни трепета, ни ностальгии, лишь глухое ощущение возвращения в место, где всё построено на дисциплине, в которой человеческие слабости считаются дефектами. Первым делом она не направилась с отчётом и не искала аудиенции, а прошла по знакомым коридорам, где шаги гулко отдавались под сводами, и открыла дверь комнаты, в которой не была уже пару лет. Внутри не осталось ничего лишнего — ни личных вещей, ни следов присутствия, ни мелочей, способных выдать характер хозяина, — только идеально заправленная кровать с матрасом, в меру жёстким и в меру мягким, стол без бумаг и шкаф с пустыми полками. И всё же кровать была действительно удобной, и в этом почти абсурдном комфорте ощущалась забота системы о своём инструменте: агент должен быть выспавшимся, эффективным, готовым к новым приказам. Здесь можно было договориться, чтобы еду приносили прямо в комнату, избавляя от необходимости лишних встреч и разговоров. Пересекаться со Спандамом без крайней необходимости ей не хотелось, и не из страха, а из усталости от его голоса, в котором всегда звучала плохо скрытая потребность доказать собственную значимость. Она знала, что рано или поздно он всё равно вызовет её, и потому позволила себе роскошь несколько дней не покидать комнату и пытаться выспаться. Через пару дней, проснувшись, она услышала от работников, что с миссии вернулись Фукуро, Кумадори и Джабура, и их имена эхом отозвались в памяти, но она не пошла ни с кем здороваться, потому что понимала, что любые встречи неизбежно приведут к попыткам измерить друг друга — кто стал сильнее, а кто остался прежним, — а у неё не было желания участвовать в этом добровольно. Хотя она была почти уверена что утрет нос многим, когда они начнут измерять дорики. С момента прибытия в комплексе её ждал в своей лаборатории доктор Алистер — человек, чьи руки были слишком спокойными, а взгляд слишком внимательным, чтобы воспринимать его манипуляции как нечто безобидное. Джей оттягивала этот визит как могла, потому что где-то глубоко внутри давно уже оформилась догадка, что устройство связано не только с так называемой болезнью, но и с тем странным туманом, который время от времени окутывал её мысли, с той искусственной одержимостью работой, что казалась теперь подозрительно удобной для системы. По коридорам шептались, что сегодня должны вернуться Каку, Калифа, Бруно и Луччи, завершившие свою пятилетнюю миссию, и эти имена, произнесённые вполголоса, вызывали в ней смешанное чувство — любопытство, лёгкое напряжение и странную неуверенность. Когда они расстались, ей было пятнадцать, она была резкой, упрямой, всё ещё стремящейся доказать, что достойна стоять рядом с ними, а теперь ей двадцать, и за спиной у неё слишком много крови, удачных и не очень самостоятельных решений и сомнений. Она понимала, что встреча неизбежна, и что Спандам не упустит возможности собрать всех вместе, поэтому не удивилась, когда в середине дня в дверь её комнаты постучали и сухим официальным тоном сообщили, что она должна явиться в кабинет главы CP9. Момент настал. Джей выбрала чёрный официальный костюм с брюками — строгий, удобный, идеально подогнанный по фигуре, без единой лишней детали. Этот цвет не только подчеркивал статус, но и был крайне практичен для их профессии: на нём не видно крови, а значит, не остаётся следов работы. У двери кабинета уже стояли двое: темноволосая женщина со связанными руками и странный мужчина в цветастой рубашке и одних трусах, чьё поведение казалось одновременно абсурдным и вызывающим. Джей не задержала на них взгляда дольше секунды, не задаваясь вопросами о том, кто они и зачем здесь, потому что знала, что ответы прозвучат внутри кабинета. Когда она вошла, обстановка оказалась до боли знакомой: напряжение, почти ощутимое в воздухе, и старая, как мир, аура соперничества. Джабура снова что-то не поделил с Луччи, и они обменивались крайне недружелюбными взглядами друг с другом. А повзрослевший Каку, как и прежде, пытался сгладить острые углы, вставляя рациональные комментарии между их репликами. Фукуро, заметив её, расплылся в довольной улыбке. — Чапапа! Мы тебя ждали! И, не дожидаясь приглашения, прыгнул в её сторону. Джей отреагировала инстинктивно и без малейшей эмоции — короткий, точный удар ногой в корпус, и Фукуро отлетел к стене, глухо врезавшись спиной, после чего, не теряя энтузиазма, поднялся, потирая бок. — Чапапа! Всё так же резка! Фукуро, поднявшись после удара, как ни в чём не бывало расправил костюм и, вытянув шею, начал быстро измерять дорики, щёлкая языком и бормоча цифры, а затем резко развернулся к Джей с выражением почти детского восторга. — Чапапа! Четыре тысячи дорики! Столько же, сколько у Луччи! Слова повисли в воздухе тяжелым, ощутимым грузом. На мгновение в кабинете стало тихо, и Луччи посмотрел на неё иначе, чем прежде — не как на младшую коллегу, которая в любой момент может умереть на следующей миссии, а так, словно впервые увидел в ней нечто достойное собственного внимания. В его взгляде не было раздражения, напротив, в нём вспыхнул холодный, сосредоточенный интерес кота, который нашел себе новую игрушку. — Пять лет назад ты была соплячкой, — произнес он спокойно. В этих словах не чувствовалось унижения, лишь констатация факта и едва уловимый оттенок одобрения. — А теперь… — его губы изогнулись в ухмылке, — ты сильно выросла. В отличие от него, Джабура отреагировал совсем иначе. — Чего?! — рявкнул он, шагнув вперёд. — Четыре тысячи? С какого это хрена у неё четыре тысячи?! Он быстро прикинул цифры, и выражение его лица стало мрачным. — Это что же выходит… я теперь четвёртый по силе дорики?! — в его голосе звучало искреннее возмущение. — Смирись, песик, — произнесла Джей ровно, почти лениво. Будто бы пять лет назад она не мечтала о том, чтобы утереть всем своим коллегам нос и заслужить их уважение. Джабура зарычал, но ответить не успел. — Мы все изменились, — сухо добавил Каку, — Стали сильнее. Бруно, до этого молчаливо стоявший у стены, между делом заметил: — Джабура стал заметно агрессивнее за последние годы. Два конфликта за пять минут. — Чего ты там вякнул? — огрызнулся Джабура, обнажив клыки скорее рефлекторно, чем всерьёз. И тут Фукуро, не выдержав, подпрыгнул на месте и, понизив голос так, будто собирался раскрыть государственную тайну, заговорщически прошептал: — Чапапа, это потому что его секретарша отшила! В следующую секунду он замер, широко раскрыв глаза. — Ой… опять разболтал… После в разговор вмешался Спандам, торжественно объявив о завершении пятилетней миссии и о том, что они схватили Нико Робин и Катти Флама. Джей лишь чуть заметно нахмурилась. Заложников завели внутрь, и Спандам, расхаживая по кабинету, начал свою речь о праве сильного, о том, что нет ничего дурного в убийстве тех, кто мешает «правому делу», о послушании и о том, что любой, кто не принимает законы Мирового правительства, подлежит уничтожению, потому что порядок важнее отдельных жизней. Его голос становился всё громче, всё самодовольнее, и в какой-то момент Джей поймала себя на том, что засыпает. Внезапно Катти Флам сорвался с места и, разбежавшись, вцепился зубами в голову Спандама, заставив того издать пронзительный визг, больше похожий на писк испуганного животного, чем на крик главы CP9. Джей не удержалась и тихо прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью. Кумадори вмешался, оттащив Фрэнки, и порядок был восстановлен, но Спандам, вместо того чтобы унять пыл, начал издеваться еще более демонстративно, унижая пленников, угрожая им. Он подошёл к Робин, хвастаясь тем, что теперь у него есть право “Вызова пяти”, и, не сдержавшись, ударил ее, от чего та пошатнулась. Джей поморщилась, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Слабак. Всё, на что он способен, — это бить лежачих. Головная боль, до этого лишь фоном гудевшая в висках, начала усиливаться. — Этот идиот всё-таки осмелился прийти за тобой, — продолжал Спандам, наклоняясь к Робин. — Их всех наверняка уже поймали. Мугивару Луффи со всей шайкой. Луффи? Джей резко оживилась, внутренне сжавшись. Если он здесь, значит где-то рядом могут быть Джиро… и Санджи. Чёрт. — Умереть со своими друзьями разве не здорово? — продолжал издеваться Спандам, наслаждаясь собственной властью. Когда заложников увели, он предложил всем выпить за успешную операцию, но никто из CP9 не поддержал его. Луччи холодно произнёс, что их цель — убивать ради Мирового правительства, и пока Спандам остается главой CP9, они обязаны подчиняться приказам, однако поддерживать его балаган никто не собирается. Джей вышла из кабинета и, заметив, как конвоиры ведут Робин по коридору, остановила их коротким жестом. — Оставьте. В её голосе не было просьбы. Она помогла Робин сесть на скамью у стены, аккуратно вытерла кровь с её лица платком и бросила сопровождающим холодный взгляд. Конвоиры, поколебавшись под её холодным взглядом, всё-таки подчинились и отступили на несколько шагов, явно не желая вступать в спор с агентом, чья сила только что была официально приравнена к силе Роба Луччи. Джей присела напротив темноволосой женщины, внимательно изучая её лицо. — Что здесь забыли Пираты Соломенной шляпы? — тихо спросила она. — Ты одна из них? Нико Робин смотрела на неё настороженно, ожидая новой волны издевательств или подвоха в каждом слове, не понимая, почему агент, только что присутствовавший при унижениях в кабинете, теперь говорит с ней без издевки. Джей раздраженно выдохнула и закатила глаза. — Блять, я не собираюсь ничего с тобой делать. Она на секунду замолчала, понизив голос еще сильнее. — Но и вытащить тебя отсюда не смогу, без вариантов. Но если мои коллеги сейчас отвлечены на новые дьявольские фрукты, — уголок её губ чуть дернулся, — то, возможно, я успею сделать кое-что полезное для Санджи и остальных. В этот момент конвоиры привели Катти Флама, грубо усадив его рядом с Робин. Он окинул Джей подозрительным взглядом, но ничего не сказал, лишь фыркнул. По коридору раздался торопливый стук каблуков, и появился Спандам с ден-ден муши в руках, уже предвкушая доклад о полном разгроме Мугивар. Он прижал улитку к уху, и его лицо постепенно начало вытягиваться от удивления. — Что значит… добрались до судебной площади?! По улитке передали, что Пираты Соломенной шляпы прорвались через внутренние рубежи и уже находятся на судебной площади. Джей мысленно присвистнула. А ребятки действительно неплохо спрогрессировали с их последней встречи. У Спандама началась истерика, его голос сорвался на визг, а Фрэнки откровенно угорал, запрокинув голову. Начальник попытался взять себя в руки и приказал немедленно отправить Робин и Катти Флама к Вратам Правосудия, но агенты сообщили, что корабль еще не готов к отплытию, и в его глазах мелькнула паника, быстро сменившаяся злобой. Джей сопровождала их по коридору, шаг за шагом, ощущая, как внутри нарастает странное напряжение, и вдруг с улицы донесся крик, голос владельца которого нельзя было перепутать: — РОБИИИН!!! Спандам метнулся к окну и, прижавшись к стеклу, увидел, что Луффи уже совсем близко, а Бруно повержен. — Зовите всех из CP9! Немедленно! Уничтожьте их! Они вышли на балкон, и оттуда было видно судебную площадь, где стоял Луффи, израненный, но сияющий той же безумной решимостью, что и всегда. — РОБИН! ВОТ ТЫ ГДЕ! — его крик разнесся по площади. Мальчишка был готов стоять на своем до конца, даже если весь мир с этим не согласен. Затем его взгляд поднялся выше, зацепился за фигуру в черном костюме рядом с пленницей, и на лице мелькнуло сначала недоверие, затем узнавание. — Джей?! Он прищурился, всматриваясь, словно боялся, что это мираж, а потом улыбнулся широко и искренне. — Мы искали тебя с самого Логтауна! И эти простые слова, сказанные без упрека и без пафоса, ударили по Джей сильнее любого физической боли, потому что в мире, где ее ценность измерялась показателями силы и успешностью миссий, само осознание того, что о ней помнили и как она с ними поступила, заставляло вспоминать о том, что она не самый лучший человек. Рядом Нико Робин сорвалась на крик, и её голос, надломленный, полный ужаса и усталости, прорезал воздух: — Я не просила вас спасать меня! Я лишь хочу умереть! За спиной Джей один за другим вышли агенты CP9. Их лица исказились злорадством при упоминании поражения коллеги. — Значит, Бруно все таки проиграл. А я говорил ему что он размякнет, работая за барной стойкой, — холодно произнёс Луччи. Спандам, напротив, захлёбывался восторгом и истерикой одновременно, указывая то на Луффи, то на Робин. — Видишь, Робин?! Твой капитан пришёл за тобой, а ты не хочешь быть спасенной! Как трогательно! — визжал он, растягивая слова, наслаждаясь каждым слогом. Затем его взгляд резко скользнул к Джей, и в нём появилось хищное, неприятное любопытство. — Оо… так ты знакома с пиратами Соломенной Шляпы? — протянул он с ядовитой усмешкой. — Значит, тебе вдвойне приятно будет убить их по моему приказу? Слова прозвучали слишком громко, слишком демонстративно. А потом, резко подавшись вперёд и свесившись через перила балкона, Спандам заорал во всё горло: — Эй, пацан! Я здесь раздаю приказы! В этот момент в виске Джей болезненно стрельнуло, аппарат в ухе зашипел, словно перегретая катушка, и этот резкий электрический треск перекрыл крики, грохот и даже собственное сердцебиение, оставив её на долю секунды в оглушающей пустоте, где существовала только пульсирующая, нарастающая боль. И вдруг за спиной Луффи с оглушительным треском проломился каменный пол, и из клубов пыли, словно из разверзшейся земли, появилась остальная часть команды Мугивар и Джиро. Правда Усопп был в странной маске, закрывающей все лицо, но это было не так важно. Они были покрыты пылью, их одежда была порвана, на коже виднелись синяки и ссадины, но в их осанке не было ни капли сомнения. — Если хочешь умереть, — крикнул Луффи, глядя на Робин, — можешь умереть после того, как мы тебя спасём! Рядом радостно ухнул Джиро, расправляя крылья и подпрыгивая, и этот знакомый звук отдавался в сердце Джей горькой болью. Она давно не видела своего зверя и только сейчас поняла как скучала. Девушка не смотрела на Санджи, потому что знала: стоит ей встретиться с ним взглядом — и кошмары прошлого станут слишком явными. Неужели ей снова предстоит собственными руками убить друга? По телу пошла мелкая дрожь. — Робин, возвращайся! — продолжал Луффи. — Хочешь ты умереть или нет, скажешь нам, когда будешь с нами! И Джей с собой прихвати! Слова отозвались в груди тяжелым ударом. Спандам, потеряв остатки самообладания, завопил о Бастер Колле, о том, что эти глупцы бросают вызов альянсу ста семидесяти государств, указывая на флаг Мирового правительства, развевающийся над башней. — Вы готовы бросить вызов всему миру?! — Согекинг, сожги этот флаг, — раздался голос Луффи. Стрела взмыла в воздух, и через мгновение ткань вспыхнула ярким, жадным пламенем. Джей подняла голову и увидела, как огонь пожирает символ власти, и в этом зрелище было что-то до боли знакомое, что-то, что отзывалось в глубине памяти. Мир начал расплываться перед глазами не сразу — сначала будто слегка дрогнули очертания колонн, словно воздух над раскаленным камнем, затем свет стал слишком ярким, режущим, почти белым, и только потом всё вокруг начало терять форму, расползаться, как мокрая акварель по бумаге. Огонь, жадно пожирающий ткань символа Мирового правительства, отражался в ее зрачках. Спандам вопил о безумии, о войне с миром, а Робин, захлебываясь слезами, наконец закричала: — Я ХОЧУ ЖИТЬ! Этот крик прорезал пространство, как лезвие, и в тот же самый миг в ухе Джей что-то отчетливо щелкнуло — сухо, механически, будто лопнула туго натянутая струна. Словно кто-то изнутри ударил молотом по тонкой стеклянной перегородке, за которой годами хранились её воспоминания. В виске резко стрельнуло, и ощущение было таким, будто через голову пропустили раскаленную проволоку — от уха к затылку, от затылка к глазам. Она почувствовала, как теряет равновесие, как балкон уходит из-под ног, как пространство рушится, а Джей проваливается в бесконечную тьму, в которую ворвался грохот морепоезда, пробивающего стену башни правительства. И вместе с этим ударом память прорвалась. Она вспомнила холодный каменный пол под босыми ступнями — шершавый, с мелкими трещинами, в которых скапливалась грязь, и то, как по утрам ступни немели от холода, как Ричи рассказывал свои глупые шутки, поддерживая всех в компании и не давая никому поддаться страху. Джей вспомнила Скотта, который всегда шёл чуть впереди и незаметно закрывал её собой, даже когда его собственные плечи дрожали от холода и тревоги; вспомнила Стеллу с её тонкими пальцами, вечно испачканными мелом, потому что она упорно рисовала на обрывках бумаги какие-то схемы, мечтая о будущем, в котором они будут свободны. Тепло друзей рядом, их тихие разговоры перед сном, их наивную веру в то, что хуже уже не будет. Доктор Алистер склонялся над ней с безупречно спокойным выражением лица, его голос был мягким, почти ласковым, когда он говорил о «потенциале» и «необходимости жертв», и именно эта мягкость пугала сильнее всего, потому что в ней не было ни тени сомнения, ни капли сострадания — только убежденность в том, что всё это правильно. Её тело выгибалось от боли так, что мышцы сводило судорогой, крики рвались из горла, но в какой-то момент она начала слышать их как будто со стороны, словно они принадлежали другой девочке, не ей. Она вспомнила, как однажды Ричи ослеп после процедуры, как Стелла лежала неподвижно с пустыми глазами, и в комнате стоял тяжелый запах крови и железа. И тогда мир сузился до одной-единственной мысли — выжить, любой ценой, даже если для этого придётся отрезать от себя всё лишнее. Теперь, когда воспоминания хлынули обратно, она поняла нечто еще более страшное: никакой героической истории о том, что она — дочь морского дозорного и ученой, не существовало никогда. Это был аккуратно вживленный нарратив, удобная легенда, призванная дать ей иллюзию избранности и оправдать всё, через что её провели. Она была обычной сиротой. И всё, во что она верила столько лет, всё, на что опиралась, принимая решения и заключая сделки с собственной совестью, оправдывая убийства необходимостью, убеждая себя, что служит «порядку» и «балансу», оказалось тщательно сконструированной ложью. Каждая уступка, каждое подавленное сомнение, каждый раз, когда она выбирала приказ вместо сострадания, — всё это ничего не стоило, потому что изначальная точка отсчета была фальшивой. Её использовали. Ей играли, как инструментом, стерли лишние фрагменты памяти, чтобы она не задавала вопросов. И теперь, когда защитные слои сдирались один за другим, каждое воспоминание отзывалось в теле заново: мышцы сводило, в груди сжималось так, что становилось трудно вдохнуть, а по спине стекал холодный, липкий пот, потому что рушилась не просто легенда — рушилась сама конструкция личности, на которой она стояла.