нечто важное

Дэхви швыряет со всей силы пуанты на пол, захлопывая многословно дверь собственной комнаты. За ней слышна очередная ругань родителей, но впервые ему так плевать. От всей души он пинает лежащие на полу книги. Грохот заставляет голоса за дверью затихнуть на мгновение, но не более. Мать снова начинает верещать. — Какого черта ты ему позволяешь, — а дальше Дэхви не слышит. Уходит в себя, судорожно пихая в рюкзак худи, припрятанный некогда за шкафом шоколад и своё самообладание. Никогда на душе не было так паршиво. Никогда ему не били в спину. Никогда ему не рвали крылья одной фразой. — Мы решили изменить. Так лучше для тебя и для постановки. Это «для тебя» жгло изнутри, сочась, будто яд, лицемерием. Дэхви чувствует верёвку на своё шее в момент, когда узнаёт причину появления «для тебя». Она затягивается слишком быстро, не давая воздуха для оправдания и защиты. Верёвка тянет его на себя резко, заставляя попросту сбежать оттуда. Дэхви вылетает из репетиционного зала, врезаясь во всех идущих артистов, не слыша, не видя никого. Сбегает куда-то в темноту коридора, чтобы там урвать какой-то слабый, измученный глоток воздуха и протрезветь в мыслях. Трезвеет. Но лишь когда робко касаются его скрюченной спины мягкие пальцы партнерши. Он знает эти прикосновения слишком хорошо. — Мне жаль, — шепчет она, протягивая ему сумку с костюмом и пуантами. «Мне тоже», — хочется ответить ему, но Дэхви просто глотает слова, пронзительно оглядываясь, а после срывается прочь вместе с ненавистной сумкой. Обида душит до ощутимой боли, когда он встречается взглядом с собственным отражением. В пальцах мнётся зубная паста, а сам он, кажется, бледнее, чем она, на несколько тонов. Дэхви смотрит на отражение и морщится. Противно. Противно от себя. Смятая паста прячется в сумке, он прячется сам в себе. Выдает полную потерю контроля лишь растерянный взгляд, пока он собирается совершить самый беспечный, самый глупый и самый безрассудный поступок в своей жизни. Ли Дэхви собирается сбежать. Сумка нагружена всяким, но Дэхви точно знает, что пуанты отправятся в мусорку. Как, в принципе, и его будущая карьера, которой без малого отдано тринадцать лет. Репетиции от заката до рассвета, растяжки до хруста костей и адских судорог, жесткие диеты до объятий с унитазом, заучивание миллионов текстов, ограниченное свободное время, недосып, тесное знакомство с мировой культурой, включая музыку, литературу и драматургию, и яркая мечта — сиять в свете софитов. Дэхви помнил каждый час, проведённый у станка, у зеркал. Помнил, как стирал ноги чуть ли не в кровь, лишь бы прыгать выше. Помнил, что не ел неделями, лишь бы его трико налезло на тело (худое, если не вымученно стройное) идеально. Помнил, как оттачивал технику, лишь бы не уронить маленькую, хрупкую партнёршу, выполняя очередное движение. Помнил, как в глаза бил свет софитов, когда они вышли на сцену во время предпоследней репетиции. Но стоило им привыкнуть к свету, как он сменился тёмным пятном сотни пустующих мест. Эта сотня будет бушевать аплодисментами в ближайшее время. Только Дэхви их не услышит никогда. Дэхви не искал минусов. Ему нравилось это. Он буквально этим жил. Ещё в раннем детстве он начал замирать, видя воздушных балерин, рассматривая всякий раз на экране пышные юбки и идеально вытянутые назад ножки. По вечерам ныл родителям о том, что хочет увидеть ещё хотя бы один спектакль, а видя его, всем своим существом жил там, внутри, до самого конца. Будущее было предопределено. Однако будущее рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Дэхви со злостью комкает специальные приглашения для родителей и кидает под дверь. Пусть увидят, пусть заметят в первую очередь, когда его уже здесь не будет. Дэхви закидывает сумку на плечо, открывает окно, смотрит нерешительно вниз, но ногу заносит уверенно, опускаясь на пожарную лестницу. Из-за криков взрослых вряд ли слышно, как страшно она, старая, скрипнула под ногами. Ею долго не пользовались по ряду всяких причин, и сейчас лестница очень опасно шатается под ногами, но Дэхви настолько горит своей идеей стать великой жертвой и сбежать к чертям из обремененной реальности, что это его не пугает. Падать оказалось почти не больно. Даже с ноткой былого удовольствия, того, со времен балерин и первых спектаклей. Дэхви таращится в небо мучительно долгих пять минут, приходя в себя после удара. А после на слабых ногах подрывается и несётся по улицам, уже не оглядываясь назад. Несётся, слыша гневный и до мерзкого высокий голос матери: «Ты загубил свое будущее! Почему ты связался с этой паршивкой?!». Несётся, слыша сквозь ветер: «Ты же понимаешь, почему тебя отстранили?». Несётся, лавируя между сотнями таких же потерянных людей, чувствуя своё, пусть и разбитое, но бьющееся сердце. Дэхви чуть не вылетает под машину, тормозя чисто инстинктивно. Он знает, что есть нечто важное в его побитой судьбе, где нещадно обрезали крылья. Нервно косится на красный огонёк светофора, пока машины несутся мимо туда-сюда, напоминая о том, что жизнь точно такая. Быстрая, непредсказуемая, опасная. Дэхви давно перестал её бояться. Сейчас так вообще тормоза снесло, потому что он врезается в какого-то важного на вид дядьку, но уносится вперед, не извиняясь и не содрогаясь от ругани вслед. Внутри невероятно горит от смешанных чувств. Злость, ненависть, ярость, обида, горечь, облегчение. Заворачивая за угол Хондэ, Дэхви ощущает разрастающееся внутри странное чувство, которое он никак не может понять, проносясь мимо ярких витрин магазинов, уличных заведений и тысячи людей. Это чувство не покидает, когда он летит несколько пролетов этажей, добираясь до нужного. Тело врезается в дверь, распахивая ее. Сумка валится с плеча на пол; он удерживается за косяк ногтями, ноги неловко подгибаются, а в нос бьёт знакомый, пропитанный насквозь краской воздух. Это место было найдено случайно, но неслучайно поселилось в душе и сердце. Место, где можно было отвести душу, зарываясь с головой в миллионы красок, цветов и рисунков. Утопать в ярком и приторном аромате акварели, масла, акрила и карандаша. Захлебываться от накатывающего вдохновения, вырисовывая очередной портрет, рождая новый пейзаж и мешая судьбы сотни штрихов и линий. Это место неслучайно стало отдушиной. Потому что здесь было его нечто важное. С разбросанными вокруг фантиками от разных конфет, в удивительно для такой отдушины белой футболке. В огромных каре-зелёных глазах — недоумение. Соми замирает с кистью в руках. Ярко-синяя капля падает на белую футболку жирным пятном. На мольберте цветёт пион. Она смотрит бегло, смотрит, оценивая его всего. А Дэхви ломает от её внимательного взгляда, когда она резко хмурится и поднимается на ноги. Кисть слишком громко падает на палитру, он внутри себя падает беззвучно. Первый всхлип тонет в своей ладони, второй — в её плече. Соми крепко прижимает к себе Дэхви и просто шепчет, зарываясь пальцами в его темные волосы: — Все в порядке. Я не против. Дэхви ломает сильнее прежнего, так, что он начинает рыдать взахлеб, цепляясь за ее футболку. Но теперь не так больно, почти не обидно. Потому что его причина «для тебя» бережно держит в своих руках, мурлыкая на ухо что-то нежное. Потому что его нечто важное здесь. Потому что Чон Соми повернется спиной к целому миру, чтобы быть с ним. Потому что Ли Дэхви выбрал её одну ради всего.