нечто важное

В его жизни буря не утихнет никогда. Так считает Дэхви, осознавая в полной мере своё бегство. В голове эхом звучат противные голоса. Они пересекаются, путаются, медленно душат и заставляют сжиматься от кроющего отчаяния. Что теперь делать? Как ему теперь быть? Он буквально плюнул судьбе в лицо и умчался в неизвестность. Сквозь рыдания Ли смог объяснить, что случилось за последние несколько часов. Чон недовольно фыркает на каждое не-его слово в рассказе, будто это её задевали, а не его. Фыркает и тащит в объятьях к своему месту на полу. Дэхви продолжительное время лежит на коленях рисующей Соми, дышит сипло ей в живот и молчит. Она молчит в ответ. Мелкие брызги веснушками рассыпаются по виску и скуле, когда девушка стряхивает краску на палитру, пачкая пол. В нос бьет запах гуаши, но он чувствует что-то хвойное, резкое. Вспоминается художественный магазинчик, куда они забрели случайно. Чон выбирала краску по аромату. Призналась тогда честно, что никогда не была в хвойном лесу, но запах пробирал приятно насквозь. Дэхви глубоко вздыхает, привлекая ощутимый чужой взгляд, но не поднимает голову. Немного стыдно, немного страшно, немного больно за собственные слезы. Она столько раз наблюдала, как он плачет, что ему иногда кажется, что её это бесит. Он никогда не видел никакой слабости с её стороны. Дэхви утыкается девушке в живот, зажмуриваясь и обнимая тонкую талию крепкой рукой. Прячется в ней, в её тепле. Соми отвечает ему другим, без лишних вопросов. Она ласково зарывается в мягкие каштановые волосы, пропуская сквозь длинные пальцы пряди. — Как думаешь, если отец узнает, что я здесь, он сильно рассердится? — тихо подает голос Чон, прорисовывая каждую волну на пейзаже. Она любила рисовать то, что никогда не видела, но представляла четко по описаниям и картинкам из интернета. На мольберте темными красками бушевал океан. Крохотная комната хранила в себе частичку душ в их картинах. Но их маленькая отдушина приносила столько проблем, одновременно спасая от полного погружения в ледяной океан собственной жизни. Когда буквально захлёбываешься чужим мнением, чужими желаниями. Когда буквально тонешь под непонимающим гнётом чужих чувств. Ли Дэхви устал тонуть. Он почти уверенно может ответить, что да, рассердится. Соми никому не говорила из своей обычной жизни, что имеет тягу к рисованию. Она знает сама, что отец никогда не поймет и не примет это. Но теплилась слабая, бесполезная надежда. Дэхви сжимает её рефлекторно крепче, ничего не говоря в ответ. Он слишком очевиден, но так ужасен. Её грозный и консервативный отец относится скептически ко всему, что не касается жестокого спорта, куда утащил маленькую Соми, заставляя быть несгибаемой скалой. Её смех сверху звучит неестественно. До ушей доносится стук упавшей кисти, руку резко придавливает — девушка заваливается на спину. Она сжимает его волосы крепко и вздыхает тяжело, пялясь в потолок. — Знаешь, он сказал, что у меня соревнования намечаются через пару дней. Я-то не против, обычное дело идти и бить кому-то в морду, получать в ответ, но в итоге выигрывать. Однако ему не нравится, что я в последнее время стала слишком… м-м-м... летать в облаках. Говорит, что у меня ошибка на ошибке. То встану не так, то защиту не ставлю, то пропускаю удар. А я просто потеряла интерес к этому. Понимаешь? — Дэхви мычит ответ ей в живот, а Соми продолжает. — А он нет. Хочет в Тэгу отправить на обучение в специализированную школу. Представляешь? Она говорит это таким будничным тоном, будто сказанное — обычная утренняя новость о том, что пироги в кафетерии поднялись в ценах, но стали меньше в размерах. У Дэхви внутри рушится буквально всё. Он не дышит, смотрит нечитаемым, тупым взглядом на её подбородок и держит за талию крепко, не обращая внимания на ноющую боль. — А ещё ему не нравится, что я верчусь с тобой. Когда я сказала, что ты занимаешься балетом и настолько прекрасен на сцене, что у меня перехватывает дыхание, он лишь отвратительно рассмеялся. Мне никогда не было противно, как в тот момент. Он никогда не видел тебя на сцене, далёк от таких вещей. Но я-то видела, когда ты меня провел за кулисы, на репетицию. Серьезно, я думала, что прямо там умру от переизбытка эмоций. Мои глаза смотрели лишь на тебя. Хочу когда-нибудь увидеть тебя снова на сцене. Пообещаешь мне, что сделаешь это снова? Дэхви невесомо целует её тазовую косточку, обнажившуюся от задравшейся футболки. Обещает мысленно, забывая попросить обещание в ответ. Обещание о том, что она не оставит его, никуда не уедет. Он не говорит, почему так сделал. Она ничего не спрашивает. Соми тянет Дэхви к себе, будто чувствует накрывающую его тоску, заставляя снова задохнуться его от проницательных каре-зеленых глаз. Она утыкается ему в плечо, заваливаясь на собственную палитру и пачкая белоснежную футболку. Под ними шуршат забавно фантики от конфет. За окном начинает темнеть, от чего лиц практически не видно, но слышно горячее дыхание. Соми не говорит больше ничего, ускользая спешной тенью из их отдушины, когда на часах переваливает за десять вечера. Дэхви видит её убегающий силуэт из окна, перебирая между пальцев тонкую кисть. В носу вьется всё ещё запах любимой хвойной краски, а в дальнем углу пятном океан, кричащий о тёмных временах в их жизнях. Он с обрезанными крыльями и она — на нитях, как марионетка. Вдохновение накрывает ночью не меньше всяких чувств. Он вытаскивает из папки новый лист, ставит мольберт прямо напротив окна и тянет из развалившегося пенала карандаш и ластик. Линии небрежно, но легко рассекают белый лист, собираясь в целостное. Краски наполняют жизнью аккуратный эскиз, когда он открывает акварель и мочит кисть. Дэхви всегда рисует только то, что знает хорошо, а потому на листе рождается ночной Сеул с его высокими дома и узкими улочками, тонущими в сотнях ярких огней. Они вспыхивают капельками красок по расплывшейся от воды бумаге, перекрывают тёмные тени домов и путаются между собой. Дэхви путается в тёмных, забытых улицах, пытаясь сбежать от самого себя. Недорисованная картинка светится слишком яркими, слишком тёплыми огнями. Таких в его душе нет. И в Сеуле — тоже. Они безжизненные и холодные, как и люди, проносящиеся мимо потерянного подростка. Никому нет ни до кого дела здесь. Ему, в принципе, до себя тоже. Лишь бы укрыться, спрятаться куда подальше. Он скрывает свой мокрый взгляд под капюшон, ныряя без спасительного глотка в толпу людей в поезде, и несется по рельсам в другую часть города. Он смотрит, как несется вместе с ним пейзаж, исчезая и меняясь, как пустынный мираж, и в душе щёлкает что-то незнакомое, что ощущалось несколько часов назад. Ноги несут его по малознакомым улицам, помня нужный маршрут. Ноги помнят, как догоняли год назад одну отчаявшуюся девчонку после позорного проигрыша на ринге. Дэхви не очень любит такое и по голове не погладил друга за то, что его притащили поглядеть на дерущихся девушек. Но он немедленно понесся за одной, которая вылетела вон из зала под ругань своего тренера. Она тогда понеслась сердитым ураганом, дёргая на ходу тетрадь со смешными рисунками. Дэхви подобрал каждый, громко спрашивая, даже игнорируемый, почему она так делает? Тетрадка в лицо, удушенное в ответ: «потому что я боксёр, а не художник» и недоуменно следом «почему ты смеёшься?» Дэхви был начинающим артистом балета. А ещё рисовал везде, где только можно, игнорируя любые смешки о нежной натуре в свою сторону. Ему было просто всё равно, ведь это нравилось безумно. Он не видел никаких ограничений, не понимал, как искусство можно вообще делить и считать его привилегией только для кого-то особенного. Именно он утянул кипящую от двойной злости девушку за запястье за собой. Утянул и запер на добрых пять минут в кабинете рисования, пока она плескалась не самыми вежливыми и возмущенными словами.  — Ты похитил меня! Выпусти немедленно! Иначе я выйду и на прогиб тебя выкину в окно! Я тебя..! Дэхви смеялся от души, предвкушая. Затихла девушка внезапно. Дэхви нашел её на парте с альбомом на коленях и кучей фломастеров вокруг. Правая рука пестрила штрихами толстых линий, пока другие линии вырисовывались на листе бумаги, рождаясь в корейских детских супергероев. Она безжалостно атаковала его в нос красным фломастером и расхохоталась от хмурых бровей, запрокидывая голову назад. С этой точкой он проходил тогда весь день. — Я мщу, и мстя моя страшна! Я — Соми, к слову, похититель, — звонко, улыбаясь, представилась она, а после робко добавила: — Спасибо, что украл. Дэхви присел рядом, ткнул на косяк в костюме, но подняв взгляд, встречаясь с ее каре-зелеными глазами, понял, что сам сейчас сплошной косяк. Рядом с такой девчонкой определенно всё меркнет. На ринге она тигром рвалась в бой. Еще на этой жутком соревновании он заприметил, какими огнем сверкали её глаза, когда она бросалась вновь и вновь на соперницу. Но именно сейчас в них он видел нечто другое. Ослепительное, но другое. Он видит это ослепительное снова. Дэхви ловит запыхавшуюся Соми на перекрёстке. Случайно, но так нужно. За плечом у неё огромная спортивная сумка, на виске царапина, а еще слезы-градины, готовые вот-вот сорваться на щеки. Ему без всяких слов понятно, что она делает ту же рискованную ошибку, что и он. По спине неприятные мурашки от раскатистого мата в их сторону. Он не думает, просто хватает её за руку и несется вперед, утаскивая за собой. Крадет, похищает, убегает от всего света, держа своё нечто важное. Соми плачет и смеётся, сжимая крепкую ладонь своей. Бегут они, кажется, вечность, пока Дэхви не приваливается к стене под неизвестным мостом и не прижимает к себе расчувствовавшуюся девушку. Она доверчиво льнет, тычется ему в шею и обнимает крепко в ответ. Дыхание сбилось к чертям, они непонятно где, вокруг ни одной души. Лишь давящая тишина, обволакивающая чернота и теплота на двоих. Фонарь около моста вспыхивает тёплым светом, рисуя их склеенные тени по асфальту. Дэхви, кажется, понимает, что это за незнакомое чувство. Весь мир обрушивает на них свой гнев, своё волнение и недовольство, но он почему-то уверен, что сейчас они справятся, как никогда прежде. Даже если все отвернулись от них, не понимают их, не понимают, что их, разных таких, держит друг с другом, Дэхви уверен — они справятся. Никто не сломит тебя. Это их главное обещание.