Николь

Был обычный, ничем не примечательный день, с какого часто начинаются все фантастические истории вроде: «Это был самый обычный школьник из самых обычных школьников, но вдруг обрел сверхсилищу и встал на защиту вселенной, кроша планеты одним взмахом мизинца левой пятки<\s> руки». Так и сегодня (нет, не кто-то стал бессмертным, сегодня просто скучнейший день за всю историю трех Стен), совершенно обычный день в школе <s>комсамолов. Но вернемся к восхваления скуки. Самые обычные ученики, у которых есть шанс стать героями человечества сидели и навевали такое уныние, что хоть тапком убейся — всяко веселей. Еще и мистер Седой свалил домой, мол живот-болит-нога-трещит-щас-помру. Искренне желаю ему причислится к Предкам. Зло хочет спать, и Четвертичная служба подливает огонь в масло. Прекрасное вещество жижа эта: разъедает, словно кислота, всё, кроме сковородки (сталь, что с нее взять), цвет прекрасный имеет — жёлтый-выдери-глаз. А главное, как открыли — не понятно. Зато идеально сжигает дерево и еду, а на воздухе испаряется, превращаясь в облако черт его знает чего, что лучше не вдыхать. Опять же, почему — не понятно, ибо это масло рафинированное. Классная штука. Эх, хотела бы я сейчас слышать Вторую службу… Она воспевает «…павших солдат, что ушли в последний бой, да не возвратились в края родные…» — насколько помню, поется в третьем стихе цикла «Память». Вторичная служба идет, неожиданно, во вторник. В её время все служители, абсолютно все, поют стихи, как я уже говорила, об уходящих за стену солдатах. Большими хорами, по-обиночке, в дуэтах — по-разному, но в любом случае прекрасно. А вот Четвертичная служба… Какая-то… мертвая? Каламбур. Проясню: в четверг мертвых причащают к предкам. Причем далеко не всегда военных, в основном гражданских, потому что люди профессии немирной по умолчанию после смерти идут к предкам. И в день Памяти, Шестую службу, люди навещают родственников на могилах. И так до вторника. Три службы в неделю — воспевание, причастие, скорбь. Если честно, я больше всего не люблю последнюю, потому что в этот день можно собственными слезами умыться. И веет безнадегой… Я понимаю, так у родственников появляется надежда, что их близкие живы. Где-то дальше горизонта и выше звезд… Легкий ветерок, проникающий сквозь приоткрытое окно, перебирает опавшие на лицо волосы. Сквозь прикрытые веки видится учитель, уже который урок объясняющий болтливому классу анатомию переростков. Учеба. И этим всё сказано. Выпускной класс школы невероятно сложен — многие, не справившись, были отосланы на переобучение в школу сельского хозяйства со скотиной разговаривать, так как неспособны держать оружие в руках. Хотя не все пошли туда. Некоторые одаренные, не желающие работать мускулами, отправились в школу техники учиться собирать снаряжение и пушки для солдат и так, по мелочи. Другие же ушли в плотники… Все куда-то устроились — страна нахлебников не любит. Такие долго не живут. Так каких либо доблестная полиция перебьет, либо они сами друг друга перегрызут за крошки с помойки. У всех разная судьба, но удачливых объединяет одно — так или иначе они помогают народу за стенам. Про титанов слагают легенды, травят страшилки детям разных возрастов в школьных и загородных лагерях… Но никто, слава предкам, из ныне живущих не встречал их. Только древние, как сам город, книги с застывшими на страницах ужасами говорят об орошенных кровью полях и просторах вне стен, ставших последним пристанищем для остывших тел… Они снятся в кошмарах, пугая неутолимым голодом, яростью. И взглядом, от которого хочется спрятаться, потому что найденных ждет мгновенная смерть. *** Начинается перемена, девушка медленно погружается в фантазии, вытесняя действительность на обочину сознания. За третьей партой какого-то там ряда стоит учитель и что-то важное говорит ученикам, что касается всех, но она не слышит. Или не хочет слышать. Неспешно перетекающие мысли сливаются в одну кашу, теряя свою индивидуальность. Фантазии стремительно сменяют друг друга, не задерживаясь и не формируясь толком, а одноклассники, наоборот, резко машут руками, сбивая все умиротворение. Глаза так слипаются под тяжестью подкрадывающегося сна. Так почему бы не закрыть их? Летний ветер залетает в комнату через открытое нараспашку окно. Она дремлет в ожидании нового звонка на урок… Вдруг закричала сирена, и все радостное сменяются картинами худших кошмаров и тревогой, душу Рэй прокалывает страх, разливаясь по телу свинцовой тяжестью. Она бежит к окну, прячется под подоконником, где, смотря с улицы, слепое пятно в надежде — лишь бы пронесло. Остальные тоже стараются скрыться по годами наработанному плану. Напряжение загустевшим желе повисло в воздухе. Слышны всхлипы и стоны неверия. А за окном раздаются сотрясающие землю шаги, свист ветра и ужасающий рев, поднимающий миллионы волосков на похолодевшей спине. Рэй молится всем богам, чтобы ее не нашли. Однако все надежды проваливаются, как только в окно смотрит титан. Кто-то кричит, уничтожая возможно единственный шанс на спасение к собакам! У кого-то сдают нервы — не каждый день видишь в опасной близи обезображенное безгубой улыбкой лицо. Секунда. Секунда, чтобы сбежать прежде, чем он проломит стену длинной рукой и сожрет кого-нибудь. Она бежит. В корридор, по лестнице, спускаясь в главный зал, где спрятались многие — закрытое место без окон, логично, что самое безопасное. Но здесь слишком много людей, если низкорослые зайдут сюда, поднимется паника и начнется давка. Слишком опасно. Нужно бежать. Как можно дальше, нужно найти Гробовщика, нужно найти корабль, пока последний не ушел, оставив опоздавших на съедение монстрам. Спустя несколько поворотов виднеется выход. Стоя на пороге двери, ведущей на улицу с задней части школы, она решает: бежать и, возможно, быть съеденной незамеченным титаном или остаться и быть одной из тех, кого в порыве людской паники раздавят на пути к свободе. Остаться и погибнуть или бежать и выжить?.. Она решилась: лучше попытаться и умереть, чем остаться и однозначно погибнуть. Разве что с отсрочкой. Она бежит быстро, выжимая из тела всё возможное. Не важно, что после она будет задыхаться, стоя на коленях, до хрипоты ненасытно глотая воздух и сплевывая противную-холодную слюну… До сарая близ школы осталось недолго. Несколько бесконечно долгих метров. Еще чуть-чуть… Чуть-чуть, и заветная дверь открыта. Наконец можно спокойно сползти по стенке. Она одна. Она жива. Как бешено колотится сердце, а перед глазами плывут тёмные пятна. Сильная усталость, смешанная со сладким осознанием: она справилась. Но обольщаться нельзя — здесь не безопасно. Сколько она сможет прожить без еды, воды и нормального сна? Недолго. Первые пару дней. А сейчас искренне жаль, что школа не на берегу реки… В голове мысли летали со скоростью света, словно ужаленные. Паника все больше охватывала разум, а тело начинало трясти от осознания вероятного конца спокойной жизни. Она обязана найти оружие, чтобы выжить в лесу и отбиться от слишком близко подошедшего монстра. Но, черт возьми, какое?! Лук не вариант — стрел слишком мало, да и не умеет она. А те, у кого оно есть, так просто делиться не станут, оно им самим нужно. Камни… Ножи… Вилки… Что? Что?! Точно, топор! Прост в обращении, крепок, неприхотлив, может прорубить толстую кожу животного, если таковое встретится. Решено. К тому же в сарае он наверняка есть. Пожалуйста… Пожалуйста… В задней части сарая лежат какие-то инструменты, пила, масло. Не то. Так, шлифовка, топор, сбруя… Стор, топор. То, что нужно. Заточенный, с крепким топорищем средней длины. Хозяин знает толк в вещах. Если есть сбруя, должна быть лошадь. Но рядом с сараем ее нет. Такое нельзя не заметить. Значит, ее владелец либо уехал давно и безвозвратно, либо, заметив титанов раньше, как псина, бросил столько учеников и учителей. Хотя, его понять можно — своя жизнь всегда дороже, а лишкий баласт ни к чему. Как и это сбруя. Теперь стоит секунды две, не больше, отдохнуть и в путь, пока не набежало еще больше монстров. Нужно успокоиться… Глубоко дышать… Выход есть всегда. Даже когда тебя съели. *** Первым, чему нас были обязаны научить — выживать, взяв эмоции под полный контроль. Потому что если начинаутся беспорядки вроде востания или, не дай Бог, вторжения — любое промедление будет стоить жизней. Поэтому, во-первых, и из-за нескольких других «во-» есть разительное отличие между каким-нибудь политическим инструментом и нами. Потому что они учатся создавать социализм, а мы — выживать, если что-то пойдет не так. *** Я почти открыла дверь, но меня схватила чья-то рука: зажала рот и перехватила протянутую к ручке правую. В ухо прошептал голос: — там титан, не советую выходить. Я кивнула. Отстранившись, опознала Гробовщика. — Ты чего так пугаешь? Я ж чуть инфаркт не схватила! — кричащим шепотом сказала я, — И что ты здесь делаешь? — сказала и незаметно положила топор на место. — Тебя искал, как только увидел, что бежишь в сарай, то сразу сюда, — более чем спакойно объяснил. И откуда такое спокойствие, будто умирал уже. Выглянув из-за двери, он подозвал меня: — Когда я побегу — не отставай, — и махнул рукой, сиганув наружу. Я следом. Обернувшись, увидела, как гигант протягивает свои длинные руки к нам. Ко мне. И по-глупому ударяет землю. У ворот школы я увидела стоящую лошадь. Гробовщик остановился около нее, протягивая мне руку: — Залезай, та ней мы в миг доберёмся до судна, — и беззаботно улыбнулся, в такой-то ситуации, — не беспокойся, мы выживем. Я сажусь на коня, он следом и берет поводья. Не удержавшись, спрашиваю: — ты раньше на коне ездил? — Да, и довольно часто, стоит заметить, — говорит как можно спокойней, — а ты? Я только в детстве раз каталась на пони, — вырывается нервный смешок и он притягивает к себе, — мм? — Всё будет хорошо, — сжимает поводья. — Конечно, мы сможем, — стараюсь поддержать его, но из-за волнения получается криво. Господи, лучше б молчала. За горизонтом мелькнул спасительный корабль, твердо стоящий у причала. Через минуты мы доскачем. Вот-вот, совсем немного. Позади послышался бессмысленный рев. Прогремели выстрелы и люди с устройствами пространственного маневрирования сыпанули с деревьев. Они преследовали нас от самого города? — Не оборачивайся, смотри вперёд, — и оторвал мой взгляд от развернувшейся битвы. Мы доскакали верхом до судна и погрузились на него. Всё вокруг были, мягко говоря, удрученные. Кто-то оставил дело всей своей жизни, а кто-то оставил семью. Тем не менее сейчас они сидели живые и здоровые на отплывающем корабле. *** Сев на кровать нашего нового дома, я чувствовала себя опустошенной: ни жизни, ни семьи, ни настоящего дома у меня теперь нет. Да что я вообще имею? Ничего! Из глаз потекли слезы, я закрыла лицо руками. Но Гробовщик будто почувствовал это, сев рядом приобняв одной рукой, шепча что-то успокаивающее и, кажется, пытаясь спросить что-то. Но я просто не могла ответить из-за поступившего кома в горле и лишь молчала в ответ. Тогда он тоже замолчал. Закончив, Я правда подумала, что таки всё не очень-то плохо: я относительно жива и у меня есть близкий друг. Что ещё нужно для счастья? Примерно с подобными мыслями я уснула во враждебном мире, давшему подпитку моей скрытой апатии.