Возвращаясь к началу

6 декабря, 1938 Селекта угрюмо взглянула на учебник по зельям и устало потёрла переносицу. Утро у девочки, как можно было догадаться, выдалось на редкость тяжёлым. Залёгшие под злыми на весь мир глазами тёмные круги, нездорово бледная кожа и слабость во всём теле стали её спутниками с самого пробуждения. Селекта едва нашла в себе силы подняться с постели и направиться в ванную комнату под тихие смешки своих соседок. После вчерашней «весёлой прогулки» по Запретному лесу, Энгельс ещё долго ворочалась в кровати. Адреналин бурлящий в крови не дал ей сомкнуть глаз вплоть до первых солнечных лучей, и потому сейчас она, сгорбившись, сидела на некогда долгожданном уроке и раздраженно разглядывала инструкции к зелью. Рядом сидел Том, выглядящий не многим лучше её самой, и помешивал воду в котле. Встретившись утром в общей гостиной, они обменялись друг с другом лишь короткими кивками, прежде чем отправиться на завтрак и начать наверное самый долгий учебный день в их жизни. За эти несколько часов Риддл сказал от силы пять предложений, а Селекта обогнала его на три, может четыре слова. Хоть и на занятиях они оба вели себя менее рассеяно, чем в перерывах, переживать этот день становилось с каждым мгновением всё тяжелее. Заданное им на урок зелье — напиток живой смерти, было достаточно простым в приготовлении, и Селекта, не затрудняясь, сварила бы его будучи в своём обычном расположении духа. Сейчас же, когда каждое прикрывание век грозило крепким сном на все оставшееся время занятия, напиток живой смерти казался непосильно сложной задачей. — Прошу, скажи мне, что ты делаешь? Селекта вздрогнула от неожиданности, услышав голос друга, и посмотрела на дощечку, на которой тонко нарезала белые ягоды омелы. — Режу ягоды, — Энгельс дважды моргнула. — Вроде как. До девочки не сразу дошло, в чём, собственно, дело, пока она не взглянула в учебник, где чёрным по белому было сказано кидать ягоды в котёл целиком. Осознав, что спутала ингредиенты для нарезки из-за своей рассеянности, девочка устало приложила руку ко лбу. Том криво усмехнулся и переставил сосуд с ягодами на другой конец стола. Поймав возмущённый взгляд подруги, он лишь пожал плечами. — На всякий случай. Дальнейшее приготовление зелья обошлось без происшествий, если, конечно, не учитывать того, что Том Риддл всё это время проводил генеральную инспекцию, проверяя каждое её действие. Селекта от злости скрежетала зубами, а мальчик лишь только дьявольски-невинно улыбался, продолжая искусно играть на её нервах. Буквально через сорок минут (как казалось Энгельс, часов) зелье было готово, и Том легко взмахнув палочкой, потушил огонь. В числе самых первых они представили работу Слагхорну. — Как всегда превосходно, ребята, превосходно! Такие бы таланты каждому из моих студентов! — восклицал мужчина, поправляя белый воротничок под шеей. — Уверен, вы преувеличиваете, профессор. — Том как-будто бы даже смутился. — Нет-нет, юноша. Вы однозначно преуменьшаете свой талант. Не успела Селекта закатить глаза на очередное показушничество, как вдруг в кабинет вошёл Феликс Энгельс. Приветственно кивнув декану, он ровным тоном заявил. — Прошу прощения, сэр. По распоряжению директора Диппета срочное совещание состоится во время обеденного перерыва. Гораций Слагхорн тяжело вздохнул. — Выходит Армандо всерьёз обеспокоен этим, раз так. Что-то ещё, Феликс? Юноша повёл плечом и пронзительно взглянул на Селекту, от чего у той на секунду перехватило дыхание. — Да, профессор. Директор вызывает к себе двух студентов — Риддла и Деламор. Прямо сейчас. Преподаватель зелий изумлённо повернулся в их с Томом сторону. — Сейчас? Неужели они чем-то провинились? Феликс пожал плечами. — Не имею ни малейшего понятия, сэр. Селекта ощутила на себе тяжелый взгляд доброй половины аудитории, а пробежавшие колючей дрожью по спине воспоминания вчерашней ночи лишь усугубили ситуацию. Том, в свою очередь, только тихо выдохнул, спешно поднявшись с места, и направился прямиком к выходу из кабинета. Селекта, не долго думая, последовала за ним, изо всех сил пытаясь унять дрожь в коленях. — Мерлинова борода, ребята, надеюсь не стряслось ничего серьёзного...— сказал Слагхорн, с тревогой оглядывая своих студентов. Поправив галстук, Феликс ответил: — Я уверен, что всё в порядке, сэр.

* * *

Селекта и Том вместе с Феликсом покинули кабинет Зелий и направились вверх по лестнице, погруженные в полное молчание. Девочка несколько раз кидала взгляды на Тома, который, казалось, существовал на данный момент где угодно, но не в этом измерении. Его взгляд был пуст, а лицо задумчиво. Казалось, что он даже не видел куда шёл, а делал это чисто рефлекторно. Чем-то он напоминал ожившую каменную статую. Сама же девочка была, как никогда, близка к панике. Неужели кто-то видел их прошлой ночью? Что теперь будет? Их же не могут просто исключить из-за такой мелочи? Достигнув холла, Феликс внезапно остановился. — Ребята, честно признаться, у меня полным полно дел. С этим экстренным совещанием Диппет словно спятил. Надеюсь, вы дойдёте до директорской башни без конвоя. — Конечно. — кивнула Селекта, и Феликс легко улыбнулся, заправив выбившуюся из уложенной причёски прядь тёмных волос за ухо. — Вот и славно. Пароль для входа — серебряные листья. — юноша быстро кивнул, развернувшись на носочках туфель. — Подожди, Феликс! — окликнула девочка. — В чём причина такой спешки? Что-то случилось? Том внезапно словно ожил, подняв на Селекту глаза. Староста тем временем остановился и повернул голову в сторону. — Я не знаю всего. Слышал только, что в Хогвартс пришло письмо от министра магии. И то, что там написано, совершенно не радует директора, — парень устало размял шею. — Но, разумеется, я вам этого не говорил. Селекта слабо улыбнулась в ответ, и Феликс спешно удалился в противоположную сторону. — Интересно...— протянул Том, медленно шагнув вперёд после того, как фигура старосты скрылась за поворотом. Девочка лишь хмыкнула. — Да уж. Лучше пойдём быстрее, пока за нами не прислали ещё кого-нибудь. — Они в любом случае не могут нас за это выгнать, — Том пожал плечами. — Мы же только первокурсники. — Вероятно, в этом то всё и дело. Только первокурсники! — едко ответила Селекта, и они с Томом свернули направо по коридору. — Ты всерьёз полагаешь, что директор может выставить из школы двух студентов первого курса, единожды нарушивших школьные правила? — Нет, я не…— Энгельс тяжело вздохнула. — Слушай, я понимаю, что на этот раз, вероятно, всё обойдётся и нам просто сделают выговор. Но, инферналы Морганы, помедли ещё хотя бы год с такими убийственными планами. Этих проблем мне ещё не хватало. Глаза Риддла недобро сверкнули, но тон голоса остался таким же холодным. — Ты сама пошла за мной. — Ты мной манипулировал! — девочка опасно сощурила глаза. — Это ничего не меняет, ты, по-прежнему, могла остаться в гостиной. — Ага, — Селекта раздражённо всплеснула руками, поднимаясь по большой лестнице ведущей в директорскую башню. — И ты бы пошёл один. Том слегка наклонил голову в сторону. — И что с того? — Шутишь? Тебя бы покалечил или убил тот грёбаный тролль, — выпалила Энгельс, ощущая закипающее внутри раздражение. — А мне знаешь ли, было бы не очень приятно увидеть твой труп в больничном крыле с утречка пораньше. Мне же не всё равно. После преодоления лестницы, мальчик и девочка очутились в широком коридоре, который и вёл прямо к кабинету директора. Сделав было несколько шагов к неприятного вида горгульям, Селекта вдруг услышала: — Почему? — Что? — она обернулась, в непонятках глядя на друга. — Почему тебе не всё равно? — Том смотрел на неё абсолютно отчуждённо, словно и не ожидал ответа на вопрос. — Ну, ты же мой друг. На друзей обычно не бывает всё равно. На лице Риддла отчётливо проявилось удивление, аккуратные тёмные брови поползли вверх, а синие глаза будто бы потемнели ещё больше. Там, в их глубине промелькнуло нечто странное, непривычное и чуждое ему самому, его личности. Нечто, исчезнувшее так быстро, что никто и не успел заметить. Неожиданно горгульи у входа в кабинет директора со скрежетом разъехались в стороны, и в коридор вышел Альбус Дамблдор в роскошной голубой мантии, чем-то походящей на униформу Шармбатона. Заметив двух первокурсников, профессор тепло улыбнулся. — Мистер Риддл и мисс Деламор, вы как нельзя вовремя.

* * *

Селекта сидела в удобном кресле в апартаментах Дамблдора, прилегающих к классу трансфигурации. Обстановка здесь совершенно не менялась. Каждый раз, когда девочка приходила сюда её встречал всё тот же творческий беспорядок и обилие безделушек на внушительных полках. Кабинет словно являлся частью Дамблдора, дополняя его, и это не могло не вызывать у Селекты улыбку. В кресле рядом сидел Том, заметно менее воодушевлённый. Его губы были плотно сжаты, а взгляд вновь стал отстранённым и мутным. Перспектива незапланированного разговора с Дамблдором его явно не радовала, и создавалось впечатление, что мальчик скорее радушно побеседовал бы с дементорами, чем пробыл бы в этом кабинете ещё хоть мгновение. — Что ж, — начал Дамблдор, опустившись на стул, прямо напротив Селекты и Тома, — вы верно гадаете почему вас привели сюда, а не в кабинет мистера Диппета. Профессор скользнул взглядом куда-то влево, и его глаза тепло сверкнули. — Но прежде, может желаете чаю? Сегодня утром я приобрёл просто бесподобные лимонные пирожные. — Благодарю, сэр, я не голоден. — холодно выдал Том, и на какой-то момент их взгляды с Дамблдором скрестились, словно два меча. — Я тоже, профессор. — напряжённо протянула девочка и замерла, будто в ожидании взрыва. Мужчина лишь устало выдохнул. — Хорошо. Армандо Диппет сейчас занят более серьёзными и требующими внимания вещами, поэтому эту новость сообщу вам я, — мужчина сцепил руки в замок. — Со следующего месяца у каждого из вас будет личный счёт в банке Гринготтс. Селекта едва не подавилась воздухом от удивления и хотела было уже задать навязывающийся на ум вопрос, но Дамблдор поднял руку. — Я всё сейчас вам разъясню. Поскольку вы проживаете на попечении магловского приюта, не имеете никаких связей в волшебном мире и лишены возможности получать какие-либо денежные средства, Хогвартс при поддержке нашего Министерства с этого дня будет выплачивать вам обоим по три галеона ежемесячно, и все перечисляемые деньги будут храниться на ваших личных счетах до достижения вами совершеннолетия. Девочке только и оставалось, что изумлённо таращиться на Дамблдора, в то время как Том хрипловато спросил. — Сэр, имеет ли к этому какое-то отношение то, что мы считаемся маглорождёнными? Профессор смерил мальчика долгим, слегка удивлённым взглядом, но кивнул. — Да, Том. Боюсь определённая связь здесь есть. Тут же все логические цепочки в голове юной Энгельс выстроились в единый ряд, и смысл стал как никогда понятен. — Гриндевальд. — тихо выдала она, заметив как потемнел взгляд Дамблдора при упоминании знаменитой фамилии. Было понятно, что сейчас маглам и маглорождённым волшебникам приходится нелегко, а Министерство пытается как-то сгладить острые углы, избежать общественного конфликта. И чем материальная поддержка сиротам не выход? — В целом, такая схема практикуется в Хогвартсе, и всем осиротевшим детям, любой чистоты крови, полагается подобная социальная поддержка. Но в такое время, как сейчас, внимание к маглорождённым значительно выше, — Дамблдор задумчиво погладил бороду. — Это всё, что вам нужно знать на данный момент. А сейчас, кажется у вас ЗОТИ у профессора Эйди. — Сэр, — начала девочка, — сможем ли мы снимать деньги со своего счёта до достижения совершеннолетия? Дамблдор кивнул. — Вы имеете на это право, но только в присутствии уполномоченного лица. Том спешно поднялся с места, а Селекта осталась сидеть, неловко ёрзая в кресле. — И ещё, профессор, я хотела бы… Мужчина мягко перебил её. — Позже, мисс Деламор. Позже. Девочка нахмурилась, но спорить не стала. Повернувшись к Тому, она поймала его заинтересованный взгляд и мысленно хлопнула себя по лбу.

* * *

Всю дорогу до кабинета ЗОТИ Селекта и Том молчали. Не потому что им нечего было сказать друг другу, вовсе нет. Риддл не был дураком, к величайшему порой сожалению девочки, и замечал гораздо больше вещей, чем хотелось бы. Её походы к Дамблдору, визиты в библиотеку в полном одиночестве, её пустой потухший взгляд при мыслях о доме — всё это мальчик примечал для себя, а потом задавал вопросы, на которые Селекта каждый раз отвечала ложью. Что ей ещё оставалось? Тома её выдумки не устраивали, он продолжал настаивать, но Селекта, как мантру повторяла ему одно и то же из раза в раз. И он злился. Его губы плотно сжимались, глаза опасно поблёскивали, а атмосфера вокруг становилась колющей, неприятной. В приюте Том уже дал понять, что видит это покрывало изо лжи, сотканное и надетое, как плащ, самой Селектой. Его тянуло к тайнам, тянуло узнать, что с ней не так, но она не сказала ни слова правды о себе после того жуткого летнего вечера, и Риддла это невероятно раздражало. Он пытался запугивать её, подходить мягче, вызывать доверие, и снова ничего. Только с недавних пор, месяц или чуть больше назад, после очередной лжи, Том стал молчать. Больше не было ни расспросов, ни пугающих взглядов, и Селекту в самом деле напрягала такая резкая перемена в действиях мальчика. Однако извлечь из этого свою выгоду можно было без сомнения. Тишина порой, конечно, проходилась тонкими иглами по коже, но, по мнению юной Энгельс, была многим лучше тех постоянных допросов. Даже если бы хотела, Селекта не смогла бы рассказать и половину той правды, которую держала в себе. Остановившись прямо напротив двери кабинета Защиты От Тёмных Искусств, волшебница сделала глубокий вдох, чем привлекла внимание, окунувшегося в свои мысли Риддла. — Боишься, Деламор? — Том ухмыльнулся в присущей только ему манере. — Ещё чего, — хмыкнула девочка, дёрнув плечом. — Просто, кажется, вчера я не подготовилась только к ЗОТИ. — Как безответственно. Селекта сердито фыркнула. — Не начинай заново. Если бы не ты со своей гениальной идеей — половины моих проблем бы просто не было. Профессор Эйди, он… — Спросит тебя, как обычно, а ты облажаешься, — перебил её Том. — Опять. — Мерлин, зачем только я тебя терплю? — Энгельс закрыла лицо руками. — Потому что никто другой не в состоянии спасти твою несчастную душонку от «неудовлетворительно».— Риддл ухмыльнулся так нагло и безбожно, что у Селекты дёрнулся глаз. — Просто благодетель, — произнесла она медленно, растягивая гласные. — Так ты предлагаешь свою помощь? Том задумчиво опустил голову. — Скорее обмен. — Ах, конечно, — Селекта развела руками и фыркнула, ощущая лёгкую тревогу. Чего он хочет? Опять свести всё к расспросам? — Чего желаете, ваше величество? — Пока не знаю, — мальчик пожал плечами и улыбнулся одними губами. — И да, предпочитаю, милорд. Энгельс замерла на мгновение. Отчего-то её сердце волнительно сжалось, но подумать над этим она не успела, потому что Том, дважды стукнув, приоткрыл дверь кабинета и вежливо обратился к учителю. — Извините за опоздание, профессор, нас вызывали к директору. Мужчина, расслабленно раскинувшийся в большом кресле, заинтересовано оглядел их двоих и после недолгой паузы легонько кивнул. — Поторопитесь. Селекта и Том быстро проскользнули за единственную свободную последнюю парту. Алан Эйди — преподаватель Защиты от Тёмных Искусств, был, пожалуй, одной из самых интересных и противоречивых личностей, которых Селекта только встречала в этом времени. На первом месте неизменно был Том, уж он точно вызывал у неё массу противоречащих друг другу чувств. Из профессоров Эйди был самым молодым, чем заметно выделялся из остальной коллегии учителей. По словам старшекурсников, ему не было и двадцати пяти, а в самом Хогвартсе он появился только три года назад. Селекта оглядела профессора, ровным голосом читающего лекцию. Сам по себе, Алан Эйди был бледным, худощавым и довольно высоким мужчиной с тёмными, всегда растрёпанными волосами и мертвённо-чёрными глазами. Одевался он весьма скромно: его мантия с рукавами только по предплечье, была натянута поверх такого же цвета водолазки с высоким горлом, потому профессор всё время был похож на странную бледную тень. Встретив его в коридоре впервые во второй день своего пребывания в Хогвартсе (на пиру профессора по какой-то причине не было), Энгельс вообще приняла его за студента, настолько он не был похож на её типичное представление о школьном учителе. Рассказывал Эйди весьма увлечённо, но частенько отходил от основной темы, затрагивая все связанные и несвязанные с ней аспекты. Он был довольно снисходителен к не слишком успевающим студентам, зато те, кто смог каким-то образом привлечь его внимание, автоматически попадали в, как это называли другие слизеринцы, список смертников. Старшие ребята предупредили первокурсников об этой интересной особенности профессора слишком поздно, потому Селекта, Том и ещё несколько особо выдающихся студентов «попали на ближайшие семь лет». И, как оказалось, это была чистая правда. С каждым уроком получать баллы для факультета становилось всё сложнее. Какой-нибудь Шейле Уизли, берущей учебник в руки только для того чтобы, прикрывшись им, «незаметно» дремать во время лекций, профессор мог задать один лёгкий вопрос по предыдущей теме и дать за него пять баллов, а вот если отвечал, к примеру, Эйвери или сама Селекта, то задаваемый вопрос начинал принимать более изобретательный характер, только косвенно относясь к изучаемой теме и разветвляясь, чем ближе к концу, тем больше. Временами это и впрямь становилось похоже на пытку и знаки явной неприязни со стороны Эйди, учитывая, что слушать его в принципе было не просто. Уследить за ходом его мыслей иногда казалось сложным даже для Риддла, хотя Том был, пожалуй, единственным студентом, кто всегда справлялся со всеми «атаками» Эйди. Том даже, по-своему, восхищался профессором, что очень удивляло, ведь Эйди входил в число тех немногих, кто в грош не ставил его обаяние. — Он не дурак, — хмыкнул Том, когда они шли в Большой Зал после их первого урока. — С ним будет сложнее, чем с остальными. Но тем интереснее. Многие слизеринцы считали Эйди жутковатым и дотошным, а сама Селекта находилась во мнении где-то посередине. Профессор порой доставлял ей поводов для нового стресса, но оттого не становился менее интересным человеком. Наконец оторвавшись от разглядывания парты, девочка подняла взор на увлечённо что-то рассказывающего учителя и решила начать таки слушать лекцию. — Проклятия на предметах бывают совершенно разного рода, категорий и подкатегорий обычно множество, но на начальном уровне изучения вам полагается знать всего две: опасные и особо опасные. — Эйди бросил взгляд в сторону доски: мел моментально поднялся в воздух и принялся выводить небольшую схему. Все студенты лениво зашуршали перьями. — Перейдём для начала к категории опасных. Как считаете какими свойствами могут обладать предметы относящиеся к данному ряду? — Эйди задумчиво обвёл взглядом класс, и ученики стали испуганно сжиматься на своих стульях, изо всех сил стараясь слиться с окружающей обстановкой. Селекта, Том и остальные ученики из группы смертников даже не вздрогнули, ведь если профессор задумал спросить кого-то из них, он сделает это в любом случае. — Ну же, будьте смелее. — преподаватель вдруг зацепился взглядом тонкую фигуру Эвана Розье, сидящего за партой слева от Селекты. Уголок губ девочки чуть дёрнулся. Пронесло — выбор сделан. Эван вызывающе поднял голову, ничуть не замешкавшись. — Отталкивающими, сэр. Опасные проклятые предметы обладают отталкивающими свойствами. Профессор Эйди скептично приподнял бровь. — Почему же? Чем этим предметам не приглянулись притягивающие свойства? — Притягивающим свойствам сложнее сопротивляться, — сухо ответил Розье. — Потому это характеристика особо опасной категории. — Пять баллов Слизерину, — хмыкнул Эйди и ухмыльнулся. — Мистер Розье прав, отталкивающие чары могут дезориентировать вас, ввести в заблуждение, известны случаи даже галлюциногенного эффекта. Такое, конечно, встречается довольно редко и зависит от силы самого проклятия, но всё же имеет место быть. Предметы опасной категории в большинстве случаев невероятно сложно найти, ведь ни манящие, ни направляющие чары не будут способны помочь. Перед вами могут оказаться две сотни одинаковых чайных ложек и только после длительного выверения нужного заклинания вы сможете обнаружить проклятую. Если «удача» окажется на вашей стороне и из всех двухсот вы случайно выберете «счастливую», можете испытать целый спектр не особо приятных ощущений и столкнуться с достаточно печальными последствиями. Гриффиндорец Финеас Лонгботтом хрипловатым и немного дрожащим от волнения голосом вдруг задал вопрос, заставив всех остальных студентов удивлённо на него обернуться: — Но зачем кому-то специально искать такие предметы? И подвергать себя опасности? — На обычные вещи накладываются обычные защитные чары, мистер Лонгботтом, — словно очевидную вещь пояснил Эйди. — Вам будет бессмысленно использовать подобного рода тёмную магию, чтобы защитить, к примеру, своё перо. Проклятые вещи всегда таят в себе что-то, и люди охотятся именно за этим. Только вот одни понимают, как правильно к этому процессу подойти, а другие нет, будучи поглощёнными жаждой наживы и своей неуёмной алчностью. Именно по этой причине в Министерстве Магии есть отдельная ветвь посвящённая защите и обнаружению подобных вещей — Отдел исследования магических артефактов. Селекта ощутила болезненный укол в груди, мысли о матери внезапно всплыли на поверхность в мутных водах её разума. — Перейдём к особо опасной категории. Предметы проклятые таким образом будут вызывать у вас весьма положительные эмоции, они могут обещать вам тепло, надежду и счастье — в общих чертах то, чего вам так не хватает. Будут взывать к вам, притягивать, словно искусные лжецы, рассказывая правдоподобные сказки о предстоящем вам пути величия, если только вы коснётесь их. Любое физическое взаимодействие с такого рода проклятыми объектами в 98% случаев заканчиваются смертельным исходом. Кто-то в первом ряду шокировано выдохнул. — Особо опасных проклятых вещей гораздо меньше, чем просто опасных, — Эйди откинулся на спинку стула. — Я бы даже сказал их ничтожно мало. В вашем учебнике на 287 странице приведён перечень, состоящий из пятидесяти на данный момент известных артефактов под подобными тёмными чарами. И только тридцать два предмета из этого списка обнаружены и находятся под надёжной защитой. Остальные были со временем утеряны и их поиски по сей день продолжаются. Пятьдесят самых опасных проклятых объектов по всему миру, и это только те, о которых что-то известно. Селекта потянулась к толстой книге в тёмно-коричневой твёрдой обложке под авторством Тедеуса Хмурого, и поспешила открыть нужную страницу. Быстро пробежавшись глазами по перечню, Энгельс неожиданно даже для самой себя спросила: — Возможно ли сделать из маховика времени особо опасный проклятый предмет? Алан Эйди изумлённо повернулся в её сторону, одарив пристальным изучающим взглядом. Другие студенты так же не преминули вопрошающе на неё посмотреть. Даже Том дёрнулся, с любопытством уставившись на Селекту. Девочка тут же смутилась. — Это… довольно интересный вопрос, мисс Деламор. Насколько я знаю, те чары, что получает маховик при создании фактически не сочетаются с любыми другими, в особенности тёмными. Проклятие наложенное на маховик может уничтожить возвратно-временные чары. Учитывая, что сама технология создания маховиков довольно древняя, не думаю, что подобный эксперимент бы выгорел. Научных работ на эту тему нет, возможно потому что никто и не выжил, чтобы их опубликовать. Энгельс задумчиво опустила голову. Если маховик времени был проклят, то это объясняет такой огромный скачок во времени, но навряд ли она при таком раскладе бы вообще выжила. Сыграла бы здесь роль её стихийная магия? В голове вновь неприятно зашумело. Практически бессонная ночь напомнила о себе, заставив начать массировать виски. Том всё ещё смотрел на неё своими холодными равнодушными глазами. Смотрел почти со скукой, однако где-то там, на дне глубоких синих пропастей, горело пламя живого и жадного интереса. Это не было обыкновенным любопытством, не было заинтересованностью или одержимостью, это была жадность до тайн, информации. Нахождение рядом с Томом было равносильно постоянной ходьбе по тонкой верёвочке, один неловкий шаг, вопрос или необдуманное слово приближало её к краю, а Риддла к желанной разгадке. Это временами просто до дрожи пугало Селекту. Такой человек просто не мог быть ей другом, не мог быть постоянно рядом с ней. Именно так кричал её разум, но бесконечное одиночество и странная, зародившаяся с первой встречи симпатия, никак не желала покидать её. Частенько Селекта задумывалась о том, что же произошло с Риддлом там, в её родном будущем. Что он пережил, через что прошёл, через что заставил пройти других? Кем он был? Внезапно девочка дёрнулась, словно бы что-то толкнуло её, и отвела взгляд от Тома, начав внимательно изучать лежащий перед ней на столе нетронутый пергамент. Алан Эйди между тем заканчивал лекцию. — Законспектируйте сейчас графу вторую, а в качестве домашнего задания возьмите любой из перечня особо-опасных проклятых предметов и проведите своё исследование. Можете работать в парах. Селекта вновь взглянула на Тома, но тот уже отвернулся, внимательно вчитываясь в учебник. До самого конца занятия он больше не смотрел на неё.

* * *

Альбус Дамблдор стоял перед директорским столом, за которым, сцепив руки в замок сидел Армандо Диппет и внимательно вчитывался в письмо. Морщины на безбородом лице становились всё отчётливее с каждым прочитанным словом, а ноготь большого пальца левой руки всё сильнее впивался в сухую кожу правой. — Я не могу дать добро на это, Альбус, — приглушенно сказал директор. — Это подвергнет учеников опасности. Подвергнет нас всех опасности. Нет никакой гарантии, что он не узнает, где спрятан артефакт, и тогда он нападёт. Нет, такой риск воистину не оправдан. — Геллерт не решится нападать на школу, этот шаг лишь отвратит от него людей. К тому же, — Дамблдор поднял голову, — нельзя допустить, чтобы шкатулка попала к нему в руки. Это может предопределить ход войны. Преподаватель гербологии Герберт Бири за спиной Альбуса внезапно засуетился. — Это неприемлемо в любом случае. Слишком опасно для будущего школы. Слагхорн, до этого стоявший чуть поодаль и не участвующий в обсуждении, вдруг осуждающе хмыкнул. — Герберт, прошу вас, не рубите с плеча. — Профессор Бири, видимо, полагает, что для будущего школы и студентов не будет опасно, если Гриндевальд заполучит данный артефакт и использует его в своих целях. — тихим, но твёрдым тоном выдал Алан Эйди. Мужчина возмущённо нахмурился. — Это в любом случае не проблема школы, уважаемый. — Господа, — Диппет раздражённо потёр виски, — мы должны сфокусироваться на решении проблемы. Министерство направило это письмо весьма неожиданно, я не уверен в том, что школа с детьми — наилучшее место для хранения настолько опасных артефактов. В конце концов, почему бы не спрятать это в министерском отделе тайн или хранилище? — Именно там Геллерт и станет искать шкатулку в первую очередь. Министерство должно приложить все усилия, чтобы спрятать самого Николаса от Гриндевальда и его последователей, тем самым создавая видимость, что артефакт находится у него, или где-то поблизости. — И мистер Фламель пойдёт на это? Такой серьёзный риск… — Уверяю вас, — Дамблдор невесело хмыкнул, — он прекрасно понимает на что идёт. Диппет тяжело вздохнул. — Я не знаю, Альбус. Временами я думаю, что слишком стар для всего этого. В такое тяжелое время — это слишком рискованное решение. — Без вашего разрешения, никто ничего не предпримет, Армандо, но я настоятельно советую тщательно обдумать эту ситуацию. Алан Эйди задумчиво качнул головой. — Думаю, мы с Альбусом сможем организовать достойную защиту данного объекта. Никто из студентов и не узнает об этом. — Вы совершенно точно недооцениваете некоторых студентов, профессор. — растянулся в улыбке Слагхорн, поправив бабочку. — Всё, что мне нужно — это немного времени…— изрёк наконец Диппет, задумчиво потерев переносицу. Альбус Дамблдор на это лишь печально нахмурил брови. — Боюсь, у нас нет этого времени, директор.

* * *

Селекта сидела за одним из библиотечных столов в окружении гигантских пыльных фолиантов и уже третий раз перечитывала одну и ту же страницу в книге «Проклятые предметы  — конструкция и создание». Кое-как сбежав из общей гостиной и сославшись на то, что хочет немного проветриться перед отбоем, девочка таки вырвалась в библиотеку в одиночестве. Она чувствовала себя очень неуютно перед уходом, глядя в холодные синие глаза Тома и улавливая в них молчаливое раздражение. Селекте не было стыдно, вовсе нет. Риддл и сам не отличался искренностью, потому из-за своего очередного маленького обмана девочка не испытывала особых угрызений совести. К тому же, ей нужно было серьёзно подумать о своей проблеме. Без лишних ушей и подозрительных взглядов. Её история с маховиком не спешила обрастать подробностями, и до этого дня Селекта не видела в этом ничего зазорного. Несомненно, такое положение вещей её не радовало, но она понимала, что найти разгадку в такой ситуации отнюдь не просто. Сегодняшний урок ЗОТИ нежданно и негаданно вселил в неё неприятное кислое ощущение впустую потраченного времени. За всё это время она не слышала от Дамблдора ни слова о возможности существования зачарованного или проклятого маховика. В общих чертах от преподавателя трансфигурации девочка не слышала ничего нового с самого первого их разговора. Он не спешил говорить с ней, не сообщал никаких деталей, просил подождать, а профессор Эйди между тем за один урок преподнёс Селекте пищу для размышлений. Занимался ли Дамблдор её проблемой и собирался ли вообще ей помогать? Энгельс внезапно для себя осознала, что жалеет о том, что доверилась этому человеку. С каждым новым днём ей всё больше хотелось переиграть день их знакомства и не рассказывать ни толики правды. Мысль о том, что Дамблдор осознанно не делает ничего, чтобы помочь ей, внезапно очень обидела Селекту. Ругая себя за наивность, она всё же ощущала скребущее грудную клетку разочарование в столь добром волшебнике. Неужели тот тёплый, внушающий доверие образ Дамблдора, который она помнила, был лишь парадным костюмом для того человека, которого она видела сейчас? Если так, то это означает, что Том вовсе не так предвзят, как казалось раньше. В любом случае, Селекта решила поискать ответы сама. Она и до этого в свободное время, в полном одиночестве, кропотливо и внимательно обшаривала библиотеку. Но кроме словосочетаний «путешествие во времени» и «маховик времени» ей в голову не шло абсолютно ничего. Здесь бы ей пригодилась помощь Тома, который обладал удивительной способностью довольно быстро находить нужный по теме материал. Однако рассказывать ему хоть что-то о своём скачке во времени девочка не хотела, хоть временами и подобное желание врывалось в её мысли. Находиться вне общества Риддла всегда было до странного непривычно. Селекта словно становилась на дюйм ниже, её кожа становилась бледнее, а образ более блёклым и незаметным. Ей не нравилось это чувство. Она никогда не хотела быть чьей-то тенью или шахматной фигурой, она хотела быть тем, кто играет и тем, кто эту тень отбрасывает. Но возможно ли чувствовать себя уверенной в таких обстоятельствах? Всё это, порой, не укладывалось у Селекты в голове. Очень часто в её мыслях возникали бредовые идеи, по поводу того, как и каким образом она в такой ситуации оказалась. В один момент она посчитала всё происходящее сном, в другой, менее радужный — своим сумасшествием. Второй вариант казался ей гораздо более логичным в данных обстоятельствах. Вдруг она сошла с ума и лежит сейчас в Мунго с повреждённым рассудком из-за прикосновения к проклятым часам? Голова загудела словно рой пчёл, от бесконечных вопросов, и Селекта, негодуя, захлопнула книгу. Сосредоточиться на тексте у неё сегодня явно не получится. Девочка спешно поднялась с места, как вдруг, попытавшись сделать шаг, неуклюже пошатнулась и повалилась на пол, больно ударившись об угол стола. Спустя несколько мгновений, тихо выругавшись, Энгельс недоумённо оглядела себя и своё тело, находящееся сейчас в весьма странном положении. Её ноги словно окаменели, а левая ступня оказалась намертво приклеена к правой. Догадаться, что произошло — не составило труда. Кто-то, явно очень умный, решил пошутить и использовал заклинание «Клейкие ноги». Селекта осмотрелась, окидывая яростным взглядом окружающую обстановку. Поблизости почти никого не было, только два студента из Рейвенкло корпели над домашним заданием через стол от неё, но и те даже не обернулись на шум. Энгельс уже было подумала, что шутник скрылся, как вдруг, повернув голову чуть левее, она встретилась с презрительными голубыми глазами… — Розье. — выплюнула Селекта, сжимая руки в кулаки. Неказистый мальчик, облокотившийся о книжную полку, оценивающе оглядел её и хмыкнул. — Деламор. Очень аристократично, впрочем, как и всегда. Эван Розье. При мысли о нём, Селекту пробирало чувство тошноты и головной боли. Все признаки лёгкого отравления в зельеварении. Да и ничем другим, как отравой, девочка не могла назвать этого несносного мальчишку. С самого начала, она его вовсе не замечала. Розье был совершенно обычным, одним из тех немногих слизеринцев, кто совершенно не вызывал у неё какого-либо интереса. Она также считала его вполне безобидным. До поры, до времени. После Хэллоуинского пира, Селекта застала Розье за разговором с Томом, но не придала этому особого значения. И очень зря. Потому что в какой-то момент Эвана Розье стало, без преувеличения, много. Слишком много. И что было удивительно, Риддл не был против его компании, даже как-то обмолвился о том, что Розье, по-своему, интересный. И если бы только на этом всё закончилось. Если бы этот мальчик не доставлял никаких хлопот и стал бы ей другом, Селекта была бы даже рада, но всё сложилось совершенно по-другому. Розье был абсолютно в ней не заинтересован, и ладно бы, Энгельс тоже не питала к нему особо тёплых чувств, но всё не ограничилось холодными и отстранёнными кивками головы, всё зашло гораздо дальше. Эван стал игнорировать её, и не просто не обращать внимания на какие-то фразы или отдельные слова, а игнорировать полностью. Когда они вынужденно направлялись куда-то втроём, Селекта словно бы исчезала, растворялась в воздухе. Мальчик, концентрирующий своё внимание исключительно на Томе, не видел и не слышал её, перебивал, когда она говорила и вёл себя очень нагло и раздражающе. Риддл на это практически всегда равнодушно хмыкал, и лишь иногда, его лицо прорезала ухмылка. В такие моменты он, вызывающе глядя ей в глаза из-под приподнятых бровей, как бы спрашивал: «И что ты на это ответишь?». Селекту такое поведение не на шутку достало. И однажды, застав Эвана за одним из столов в общей гостиной, она спросила напрямую, в чём же, собственно, проблема. Тогда Розье, почти с жалостью глядя на неё, пояснил, что ей пристало бы общаться с девочками, как и положено, и не отвлекать Тома, у которого величайший потенциал и куча возможностей, «своими глупостями» от дел. У Энгельс от такого заявления едва не выпала челюсть, и она едва удержалась от вертевшегося на языке «Какого чёрта?». Селекта после того случая решила действовать по-другому. Отыгрываясь за потраченные нервы, она просто стала портить Эвану Розье жизнь. Шутка за шуткой, укол за уколом, и вот уже мальчик не просто обращает на неё внимание, он уже хмурит брови, яростно прожигая её голубыми глазами. Вскоре, это превратилось в настоящую войну, о которой судачили одно время многие первокурсники Слизерина. — Ты идиот, если считаешь, что это смешно. — Селекта вытащила из кармана мантии палочку и, легко взмахнув ею, освободилась от действия заклинания. — Хм, я бы ещё поспорил кто тут идиот. Такие элементарные чары. Селекта поспешила подняться с пола. — А тебе, я вижу, нечем заняться. Как насчёт очередной отработки? — Я всего лишь возвращал книгу, но просто не мог пройти мимо. Ты так хмурилась, Деламор, что мне даже стало интересно. В этой книжке, наверное, чересчур много букв? — Розье медленно подошёл к столу и взглянул на книгу, в которую Селекта пыталась вникнуть несколько минут назад. Сочувственно сведя брови к переносице, мальчик покачал головой. — О нет, займись лучше чем-нибудь попроще. — Не твоя забота решать, что мне читать на досуге, Розье, занимайся своими делами! — сказала девочка и повернулась к собеседнику спиной. — Я исхожу исключительно из заботы о твоём рассудке, если бы… Селекта хлопнула рукой по столу и, не поворачивая головы, процедила: — Ты, чёрт возьми, хоть когда-нибудь затыкаешься?! Несколько книг, повинуясь яростному порыву неизвестной силы, внезапно повылетали с полок и тяжело рухнули на пол. Эван только презрительно скривил губы. — Надо же, — манерно протянул он, — ты не способна контролировать выбросы магии. Я и не думал, что всё настолько печально. Селекта сжала губы в тонкую линию и глубоко вздохнула. Мальчик тем временем плавно развернулся на носках туфель и удалился вперед по библиотечному коридору. Энгельс раздражённо хмыкнула. И вот снова стихия проявила себя. Она видимо совершенно не учится. Она взмахнула палочкой, и все упавшие книги, поднявшись в воздух, отправились по своим местам. Все книги, кроме одной. Селекта сначала только сердито фыркнула, подумав, что Розье по поводу её ограниченности и невнимательности кажется был прав, но потом подозрительно нахмурила брови. Сколько бы она не пыталась произнести простое «Вингардиум Левиоса», направляя палочку на злосчастную книжонку, та не двигалась с места. Потеряв терпение, Энгельс таки подошла и подняла её, с удивлением обнаружив, что это оказывается и не книга вовсе. Это была тетрадь. Обычная тетрадь с чистыми листами пергамента, в чёрном кожаном переплёте. Ничего на первый взгляд примечательного, но по какой-то причине чары на ней не работали. — Надеюсь дело в тебе, а не в том, что я разучилась колдовать. — пробормотала Селекта и одним лёгким движением закинула тетрадь в сумку.

* * *

Дни бежали за днями, недели за неделями, а в Хогвартсе всё шло своим чередом. Преподаватели постепенно ослабляли хватку в преддверии рождественских каникул, а ученики с каждым днём всё больше расслаблялись, не спеша прогуливаясь по коридорам и опаздывая на занятия. Прохлаждаться, вопреки всему, Селекта не собиралась, выжимая из себя все соки на последних предпраздничных парах. В общих чертах, она делала всё, лишь бы только эта новогодняя атмосфера не захлестнула её и не ввергла снова в тоску. Девочка не могла не вспоминать свой дом, глядя на всё это рождественское безумие, и старалась лишний раз занять себя чем-нибудь, лишь бы не думать об этом. Воспоминания однако всё равно находили её: вечером ли под одеялом, утром ли за завтраком в Большом зале. Так или иначе, Селекта всё равно попадала в болезненные сети собственной памяти. Вспоминая рождество дома, с мамой и братом, Энгельс ловила себя на странном желании заплакать и засмеяться одновременно. Картины, всплывающие в голове, были настолько светлыми и приятными, что улыбка сама расползалась по лицу, но вот стоило только вспомнить нынешние обстоятельства, как эта же пресловутая улыбка таяла на её лице, словно снег в тёплую погоду. Селекта чувствовала себя всё угрюмее с каждым днём, приближающим некогда долгожданный праздник, и единственным, кто хоть как-то отвлекал её от мыслей о собственной несчастной судьбе был Риддл. Такая загадка*, Том Риддл. Том не любил Рождество. И не просто не любил, а, как временами думалось Селекте, ненавидел. Этой ледяной, колющей кожу ненавистью, что загоралась в глубине его глаз. Долго она не могла понять причину, достойную такой искренней злобы, пока, наконец, не спросила. Хоть времяпровождение в приюте Вула сложно было назвать приятным, в этом девочка убедилась на собственном опыте, но там Тома боялись и этот страх, очевидно, очень ему нравился. Риддл мог чувствовать себя одиноко, но очень навряд ли это послужило бы зародышем для такой ненависти. Селекта рассматривала и тот вариант, что с Томом могло произойти что-то травмирующее в рождество или канун нового года, однако эта мысль почему-то сразу отметалась её разумом, словно была просто неверной в корне. В какой-то момент Энгельс устала ломать голову над этим вопросом и решила спросить напрямую у Тома, когда они корпели над общим проектом по ЗОТИ в библиотеке. Такой не особо хитрый ход не предвещал никакого успеха, однако, на удивление, на свой прямой вопрос девочка получила самый что ни на есть прямой ответ. Мальчик тогда поднял на неё ничего не выражающий взгляд, который Селекта с достоинством выдержала, а потом, разорвав напряжённую тишину выдал: «Я родился в канун нового года». Спрашивать больше в тот день девочка не решилась, да и смысла не было. Всё разом сложилось в чёткую картину и приобрело причинно-следственную связь. Том ненавидел вовсе не рождественский праздник, Том ненавидел собственный день рождения. Свой приближающийся с каждым днём день рождения. Причин ненавидеть этот день в принципе не слишком много. А в случае Тома их становилось в разы меньше. Селекта никогда не спрашивала его о семье. Не интересовалась, помнит ли он их, знает ли хоть что-нибудь. Она не спрашивала, а он и не желал рассказывать. Его, как могло показаться со стороны, совершенно не волновала эта тема. Словно бы он никогда не задавался вопросом «Кто я и откуда?», но девочка знала, что это лишь иллюзия. С каждым днём у неё появлялось всё больше вопросов, на которые просто не было ответов. Откуда у Тома в таком возрасте способности к легиллименции? Кем была его семья, раз он говорит со змеями? Селекта была совершенно точно уверена в том, что Риддла, несмотря на видимое безразличие, это сильно заботило, но настаивать на своём она не стала. Её чувства в отношении Тома были довольно размыты и туманны, однако Энгельс точно знала, что не хочет причинить ему боль. Пусть у неё и были сомнения в том, что он эту самую боль вообще испытывает. В какой-то момент девочке в голову пришла странная, и одновременно с этим абсолютно нормальная мысль — сделать Риддлу подарок. Может быть первый в его жизни. Для Селекты это было незнакомой дикостью — не получать подарков на какой-либо праздник или вовсе не праздновать что-то. Мюриэль хоть и частенько пропадала на работе, но никогда не забывала про своих детей. Их праздники всегда были великолепными, не слишком вычурными и не слишком скромными. Всё было выдержанно в определённом балансе, и это было воистину прекрасно. Они с Гарри с нетерпением ждали нового года, ждали того момента, когда по воздуху начнут летать ёлочные игрушки, вокруг замерцают огоньки светлячков-хамелеонов, а Тильки, в коем-то веке перестав быть занудой, слегка улыбнётся и позовёт их в Большой обеденный зал на праздничный ужин. Селекта знала, что такое праздник, но знал ли это Том? Очень навряд ли. Она не могла сделать многого, не могла организовать роскошный пир, подарить действительно хороший подарок, потому что сейчас у неё за спиной не было ни сикля (не считая её счёт в Гринготтсе, которым она не имеет права распоряжаться без одобрения «уполномоченного лица»). Однако несмотря на обстоятельства, Селекта могла сделать хоть что-то. Возможно мелочь, возможно Том этого даже не оценит, но ей определённо станет легче от того, что она хотя бы попыталась. Долго ломать голову не пришлось. Выбора, как и денег особо не было, и девочке пришлось использовать то, что уже находилось под рукой. Открыв однажды в спальне свою сумку и вытряхнув оттуда всё содержимое, помимо кучи изрисованных и исписанных пергаментов, перьев, учебников и нескольких домашних заданий, Селекта обнаружила пустую тетрадь в чёрном кожаном переплёте. Ту самую тетрадь, которую она не так давно взяла из библиотеки, и о которой уже успела позабыть. Её знаний по зачарованным предметам критически не хватало для обследования тетради на потенциальную опасность и составляющие чары, поэтому за помощью она обратилась к человеку, который, как она думала, точно смог бы ей помочь…

* * *

Стукнув дважды в дверь личного кабинета профессора Эйди, Селекта осторожно прислушалась. Было около десяти вечера, и девочка только сейчас поймала момент для побега из общей гостиной. Впервые, Мерлин и Моргана, она была благодарна чрезмерно навязчивому Розье, который, переключил внимание Тома на себя. Старосты уже начали загонять первокурсников в общие гостиные, поэтому Энгельс пришлось немного побегать. Не от Феликса, «явно не замечающего» первокурсников своего факультета в коридорах, но от старосты Рейвенкло с повадками кретина, уж точно. Не услышав в ответ одобрительного «Войдите!», девочка устало потерла переносицу. И вновь его нет. Уже долгое время она не могла поймать Эйди хоть где-нибудь. Во время занятий с ней рядом неизменно был Том, и без того слишком подозрительный в её отношении. После завтрака профессор ЗОТИ, словно тень, исчезал из Большого зала, а на обеде и ужине мог и вовсе не появляться. Казалось, сама судьба была против того, чтобы Селекта, наконец, задала интересующие её вопросы. Всё ещё находясь в своих мыслях, девочка развернулась и сделала шаг вперёд, но тут же врезалась в кого-то. — Чёрт! — на автомате выдала она и тут же смутилась, почувствовав чьи-то руки на своих плечах. — Мне тоже очень жаль. — послышался мягкий голос преподавателя Защиты от тёмных искусств. Селекта чертыхнулась про себя снова и отступила назад, в лучших традициях Тома Риддла виновато взглянув на профессора. — Простите, сэр, я не думала, что это вы. Эйди комично приподнял бровь. — Было бы очень странно в… — он взмахнул палочкой и рядом появился циферблат часов, — почти десять часов вечера, возле моего кабинета встретить кого-то ещё. Девочка сильно прикусила губу изнутри, в полной мере прочувствовав насколько сильно её ладонь сейчас хочет встретиться со лбом. Ну и угораздило же ляпнуть такое! — Ладно, я просто издеваюсь. Вы чего-то хотели, мисс Деламор? — Эйди тряхнул головой, чтобы отбросить с глаз прядь чёрных волос и выжидающе уставился на Селекту. — Мне нужна ваша помощь профессор. Касательно одного зачарованного предмета. Глаза мужчины в один момент будто бы потемнели на тон. — Что вы имеете ввиду? Селекта вытащила из-под мантии чёрную тетрадь. — Вот это. — Где вы её нашли? — Эйди окинул взглядом предмет и осторожно взял в руки. — В библиотеке, сэр, — Энгельс скрестила руки на груди. — Её кто-то оставил на одном из столов. На это профессор только небрежно хмыкнул. — Ну да, точно. — На ней не работают чары левитации и другие базовые. К примеру, она не меняет цвет и не горит. На несколько секунд между ними воцарилось молчание. И эти мгновения почти показались Селекте вечностью. — Так, вам интересно не содержит ли эта тетрадь в себе потенциальную опасность? — Эйди немного наклонился вперёд, не отводя от Селекты пристального взгляда. — Да. — девочка смутилась ещё больше, будучи не в силах отвести глаза. Волнение по какой-то непонятной причине стало липкими пальцами пробираться по её позвоночнику. Словно она затеяла нечто ужасное, а профессор вот-вот изобличит её. Внезапно Эйди повернул голову в сторону. — Я думаю, смогу вам помочь. Вы можете зайти в кабинет, пока я провожу ряд тестов. — Спасибо, профессор. — Селекта тихо выдохнула, когда мужчина прошёл вперед к двери и стал выводить палочкой какие-то сложные узоры. Наблюдая за всеми этими движениями, Энгельс почти ужаснулась. Какие же секреты хранил у себя в кабинете Эйди, чтобы запирать их таким сложным паролем. Мужчина только весело хмыкнул, заметив внимание Селекты, и легонько толкнул дверь. — Я немного параноик, не обессудьте. Девочка как-то натянуто улыбнулась и прошла внутрь кабинета. Эйди зашёл следом, закрыв за собой дверь, и направился к своему столу, на котором, к слову, царил полный порядок. Он положил тетрадь и достал маленький пузырёк с тёмной жидкостью из нижнего ящика. Направив палочку на тетрадь и капнув странным зельем на обложку, профессор стал поочередно проговаривать заклинания, которые Селекта слышала впервые. Воспользовавшись моментом, девочка решила осмотреть кабинет. Это занятие, как она заметила, понемногу становилось её хобби. В пристанище Эйди было темновато. Горели только несколько свечей на самом столе, и два факела у входа. Кругом были книжные стеллажи, закрытые на замок, и в целом всё выглядело достаточно просто. Не было ни каких-то странных штуковин, ни кучи мармеладных конфет, ни творческого беспорядка, как в кабинете Дамблдора. Всё выглядело так же достаточно отличным от кабинета Мюриэль. Менее элегантно и строго. У Эйди был свой непередаваемый стиль — какая-то странная простота. Всё в интерьере его комнаты, в его одежде, в нем самом не было вычурным, не бросалось в глаза, но при этом не было и слишком скучным и обыденным. Это Селекте очень нравилось. Внезапно, на стене с правой стороны от стола, она заприметила средних размеров портрет. На нём был запечатлён молодой светловолосый мужчина, одетый в строгий деловой костюм. Он сидел за огромным деревянным столом, заваленным исписанными свитками, и задумчиво перебирал между пальцами перо. Заметив взгляд Селекты, он как-то ехидно усмехнулся, бросил многозначительный взгляд на Эйди, и принялся что-то писать на очередном куске пергамента. Что-то завораживающее было в этой картине. Девочка даже потеряла счёт времени, глядя на плавные движения неизвестного мужчины и слушая скрип пера о пергамент. Дошло до того, что она и не заметила, как Эйди закончил проверку. И только когда рука профессора опустилась на её плечо, Селекта вздрогнула и неловко улыбнулась. — Простите, профессор, я немного отвлеклась. Алан понимающе кивнул. — О, он очень любит внимание к себе, не доставляйте ему такого удовольствия. Человек на картине только выразительно хмыкнул. — А кто это? — спросила Энгельс, и вдруг прикусила язык. Она здесь не для того, чтобы задавать личные вопросы учителю. Он вполне мог и рассердиться на этот вопрос. Однако Эйди ответил, невесело усмехнувшись. — Мой первый друг. Селекта удивлённо распахнула глаза и в этот же миг её насквозь пробрало сочувствие. Портреты оживают исключительно после смерти волшебника, с которого были срисованы. — Мне очень жаль, сэр. — Не стоит, он сам виноват в каком-то смысле. Вновь мужчина на картине фыркнул, откинувшись на спинку кресла. Сам профессор тем временем кивнул в сторону своего стола и сказал: — Я проверил эту вещицу. И могу вас заверить, она не опасна. Кто-то очень постарался — наградил несчастную тетрадь кучей неправильно совмещённых заклинаний, потому основные чары и не работали. Алан вытянул руку и тетрадь, повинуясь невербальному заклинанию, помчалась прямо ему в ладонь. — Я кое-что подправил. Большинство чар сохранилось. Кто-то видимо хотел создать хорошо защищённый личный дневник, но здорово облажался и оставил эту затею. Я даже предполагаю, кто это мог быть. Селекта не сдержала лёгкого смешка. — Так, вы вернёте её? — Нет. Это будет вместо моего «неудовлетворительно» за такую небрежную работу, — Эйди слегка наклонил голову в сторону. — Если вы хотите вернуть тетрадь, можете отнести её туда же, где взяли. — Она лежит у меня уже около месяца, сэр, — девочка пожала плечами. — Я долго не могла к вам попасть. Уголок губ мужчины дёрнулся в усмешке. — У вас какие-то планы на эту вещь? — Да, пожалуй. Эйди, подумав несколько секунд, протянул ей тетрадь. — Откроете её и будете признаны владелицей. Никто кроме вас не сможет узнать, что там написано, все будут видеть только пустые страницы. Это видимо и предполагалось в изначальной задумке студента, сотворившего такую кашу. Селекта благодарно кивнула. — Вы мне очень помогли, профессор — Пустяки. Это даже принесло пользу. Следующее занятие на факультете Хаффлпафф будет весьма весёлым. Для меня, разумеется. Девочка тихо засмеялась. — Рада помочь. — Вам, думаю, пора возвращаться в гостиную, — Эйди взмахом палочки распахнул дверь и уселся в кресло за столом. — Увидимся на следующем занятии, мисс Деламор. Селекта направилась к двери, где на мгновение задержалась. Обернувшись, она заметила лишь печальный взгляд Алана Эйди, направленный на улыбающегося мужчину с портрета.

* * *

Выяснив, что дневник безопасен, Селекта выдохнула с облегчением. Проделав несколько «косметических» манипуляций и придав тем самым тетради более презентабельный вид, девочка с помощью знакомого ей с детства заклинания гравировки вывела на задней части обложки подпись: «Том Марволо Риддл». Селекта с большим трудом вспомнила второе имя Тома. Изначально на задней обложке красовались только первое имя и фамилия, но потом, изрядно покопавшись в своей памяти и уловив один момент, когда миссис Коул назвала Тома «Марволо Риддл», она исправила ошибку. Когда девочка занималась подписью дневника, на языке у неё вертелось это имя — Марволо. Она словно где-то сталкивалась с ним, но не могла вспомнить где конкретно. Какая-то деталь ускользала от неё, и все мысли снова путались. Селекту это очень злило. Тем временем, учёба закончилась. Последний звон колокола раздался, и студенты торопливо стали собирать вещи, дабы отправиться домой на Рождество. Слизерин — факультет чистокровных (в большей степени), поэтому их гостиная практически полностью опустела. Уехал Дэмиен, пожаловавшийся напоследок на свою несчастную судьбу. Как выяснилось, вся чета Эйвери должна была отправиться к родственникам в Соединенные Штаты на похороны умершей родственницы. Мальчик признался, что лучше бы остался жить в Азкабане, чем провёл бы со своими родственниками столько времени. Уехали сёстры Паркинсон, видимо, по той же причине, что и Эйвери. Хогвартс покинул и, слава Мерлину, Розье, бросивший перед выходом из гостиной едкий взгляд на Селекту. Феликс тоже отправился домой. И это вновь ввергло девочку в печаль. Ей была невыносима мысль, что теперь у неё нет дома, в который она может вернуться. Место, где она выросла теперь ей не принадлежит, никто там её не знает и не примет с распростертыми объятиями. Воспоминания о семье с новой силой накатывали на неё, и чем ближе становился праздник, тем ярче казались эти болезненные картины из прошлого (будущего). Они с Томом даже не обсуждали возможность вернуться в приют. Об этом смешно было даже думать. Селекта знать не хотела этого места, а видеть его лишний раз было только пыткой для глаз. Число сменялось за числом, и вот наступило некогда долгожданное тридцать первое декабря. Том с самого утра был донельзя противным. Он то молчал, игнорируя попытки Селекты поддержать беседу, то начинал цепляться ко всему подряд, комментируя всё на свете: от сегодняшнего мороза до эмблемы Гриффиндора, которая его невозможно раздражала. Селекте хотелось порой и смеяться, и плакать, глядя на такое поведение друга, но ничего поделать она не могла. Было ясно, почему Том такой злобный сегодня, и девочке оставалось только надеяться на то, что это хоть как-то изменится к вечеру. Силком вытянув где-то за час до ужина Тома на улицу, Селекта старалась занять его рассказом о Хогсмиде, соседней с замком деревушке. И на какой-то момент любопытство мальчика взяло вверх над несностью, и складка меж его бровей наконец разгладилась. Когда они возвращались обратно Энгельс пошла на отчаянный шаг. Зимой, обычно, они с Гарри играли в снежки, используя мётлы. То были жаркие соревнования достойные чемпионата мира, потому что уж где её брату не было равных, так это на метле и с чем-то похожим на мяч в руках. Селекта не задумывалась над тем, что делает, и в какой-то момент оставшись позади просто наколдовала один снежный шарик, который с глухим стуком врезался Риддлу в спину. Было и страшно и забавно наблюдать за его последовательной реакцией. Чистое раздражение в какой-то момент сменилось коварством и пугающей ухмылкой. А потом Селекта оказалась в снегу по самые уши. Высушив одежду, отужинав и вернувшись в гостиную, они с Томом вдвоём уселись на диване у камина. Мальчик стал читать какой-то исторический справочник, а Селекта, взяв в руки грифель и лист пергамента, начала лёгкими движениями запечатлять сосредоточенное лицо друга. Так время до одиннадцати часов пронеслось довольно быстро. И в какой-то момент тишину в гостиной, разбавленную лишь шелестом страниц и шорохом пергамента, нарушил громкий глухой звук. Это Том захлопнул книгу, устало откинув назад голову. Вздрогнув, Селекта непроизвольно дёрнула рукой, и рисунок пересекла чёткая тонкая линия. — О, ну ты мог ещё и Бомбарду добавить, чего уж там. Риддл хрипловато ответил. — Я не могу сосредоточиться. — Сегодня был довольно утомительный день, не удивительно. — девочка отложила лист пергамента на стол, внимательно наблюдая за действиями друга. — Однако это всё равно не повод так хлопать книгами. — Ну разумеется. — тихо выдал мальчик, уставившись на трескающий огонь в камине. Селекта пыталась распознать какие-то эмоции на его лице: грусть, тоску или разочарование. Но их не было. Том был абсолютно спокоен и равнодушен. Единственное, что Селекта смогла заметить — это донельзя уставший взгляд. Его синие глаза сейчас словно лишились какого-то блеска. Не потухли, вовсе нет, но потеряли некую искру. Том никогда не впадал в какого-либо рода меланхоличные состояния. Утром, днём и вечером он был собой — заносчивым, хладнокровным и лицемерным упрямцем. Значит, что-то всё равно было не так. Под тонной безразличия что-то угнетало мальчика, давило на него, волновало. — Могу я спросить у тебя одну вещь? — Том внезапно повернулся к ней, скрестив руки на груди. — Только ответь честно. Девочка хотела было уже сказать, что всё зависит от заданного вопроса, но вовремя передумала. — Хорошо. Никакой лжи. Риддл лишь скептично хмыкнул. — Тебе когда-нибудь хотелось убить человека? Энгельс оторопела от заданного вопроса. Её брови невольно поползли вверх, а карие глаза расширились от удивления. — Что? Том неожиданно тихо рассмеялся. И это ещё больше вогнало Селекту в ступор. — Ты странный, ты знаешь об этом? — снисходительно спросила девочка, качая головой. Мальчик же, мягко улыбнувшись, ответил: — Вообще, я хотел спросить, почему ты не в восторге от этого доставучего звона колокольчиков, обилия венков и раздражающих рождественских песен, но кажется я знаю ответ. — И почему же в таком случае? — Энгельс, подтянув к себе ноги, обхватила их руками. — Твоя семья. Всё напоминает о ней, не так ли? — Том внимательно следил за её реакцией. Его голос был твёрд, ничто не выдавало его эмоций. Даже синие глаза, будто бы замёрзли в ожидании ответа. — Ты прав. Я скучаю по семье. Селекта опустила голову на колени и отвела взгляд от друга. Что-то снова кольнуло у неё в груди, напоминая о боли, которая видимо никогда её не оставит. — Я рад, что у меня её не было, — холодно выдал мальчик. — Я свободен от всего: привязанностей, какой-то боли. Я просто сильнее этого. — В чём-то есть правда. Иногда мне хочется быть такой, как ты. Том с ехидным превосходством хмыкнул, одарив её смеющимся взглядом. Энгельс на это только закатила глаза. — Я сказала только иногда, обрати внимание. — Точно, как-то пропустил мимо ушей, — всё ещё ёрничая, Риддл поднялся с места и устало повёл плечом. — Доброй ночи, пожалуй. Селекта вскинулась и резко вскочила с кресла. — Подожди! Том комично нахмурил брови. — Я понимаю, что ты хочешь повосхищаться мной подольше, но это может подождать и до завтра. — О, прекрати! — скрипнула зубами девочка, в очередной раз задумавшись над тем, стоит ли отдавать тетрадь Риддлу. Довольно полезная вещица, явно не предназначенная для такого наглеца. Она тяжело выдохнула и подошла поближе. Пламя из камина успокаивающе потрескивало, освещая их лица. Вокруг царила тишина, а за окном не проплывало ни рыбки. Всё ощущалось настолько странным и даже волнительным, что у Селекты в один момент пересохло в горле. — Я знаю, что этот день ты не любишь по своим причинам, — Энгельс посмотрела Тому прямо в глаза. — Но день рождения не должен ассоциироваться с плохими воспоминаниями. Надеюсь, это будет что-то для тебя значить. Девочка аккуратно вытащила из внутреннего кармана мантии, расширенного с помощью чар, черную тетрадь с золотыми уголками и подписью «Том Марволо Риддл». Мальчик замер на месте, вперившись взглядом в протянутую Селектой вещь. На его лице она заметила неприкрытое удивление, на деле больше напоминающее шок. Спустя какое-то время Том дважды моргнул и осторожно взял дневник в руки. — Здесь чары, — девочка весело хмыкнула. — Как только откроешь тетрадь, она будет принадлежать только тебе. Никто не сможет прочитать, что там написано. Риддл непонимающе взглянул на неё. Его синие глаза ещё никогда не выглядели так открыто и невинно, как сейчас. Это очень сильно позабавило Селекту. Не сдержав смешка, повинуясь какому-то неожиданному, странному порыву, она подалась вперёд, привстала на носочки и поцеловала Тома в щёку. В этом действии в отношении кого-то чистокровного не было бы ничего странного. Такая уж странная традиция у аристократии — целовать руки и другие части тела в знак признательности, благодарности или простого приветствия. Селекта на самом деле очень редко так делала, не больно то ей нравилось нарушать своё и чужое личное пространство, но сейчас это точно того стоило. И без того шокированный мальчик отшатнулся назад, сжимая в руках её подарок. Его лицо как-будто бы побелело на тон, и в общих чертах, выглядеть он стал весьма не здорово. Энгельс едва удержалась от смеха. Всё выходило настолько неловко и комично одновременно, что живот схватывало спазмами от порывов рассмеяться. Том был совершенно дезориентирован. Казалось, он вообще не понимал, что вокруг происходит. Селекту такой результат вполне устроил. — Ладно, теперь точно спокойной ночи. Девочка развернулась и направилась к своей спальне. Уже схватившись за ручку двери, она услышала тихое: — Селекта? Голос Тома прозвучал настолько по-другому, настолько отлично от того, как всегда звучал, что она замерла на месте, не смея двинуться дальше. Селекта обернулась, ощущая в себе какую-то странную смесь чувств из веселья и странной тревоги. Лицо Риддла по-прежнему было бледным, зато глаза снова горели синим огнём. Живым огнём. — Спасибо. И с этого момента всё рухнуло.