Свой остров

10.

Роан улегся спать тут же, на траве, и сладко проспал не меньше суток, а проснулся страшно голодным. Но не захотел сделать что-то быстрое, а решил использовать один из рецептов Гаэннари. Может, потом, рассказав об этом, улучшит другу настроение. Результат готовки оказался не очень, но Роан съел «солнечную кашу» с аппетитом и отправился гулять. Дошел до берега и деревьев. Трещина стала больше, но это не огорчило. С другой половины острова снова зазвучали барабаны, ритм, совсем чужой, непонятный – и земля под ногами стала ощутима дрожать. Может, именно разные ритмы заставляли остров разделяться. Ритм точно был важен, он позволил Роану вернуться в Большой мир… Пожалуй, он уже готов был попробовать снова, и даже сел за свои барабаны, только не смог играть – чужие трели сбивали его. Помучившись с полчаса, бывший солдат встал, прошелся по песку, прислушиваясь. В доносящихся издалека трелях были вопросы, но явно не было ответов. Роан хотел бы помочь другу, но вспомнил о решении не мешать, и не стал ничего делать, даже в гости не пошел, хотя хотелось – он скучал по другу и Лум… Просто заставил облака в небе скрутиться жгутами и написал с их помощью ободряющее: «У тебя все получится». Подождал немного – трели на миг затихли, а прочитанное начало исчезать, облака разматывались, превращаясь снова в комья небесного пуха, - и убедившись, что послание получено, отправился домой. В конце концов, там тоже было чем заняться.

* * *

Не мешать оказалось легче, чем он думал. По крайней мере, сначала. Роан перенес барабаны с берега к своему дому и учился играть, не обращая внимания на чужие ритмы. Приходилось отключать мысли и ту часть восприятия мира, которая мешала. Он сосредотачивался на барабанах, на собственных руках, держащих палочки, на своих ощущениях и ожиданиях, и не сразу заметил, что ждет, когда вернутся видения, «воспоминания о невиденном». Сначала это было просто желание увидеть, что угодно, потом он захотел увидеть маму, по которой скучал больше, чем по другу – ведь Гаэннари все же был тут, рядом - но что-то мешало. Словно было что-то важнее. Роан позволил этому «важному» подняться на поверхность вместе с новым ритмом, в котором тоже было ожидание, все более нетерпеливое с каждым звуком. В конце концов он увидел, чье это ожидание. …Тоненькая, седая и все еще очень красивая женщина торопливо шла куда-то по вечернему городу, выбирая почему-то темные проулки, пока не подошла к невысокому, скрытому за деревьями дому. Роан узнал ее - мать Гаэннари. Женщина постучала в дверь, но дожидаться ответа не стала, а свернула за угол и прошла на задний двор с глухой стеной, в которой было прорезано крошечное, с человеческую голову, окно с заслонкой. Стукнув в него четыре быстрых раза и два через паузу, дождалась, пока заслонка откроется. Мать Гаэна протянула в окошко что-то тускло блеснувшее, кажется, пару монет, и взамен получила свернутый как большая конфета розовый кулек. Она схватила его, спрятала в карман и кинулась домой почти бегом. Роан начал догадываться почти сразу, и догадка была скверная, но, к сожалению, подтвердилась. Женщина почти ворвалась к себе в дом, достала из «холодного шкафа» молоко, налила в кружку и плюхнула туда порошок из розового кулька, который сделал молоко золотистым. Быстро размешав, выпила все до капли. В этот миг в кухню вошел ее муж, высокий представительный старик, носящий бороду клинышком. - Ты как сегодня, любовь моя? Получше тебе? - Да, родной, намного лучше! – улыбнулась она, смяв в пальцах и спрятав в карман кулек. Роан видел, как выглядит алак – Гаэннари как-то раз нашел запасы родителей и показал ему это гнусное зелье. Из поведения его матери и ее разговора с мужем бывший наемник понял, что женщина снова пристрастилась к алаку, но ее супруг – нет. Сначала стало обидно за все, что сделали Гаэн и он сам, чтобы избавить ее от зависимости. А потом он понял, что может помочь снова. Так же как сестре. Недаром же его звал и тревожил нетерпеливый ритм, и воздух вокруг снова дрожал. Не потребовалось даже касаться ладонью – Роан чувствовал чужой ритм всем телом и чем-то внутри, и словно подался ему навстречу, ему и Большому миру. Когда Роан возник на кухне в доме Гаэна, то почему-то ощутил себя старым и больным. Взглянул на руки - мерцающие и меняющиеся, они снова были руками старика, словно здесь, в Большом мире, над ним вновь обрело власть то, что он забрал у Миргис. Наверное, так и было. И это значило, что надо не забирать зависимость, чтобы самому не стать зависимым, а помочь как-то иначе. Мать Гаэна и его отец уже смотрели на гостя. Они знали Роана, но видеть в пришельце могли кого угодно, и в их глазах сейчас он читал разное – удивление, страх и почему-то надежду. Может, надежду на возвращение сына. Он не стал подходить ближе: и с расстояния в пять шагов Роан ощущал, что неправильный ритм принадлежит матери Гаэна. Отчасти он был уже и его, Роана, поэтому ему даже не понадобилось представлять, как он отстукивает ритм, постепенно меняя. Бывший солдат просто взял его, сделал своим, зазвучал в одном ритме с женщиной… Ощутил эйфорию - неправильную, нехорошую эйфорию, преодолеть которую оказалось труднее, чем он думал. Он пытался просто выровнять ритм – свой и госпожи, но не смог - его изменения, все добавленные им звуки не приживались. Роан встретился глазами с госпожой; кажется, она балансировала на грани счастья искусственного, принесенного зельем и чего-то иного, настоящего и прекрасного. - Нари… - произнесла она, и он понял – в нем видят сына, а чувство, пытающееся одолеть эйфорию – надежда. И надо было сказать ей правду… но вместо этого Роан постарался улыбнуться – ведь улыбка не ложь, пусть даже женщина могла истолковать ее как подтверждение своих надежд, а если так – это дало бы ей силы. - Пожалуйста, помоги мне, - попросил Роан. – Сопротивляйся. Я тоже помогу, сделаю тебя свободной… Он не сказал, от чего. Женщина подалась было к нему, а потом достала из кармана руку со скомканным розовым кульком. Разжала пальцы, посмотрела на комок бумаги, уронила его на пол. И сделала что-то еще, от чего Роану стало легче – чужой ему ритм вдруг сделался податливым, мягким, почти родным. Даже голова закружилась от этой легкости. А потом вдруг все стало правильно и хорошо – и ритм, и мир, и взгляд женщины. Роан заметил, что перестал мерцать, а руки его выглядят знакомо; кажется, внезапная старость куда-то исчезла. И, наверное, теперь мать Гаэннари узнала его. По взгляду он увидел – да, узнала. Но почему-то надежды в этом взгляде не стало меньше. Только непонятно было, на что она теперь надеется – на то, что Гаэннари тоже придет, раз пришел Роан, на встречу в Заокраинном мире после того, как настанет и ее час покидать мир Большой. И времени спросить он ей не дал. Попросил: - Никогда больше. И шагнул назад, возвращаясь на Остров. Усталость и теперь заставила его сесть на траву, а потом и лечь, уставившись в яркое дневное небо. С той стороны Острова звучали барабаны. Как-то странно звучали – мелодия то и дело обрывалась и начиналась другая, потом третья, и они перебивали друг друга и даже накладывались одна на другую, словно играли на самом деле три человека. Роану хотелось утишить это мельтешение и беспокойство, заставить его исчезнуть, не двигаясь с места - потому что обещал не мешать, и потому что не было ни сил, ни желания топать на ту сторону Острова. Он написал на небе важное, что могло заставить друга остановиться, отвлечься: «Я спас твою маму». И стал ждать хоть какого-нибудь ответа. На время, очень короткое время, трели прервались, а потом зазвучали с новой силой – и вновь их было несколько, разных, переплетенных то ли в танце, то ли в противоборстве. И это нравилось Роану все меньше и меньше. Надпись в небе исчезла, прочитанная и больше не нужная. Бывший солдат поднялся с травы. Сил прибыло – ровно настолько, чтобы его не шатало и мысли были четкими и ясными. Происходило что-то неправильное, нехорошее, как болезнь сестры или возвращение матери Гаэна к алаку. «Может быть, это тоже болезнь… все это, - сказал себе Роан. – Раздражительность его, ненужная никому игра и попытки что-то внутри залить, как пожар – может, это от какой-то болезни и Гаэннари тоже нужно вылечить?» Он обдумал это, пока шел к своим барабанам, садился на служивший стулом чурбачок, поднимал палочки. Все же вот так, сразу, он не хотел менять что-то, принадлежащее другу, даже для того чтобы помочь ему. Но все же… если попробовать, только попробовать. И когда очередной чужой ритм всколыхнул тишину, Роан ударил по своим барабанам – сначала просто противостоя, противопоставляя тревожному уверенное, быстрому медленное, а потом стал вслушиваться и вклиниваться в те моменты, которые казались ему самыми неправильными и болезненными, как приступ боли или бреда. Короткими четкими трелями, в которые вкладывал душу, он разделял, отрезал одну чужую мелодию от другой, не позволяя смешиваться. Роан хотел лишь попробовать… но наполовину помогать не получалось, не вышло начать и остановиться. И ему начало казаться даже, что получается, что музыка с той стороны острова успокаивается. По крайней мере, ее стало меньше… Он счел это хорошим знаком, как прекращение приступа. Опустил палочки, помял уставшие пальцы. Что-то заслонило садившееся уже солнце. Роан поднял голову и увидел дракона стремительно падающего на него… Нет, не на него. Дракон пролетел мимо и кинулся к его дому-замку, ударился в него всей тушей и обрушил две башни. Потом сделал круг по небу и снова обрушился на дом, погребая под камнями все, сделанное Роаном, который стоял, потрясенно наблюдая за разрушением. А потом Гаэннари кинулся и на него, растопырив лапы с когтями-кинжалами. Роан исхитрился увернуться, но в следующий миг на него посыпались удары с двух сторон. Он не хотел отвечать, но пришлось – возникшим ниоткуда двум совершенно незнакомым людям, мечнику и странному кряжистому человеку, больше похожему на дерево, который хватал Роана за руки узловатыми руками. Был и третий, стоя в стороне, кричавший что-то грозное и обидное. А дракон исчез… И земля тряслась так, словно пыталась вывернуться из-под дерущихся. Мечник нападал и защищался знакомо – как псевдо-Лум в пещере… Второй все так же нелепо пытался удержать Роана. И кто-то из них говорил – отрывисто и сумбурно странное, спутанное, как нить, которую уже не развязать, можно лишь разрезать: - Всегда были разными… а я уже знал… только ты не верил. А все меняется, когда веришь или отказываешься верить… меня так много… я понял, что они правы: души вызревают в ком-то… а что потом? Надо отпускать. А ты не хочешь… даже когда я тебя заставил драться с памятью… память должна умереть… Роан услышал крик, обернулся, кажется, получил удар мечом в плечо, но не обратил на него внимания, потому что кричала Лум. Она шла – к нему и Гаэннари, вернее, к тем двоим, которые чем-то были на него похожи и уже не нападали. Прошла мимо третьего, замолчавшего, свернула в сторону, встала у полуразрушенной стены замка с нависающим, угрожающе накрененным балкончиком. Повернулась лицом ко всем, кто был тут, и улыбнулась – со спокойной обреченностью. Земля все еще дрожала, и Роан понял, что может, нет, обязательно должно произойти, рванулся к Лум, но не успел – стена вместе с балкончиком пошатнулась и обрушилась на нее. В воздух взлетела пыль. А когда двое подбежали - Роан и возникший ниоткуда, словно снова собравшийся из троих и сохранивший какие-то их черты Гаэннари – то не увидели ничего кроме камней. Словно девушки-памяти никогда и не было на свете. Гаэннари устало сел на землю спиной к развалинам. - Зря, - сказал он. – Это все зря. Роан опустился рядом, силы как-то разом оставили его. - Ты должен отпустить нас, - произнес Гаэннари тихо. Роан не удивился этому «нас». - А как отпустить? – спросил он. - Можно так, - Гаэн поднял камень потяжелее, протянул другу. – Это легче всего. Если ты увидишь, как я умру, то сможешь свыкнуться с тем, что я больше не могу быть рядом. - Но почему? – спросил Роан, хотя уже понял, сложил в голове отрывки сумбурной спутанной речи. – Зачем так? - Затем, что у нас разные пути… как разные веры. Помнишь тех проповедников? Они правы. Душа в самом деле вызревает в ком-то. Во мне их даже три. В Большим мире это сложно почувствовать, там они словно спят, просыпаясь иногда, чтобы подкормиться… Тем, что им приятно и интересно. Все мои внезапные увлечения, которые даже меня удивляли иногда. Я так и не привык и не знаю, кто они будут. Но кажется – воин, и садовод, и актер… Да ты видел. Здесь они проснулись совсем и их желания рвут меня на части. Но в Малом мире им нет места, нет жизни. Нам надо обратно, в Большой. А тебе – быть тут, быть Приходящим. Не держи нас. - Я не хочу держать… Так ты можешь вернуться? Жить снова? – спросил Роан, замирая от надежды. - Не я – они. Меня будет трое. Понимаешь? Все трое – это я. Только меня надо разделить, а ты слишком не хочешь меня терять, слишком хорошо помнишь прежнего Гаэннари. А его нет и не будет, он уже не нужен… Ты сражался с Лум, сражался с памятью – я хотел, чтобы ты убил ее… или меня. Смерть все проясняет… Но Лум вернется и будет с тобой. Я не могу. Отпусти. Как угодно. Лучше убей. Эта речь совершенно не подходила Гаэннари – никакому Гаэннари, ни новому, ни старому. И она что-то перевернула в Роане. Она и понимание, что он пытался вылечить не болезнь, а нормальность и чуть не совершил что-то непоправимое. Роан встал. Это оказалось непросто – не из-за усталости, а от понимания: вставая, он делает первый шаг к расставанию. Но почти сразу Роан сделал и второй, предложив другу: - Пойдем. Гаэн не спросил, куда. Они шли недолго, хотя на изменившемся после землетрясения Острове трудно было что-то узнать. И деревья на берегу встретили их, только одно теперь было далеко, через заполненную бушующим морем пропасть. - Тебе не кажется, что половинка острова похожа на корабль? – спросил Роан. - Немного, - согласился Гаэннари. - А знаешь, есть такие стихи! И он прочел, вроде бы просто, но с каждой строкой все выразительнее: - Прощай. Надежда есть всегда, Пусть дни осенние короче, И холоднее звезды ночи, И «нет» звучит весомей «да». Прощай. Любому кораблю Отчаливать всегда непросто. Но мой корабль-полуостров Уже в пути. И дом на ключ. И все, кто ждут, пускай не ждут, Тем более, давно устали. День белый, небо цвета стали, Простите мне святое «тут». Плыву во имя, вопреки. Мой полуостров ветром сносит, Но пусть душа зовет и просит, И барабан, многоголосен, Уйти поможет — без тоски. Пару раз Роану казалось, что читают трое… И он мысленно попросил друга: «Не разделяйся. Не сейчас. Пусть все будет потом, но я хочу еще немного тебя прежнего». И Гаэннари словно услышал и не стал разделяться. - Мне надо видеть, как ты уходишь, - сказал Роан, глядя в глаза другу. – Тогда я смогу отпустить. Он не был так уж в этом уверен, но должен был попробовать, веря, что и это тоже не выйдет наполовину, и если начать, то дальше пойдет само. Гаэннари молчал долгую минуту; Роану даже начало казаться, что, не двигаясь с места, он уходит все дальше и дальше. А потом он улыбнулся, поднял руку и сказал: - Прощай. И исчез, словно размытый дождем рисунок, растаял, стал прозрачным. Но через пропасть, на другой половине острова, на полуострове-корабле появились три фигурки. Каждая махнула рукой в знак прощания, а потом земля дрогнула, задрожал, качнув стволом, апельсин на самом краю, и полуостров медленно двинулся в путь. Роан смотрел вслед и отпускал, давая уйти, как дал уже один раз, когда друга забрала смерть, но дал не до конца. Может в этот раз выйдет лучше. А еще – может быть, они еще смогут встретиться в Большом мире. Он пообещал себе, что не станет думать об этом сейчас, чтобы не помешать другу уходить, но в душе верил в новую встречу так сильно, что от этого было немного больно. Что-то заставило его обернуться. Апельсиновое дерево, его дерево, покрывалось распускающимися цветами. Последний подарок друга. Роан махнул рукой уходящим и написал поперек всего неба: «Прощай. Я верю, мы еще встретимся». Закат подсвечивал облачные буквы и делал розовато-алыми, светящимися, и их, и цветы на апельсине. Тонкая рука легла ему на плечо, и Роан улыбнулся. Он медлил оглянуться, потому что и так знал, кого увидит, но сорвал цветущую ветку, чтобы подарить той, которая так нужна всем людям на свете - в Большом мире, в Малом, и во всех, сколько их есть.

17.12.16