Иггдрасиль

1 финалы. Она обещает тебе, что даже провальный финал ее у тебя не заберет. Заранее обещает, кажется еще даже до сценария, до снятых сцен и недосказанности, что позже ты так ясно видишь на экране в ее глазах, о собственном кинжале в руке предпочитая не думать. Вы негласно договариватесь никогда не пересматривать этот финал, который ее у тебя не заберет, однако ты впиваешься глазами в собственный ноутбук той же ночью и трешь виски и открываешь виски. В голове звучит ее голос и наивные обещания, в реальности же она в далеке. Ей до тебя через океан. Ей до тебя через всю ту, фантомную боль и кровь, не закатывая рукавов. Даже не знаешь, где она, когда звонишь, чтобы просто сказать, как тебе жаль. А там ответом:  — Ты же обещал.  — Джон Сноу не мог так с женщиной.  — Ты Кит. Иди спать, дурак. И ты идешь. А что-то важное утекает сквозь пальцы, потому что тебе правда жаль, потому что тот реквизитный кинжал выкупил ей ближайший билет домой. Финал, как и обещал, никого, никуда не забрал. Вечные самолеты и переполненные стеклянные аэропорты — да. Не верил, что когда-то полюбишь. До последнего себе лгал. 2 красный вильвет. Я бы призналась наконец, что люблю этот красный вильвет, Что мне идет подлиный красный в ночи, Если бы не приторная эссенция искусственной вишни не била бы так в нос около полуночи, когда ты возишься с ленточкой на коробке, в попытках безопасно извлечь пирог. И руки у нас обоих трясутся исключительно из-за аудиозаписи стихов твоей любимой поэтессы и холода. Закрой окно, мне задувает с моря. Не понимаю, почему фьорды есть только в Норвегии и Исландии, если мою реальность так удачно обрывает английский обрыв из белого камня. От высоты кружится голова и ломит плечи, Море выглядит эфимерным где-то далеко внизу, а наш одинокий дом на краю леса — ветхим. И только бразильский красный вильвет держит меня на краю реальности, вдали от «My Lord» и того, что я, наконец, признáю в тебе северянина.  — Не подходи так близко, замерзнешь. Говоришь поверхностно, Констатируешь факт, Не заботишься. Нарочно провоцирую тебя, легко запрыгиваю на подоконник, свешивая ноги с той стороны. Голые колени сразу же крутит холодом и я обхватываю себя за плечи, чувствуя, что задувает теперь не только от окна, задувает под низ твоей футболки, что я украла из ящика твоего шкафа. Пропость от меня через несколько метров и я слышу отголоски черных гребней волн. Впервые мне приходит в голову сумасшедшая мысль:  — Я выживу, если спрыгну, Кит? Я выживу, если прыгну в тебя, а ты меня не полюбишь, Кит?  — Ты сумасшедшая. — потрясенно выдаешь и в три шага пересекаешь кухню, что я даже невольно вздриваю от твоей резкости и раздражения. За шиворот футболки утягиваешь меня назад в кухню, грубо ставя на ноги и толкая в глубь помещенния от окна. Могло быть не больно, но я ударилась локтем о деревянную раму и сейчас мне неприятно бьет свет огромной люстры по глазам. Я щурюсь, а ты пристально смотришь на меня и ставишь на стол этот бразильский суррогат. Мне смешно смотреть на две деревянные ложки и такую же столешницу в компании со съедобным вильвитом, поэтому я первая хватаю ложкой большой кусок, усаживаясь на стол. На секунду уравниваю наш рост, поднимая вверх руки, замечаю, что ты невольно провожаешь глазами мое нижнее белье и свою, ставшую на мне вдруг короче, футболку. Вильвет отдает паленым и искуственным сахаром, Сахар твоих губ и твой живот между моих ног отдает горчинкой. В висках стучит и я отдаю тебе должное, Мой северянин. В конце концов даже дизайнеры твоих футболок бывают правы: North is over everything. 3 во мне ничто не было святым кроме твоего смеха Я хочу чтобы ты смеялась. Искренне и звонко. Чтобы ты ничего не боялась. Please just stay here. И клянусь, я переживу твою моду на американский англиский и затяжные паузы между ругательствами. Так делают только в Нью, а в Англии дженьельмены до сих пор придерживают дамам двери. Я не джентельмен и единственное, что придержу для тебя — свободными свои колени. Падай, обвивай мою шею руками, а волосы пальцами и засыпай. Я буду держать тебя у себя дольше всех джентельменов, Моя девочка-радость, Только смейся и улыбайся честно. 4 i was looking for mercy Мне не хватало твоего милосердия в кадре, за кадром мне не хватало твоего гнева. Мне хотелось позлить тебя, мне отчаянно не хотелось тебя злить. Я до сих пор хочу, чтобы ты выходил из себя при одном лишь моем появлении в твоем поле зрения. Ты лишь снисходительно улыбаешься, говоря:  — Положи мой меч, леди не должны уметь держать оружие. Я никогда и не умела, а твой меч всего лишь игрушечный реквизит, изящно красивый. Признаюсь, есть что-то вдохновляющее в сценах битв, а я никогда не держала меч в руках в Англии, Что заметно расстраивает, потому что Ты — не Ланселот, А я не Гвиневра. Но мы из страны завоевателей. И я тебя завоевываю слишком легко, когда жмусь щекой к твоей груди и прошу рассказать мне об Артуре, а ты обхватываешь меня руками поперек талии и обещаешь, что как-нибудь мы вместе снимемся в новом сериале, где последние слова будут у меня:  — Rise, king Arthur! Но я бы не признала тебя корлем ни там, ни в Игре Престолов, ни в реальности, поэтому я просто уворачиваюсь от твоих губ, вместо щеки подставляю ухо и, отходя на безопасное расстояние, у выхода бросаю:  — Робб мой king Arthur. Ты для меня навсегда бастард Старка, Кит-(недо)Ланселот-Сноу-Харингтон. Знаешь, лучше бы ваши Боги послали мне его... твоего брата.  — Не льсти себе. Он шотландец.  — Не люблю англичан. Убегаю раньше, чем в голову прилетит что-нибудь, вроде твоего меча-реквизита. Однако я все же зову тебя Ланселот, не зная имя ли вообще это. Ты даже не злишься, когда замечаешь, что Робб все чаще становится Артуром и в моем голосе звучит такая легкая виноватость. Хотя будь ты хоть каким-то лордом на самом деле, ты бы, наверное, отхлестал меня плетьми за мой длинный язык, и снимая перед тобой съемочное платье, я бы даже посмотрела, как далеко ты готов зайти. Но в глазах твоих ничего кроме милосердия и снисходительности, И в этом столько силы, Что я сдаюсь, мой кинг. 5 свобода; freedom; libertad Выходить из роли скучным кажется, когда больше не надо притворяться, что «ледяная» Исландия и Вестеросс родными домами выглядят, а ворох бумаг с текстами выучить непосильно. Ему не по силам только ладонью узоры на ее голой лопатке вырисовывать в темноте ночника и говорить о том, в какую ловушку он попал. Она забирается к нему на бедра и молча курит, засыпая темное постельное пеплом. Ей было бы гораздо проще сейчас в древнюю искусственную шкуру замотаться и сыпать пеплом на его голый живот, И чтобы только сигарета суррагатной выглядела, И чтобы совсем темно, не считая яркого огонька на ее конце. Она обещает, что как только в ловушке им обоим тесно станет, они через окно на рассвете сбегут. Его ловушка сидит сейчас на нем без белья и выкручивает собственные ладони, почти не замечая восхищения на его лице. На рассвете он от самого себя только бежит, заматывая ее британский флаг вместо полотенца после душа, и из окна крича:  — Свобода; freedom; libertad. 6 аллергия У нее кажется аллергия на алкоголь и музыку Баха по утрам. По крайней мере только по утрам она отточенно-пошло напоминает тебе о вреде кофе с джином, закуривая, впитывая в себя Лондон глазами, и твои возражения под кожу. У нее в глазах восхищенное: смотри на то, как город просыпается, а мы засыпаем. А ты в ее лице признаки Денни ищешь, потому что так тебе, как минимум легче, однако обратно в слабую девочку ее загнать не получается, Напротив тебя и широких окон без штор она только сильнее вкипает в тебя и твою жизнь. И чтобы не орать до порванных голосовых, ты просто пьешь джин из узкого горлышка бутылки, протягивая той чашку кофе, пока классика и чертов клише пить до десяти утра под ту же классику мешаются между собой. И ее глаза бьют по сознанию сильнее кокаина, сильнее белых полосок на черном столе. И от белого на черном так не сносит последние мозги, как от ее рук под рубашкой, когда ты вцеловываешь в нее джин, не давая отстраниться. Вжимаешь ее в холодное стекло окна, вообще ее сопротивления не чувствуя, чтобы только она точно также тобой больна была, когда кашлять начинает от терпкого привкуса спирта и трав на собственном языке. А после всхлипывает, смаргивая слезы, и вовсе лбом в окно упирается, разворачиваясь к тебе спиной. И ты замечаешь, что твой рассудок совсем-совсем в состоянии не стояния, и ты замечаешь приличный синяк на ее бедре, и ты замечаешь ее отчаянние. Шепчешь глухо:  — Прости. Она прощает тебе твое безумие, и не смотря на собственную аллергию, допивает твой джин, взглядом показывает, что рассудок теряешь тут не только ты. 7 потерянные пробелы Ты больше не используешь паузы-пробелы, просто уходишь из дома в простыне на рассвете, бросаешь скупое «я перезвоню». А я жду, когда перезвонишь, а ты не перезваниваешь. У тебя в восемь самолет и ты покидаешь Лондон, сбегаешь так далеко, что у меня сводит скулы, когда я захожу в «вотсап» и вижу присланные тобой фотографии. И не вижу улыбки. Эдинбург не конец света, но клянусь так далеко я тебя еще не отпускал, разве что только там на экране, разве что до тех пор, пока мне не пришлось играть влюбленного в тебя. Я заигрался. И лучше бы это ты меня убила. Мне никогда не нравился Scotland, хоть пейзажи и кофе там отменные, наверное, потому что мой любимый пейзаж — ты в моей постели. И искусственные тату на твоем теле. 8 парфюм Ничего эротичного в «Виктории сикрет» он не видит, однако когда она вновь уходит, хлопая за спиной дверью после скандала, вдруг понимает, что без ее невинного запаха он прожить больше не может. А все сладкие спреи бутика пережимают легкие, словно проволкой, после них не продышаться и хочется промыть нос солью, чтобы та больно въедалась и не заживала. Когда он выкупает несколько банок ее последнего парфюма, то его неожиданно посещает мысль, что он никогда не любил Америку, Но баначка, с картонной иммитацией авиобилета в один конец с destination: Miami, уговаривает сдаться. И он чуть было не просит отменить заказ, но все же не просит. Сдаваться Америке уже поздно, у него под веками расцветает ее запах, после полуночи, пока он брызгает «sunset» из бутылки с яркими пальмами на собственную подушку. Его бесит этот детский запах и поэтому он только глубже вдыхает, помедленнеe выдыхая. Она всегда ненавидела пальмы и средиземье. Она никогда бы не полетела в Майями. Она бы много чего никогда не сделала бы. Напоминает он себе. Засыпая, робеет. Ему снится шторм в Северном море или ему только кажется, что оно Северное. И он не просыпается от кошмара, потому что тело судорогой от холода в голове не сводит. И если честно он тоже не фанат Флоридских санрайзов или сансетов, если только эти блюда ему не подадут с серебрянной текилой вместо преправы. Что-то королевско-английское у него внутри быстро растворяется при мысли о ней. 9 вода — это путь Я звучу как северянка и понимаю это только тогда, когда перематываю почти весь твой плейлист в машине, ради монолога какой-то девушки-историка из голливудского фильма, а та все повторяет, что North is water, South is fire. Вода за окном вдоль длинной highway дорогой не кажется и приступов «а если я спрыгну?» больше не возникает, только лишь палец по стеклу и по дождевым каплям напоминает тот самый мой далекий путь, И мои мольбы к твоим северным сериальным Богам. Что-то вроде: «Father, please, show me my way» И я ни разу не просила будущее, интересно, а почему?  — Кит, а то сериальное дерево, что цвело на твоей родине — Иггдрасилль? Ты как-то резко сворачиваешь на смотровую с дороги, что у меня невольно захватывает дух и я хватаю собственные колени, не отнимая глаза от рук. И невольно все же возникает вопрос «а почему?» А почему ты остановился?  — Ты же знаешь, что мне не нравится, что ты до сих пор во всем ищешь смысл, Эмми! — ты не сильно повышаешь голос, но из-за мертвой тишины в салоне машины у меня звенит в ушах, даже от шепота, — Просто хватит. Меня это пугает. Меня пугаешь ты и твоя реакция на этот простой вопрос. Выходя из машины и опираясь поясницей на капот, я готова к тому, что ты скинешь меня с обрыва под падающие солнечные лучи за следущий мой вопрос, но я задаю его. У меня от обезвоживания сушит губы и кожа трескается до крови от тонких прикосновений твоих пальцев и впервые за долгое время слезы на моих щеках горят натуральной тоской, а не наигранным льдом телеэкранов.  — Если это Иггдрасилль и ты молился Одину, почему семь? Если их девять? «Кит, прошу, не опускайся до насилия!»  — У нас их было семь, у Норвегов девять. — отвечаешь спокойно, опираясь на капот рядом со мной, — Почему ты до сих пор...?  — Потому что, — перебиваю тебя, — мне кажется кто-то из них меня спас. Не спрашиваешь от чего, не кричишь, что я брежу, не отвешиваешь пощечину, только лишь устраиваешь подбородок у меня на макушке и обвиваешь руками меня, закутывая в свою куртку. Некоторое время молчишь, а потом уточняешь:  — А у нашего шотландца их семь или девять?  — Семь. Кит, а Один и Woden это ведь одно и тоже?  — Нет. И я почему-то тебе верю, рассматривая тонкую рябь моря перед собой, больше не думая о том, чей Бог меня спас, так вовремя толкнув в твои руки. Не вспоминать их не обещаю, потому что когда закрываю глаза, я все равно вижу его — Иггдрасилль.