Иггдрасиль

Flashback к Flasback(-у) Предыдущей главы.

i Два часа одиночества и шелковое покрывало не проходят даром, и от тишины в спальне сводит под конец локти-колени, хочется человеческого присутствия, до приступов итальянских истерик в венах, когда машешь руками, непроизвольно повышая голос, и не замечаешь ничего вокруг, кроме себя в эпицентре боли и тишины. Ей хочется встать с постели, пройтись по комнате, разминая сосуды-вены, что сжимаются под коркой мозга, кажется, до сих пор, когда мигрень отступает вольно, за стену эмоционального опустошения отходя. Ей страшно в молчании, как не слышать ни слова в три часа ночи в пустом аэропорту, когда целуешь судьбу, город, любимого на прощание, отшатываясь от вкуса стали во рту и острой приправы из расставания на языке. В полной мере на тупую саднящую боль в спине она обращает последние минуты три. Когда лбом в холодный, жесткий железный столбик кровати с размаху упирается темечком, ощущает, что режет не только в лопатках, но еще и в черепной коробке, и если приложиться головой чуть сильнее, то душевную боль легко можно забить новой физической. Однако внутренней силы воли для такого, она в себе не находит и промаргивает слабые отголоски удара темечка о столбик, освежая мысли. Вслушивается в дом, в тишину и пытается найтись. Саму себя вернуть в тело и начать что-то делать, что-то внушительнее, чем вымаргивать злые слезы и боль. Им по тридцать два, теперь очень страшно по одному взрослеть. И она смотрит на свои руки, сжимая пальцы в кулаки и понимает, что хочет курить, выжигая легкие, что-то чувствовать и этот пепельный вкус, чтобы знать, что она все еще жива. Она вспоминает слова 'Джораха Мормонта' и по-другому называть его уже не выходит и никогда не выйдет. В голове звучит его отеческий голос, нежностью кроет сквозь черепную коробку и этого хватает даже на несуществующее успокаивающие прикосновения. Он говорит: «Ты можешь пережить все, но это будет ранить тебя». Она соглашается. Переживает, что не переживет, однако переживает все, когда мигрень окончательно уходит и лоб перестает бить холодом. Ей кажется, что на другой половине кровати, где-то за ее спиной сидит маленькая девочка и она поет: In Welsh-Gafflwn Dinenydd, o'r fuddogd yn wirid sydd. И от ее чистого кельского сводит сердце, и хочется забить себе уши ватой и больше не слышать ни слова, однако кровать оказывается пуста, а девочка поет где-то в середине собственного мозга. И ее не выкинуть. Только прожить, как прошлое, проморгать, как боль, а еще лучше найти спасение в ком-то живом. А дом дышит пыльной тишиной и вскипают вены. ii Твое возвращение она слышит еще до того, как ты прикасаешься к деревянной дверной ручке и нажимаешь на нее. Она слышит его еще у подножия лестницы, до того, как первая ступенька бесшумно прогибается под твоей подошвой, и ты шагаешь наощупь в темноте лестницы без перил и держешься ближе к стенке. Ты намереваешься позвать ее по имени без какой-нибудь конкретной цели, чтобы просто установить контакт, хотя бы зрительный. Однако она опережает тебя, когда под тобой скрипит половица, говорит: — Я знаю, чего тебе не хватает до северянина. Перед глазами не стоят белые дети и их не по-детски тяжелые взгляды из-под опущенных прозрачных ресниц. Перед глазами один только мрак и тьма, что клубится под веками оттенком черного с переливом. — Чего? — удивляешься собственному голосу и тому, как спокойно и ровно звучите вы оба, дышите не надсадно, но в унисон. — Холодоности, твердости, отсутствия страха проиграть. Я победила тебя, Кит, ты остановился раньше. Ее спина звучит констатацией факта, когда она опускает плечи, не поворачиваясь к тебе лицом, опадает на покрывало, глазами уходя под потолок, мыслями, наверное, в Исландию, на тот самый темный, промозглый, продуваемый северными ветрами Vík. И ты почти уверен, что пенные белые на черном волны того океана теплее, чем ваша семейная жизнь. Как будто песок Vík(-a) утопает в собственном океане, а не том, что собой омывает десяток других берегов. Может быть, потому что та часть его берегов условно ваша, не смотря на то, что сколько бы денег и побед вы не держали, природу внутри вас усмирить ни один не в состоянии. И ты слышишь свой голос в метре от себя, а не внутри, когда сглатываешь и спрашиваешь ее: — Что ты видишь? Ее ответ не опаздывает практически: — Дорогу домой. Хочется сказать, что вы уже дома, что как бы Англия не ломала, как бы вдали от Лондона не продувало с моря, что какими бы путями вы не взрослели — вы уже дома. И что расстояние между вами осколками и молчанием — тот последний участок пути, который так сложно обойти без потерь. Но пусть только она не молчит, спрятав лицо в ладони, а мысли в Северное море. Пусть только говорит, а ты будешь слушать, собирая пазлл из ее слов где-то на полу, чтобы прочитать потом 'под конец'. И она говорит тихим шепотом. Ты ничего не слышишь. Does not matter what she says. Nothing else matters, only her voice. Она твоя самая большая боль, которая когда-либо оставляла свои рванные следы на тебе. Расстояние между ней и тобой приближает вас к главному. И ты делаешь еще один шаг вперед, и дом даже не скрипит деревом, пока ты отлипаешь от стенки, пока ты говоришь: — Ты выучила урок? Она тоже отлипает от изломанного заломами складок покрывала, снова усаживаясь на постель, не поворачиваясь к тебе лицом. Берет паузу на секунду, а после пожимает плечами до хруста, не маскируя дерзость и насмешку в голосе на что-то иное: — А если нет, ты его повторишь? В ее голосе миллионы смешинок и шторм, сильнее, чем когда под парусами сквозь море в дождь, и ни капли страха или обиды, некая данность и желчь победы. У нее в ямочках на локтях «no regrets», у тебя в кадыке «sure, but I regret». Однако с языка это не слетает, слетает желчь и короткий приказ: — Повернись. Она больше не англичанка в твоих глазах, и ты видишь ее в ее открытом длинном винтажном платье цвета топленного молока где-то в ирландском лесу подле ног шамана. И ты почти слышишь, как она напевает на кельтском и там, что ни слово так то насмешка над смертью. Американский акцент-фальшивка, пронзает кожу и возвращает рассудок, а то ты стоишь над ней, почти касаясь пальцами ее виска и тонких локрнов линии волос, но ее и не замечаешь. — Повернись, я не сделаю тебе больно. Слова вылетают легко, и это заставляет ее сдвинуться влево, уступая тебе место рядом с собой. Осторожно поворачиваешь ее к себе боком, придерживая за плечо, по крайней мере пытаешься, пока она упорно тебе сопротивляется. Вздыхая, закатывает глаза, позволяя скользнуть твоим пальцам между тканью платья и ее кожей, добираясь до последних пуговиц у поясницы, что остались застегнуты. Ты бредешь пальцами по ребрам необычно медленно, как по струнам гитары, и просто хочешь, чтобы ей не было больше больно. На вас обоих выпало столько тоски, что вы должны быть уже мертвы душевно, однако она сидит живая, смаргивая наваждение, пока твои пальцы бредут выше, пока ты читаешь ее, как книгу, перед собой. Она сама принимает решение тебе помочь, укладывается животом твоих поперек коленей, устраивая щеку на покрывале, ощущая как бережно ты опускаешь ладонь между ее лопаток, согревая. Проходишься глазами по свежим синякам и ссадинам, и, кажется, снова теряешь рассудок, доставая из заднего кармана джинс остро пахнущую мазь, выдавливаешь ее на палец, долгг рассматривая, как свет люстры на потолке маленькой яркой точкой играет/отражается в грязно-желтом масле медикамента. Уже жестче втираешь мазь в лопатки, разогревая кожу до приступа красноты и кашля, до шипения жены поперек твоих колений. Запах полыни и толченного ибупрофена бьет в нос, вызывая спазм, и, кажется, не вздохнуть, однако все проходит и все заканчивается. Ты поднимаешь ее, вытирая фантомные слезы большими пальцами из-под ее нижних ресниц, ровно на минуту задерживаешь ее лицо в ладонях, всматриваясь в глаза, а после встаешь и отходишь. Она понимает зачем, едва ты окрываешь ящик комода, говорит (просит): — Можно мне мою любимую с военно-морским флотом Англии? И ты бросаешь ей в руки футболку через всю комнату, такую, какую она хотела. Как бы извиняясь. Помогаешь ей выбраться из платья, через голову стягивая ее с нее после того, как она изящно и плавно поднимает руки вверх, не сопротивляясь холоду, что кутает ее голое тело собой в течение тех нескольких секунд, пока ты выворачиваешь футболку, выискивая правильную сторону. И она такая бледная в гербах родной страны, что клонит в сон. Сводит лопатки, как будто все еще чувствует фантомную тяжесть ремня на спине и в воздухе комнаты пахнет вином и солью из открытого окна. Она трет глаза руками слишком по-детски, а ты рассматриваешь ее затейливые узоры тела вдоль покрывала и, зевая, предлагаешь прилечь. Когда она проваливается в сон, больше не сжимая простыни до белых костяшек в кулаках, и просто дышит, ты склоняешься к ней и, почти касаясь ее виска губами, говоришь: — Извини. ii

[They say that Loki will be bound there in the darkness beneath the earth, and Sigyn will be with him, holding the bowl to catch the poison above his face and whispering that she loves him, until Ragnarök comes and brings the end of days]

Она заходит на кухню, видит их обоих и сонно трет глаза ладонями, чтобы быстрее проснуться, чтобы раскрыть глаза еще до рассвета. И тишина дома вводит ее в ступор раньше, чем первые лучи солнца начинт заниматься над горизонтом. Она в темноте на ощупь ищет мужа, виновато обходя Ричарда за лишний метр. Она падает на колени к Киту, обхватывая, оплетая того за шею своими тонкими бледными пальцами. И она морочит голову собственному мужу, словно она воплощение Мары в этом доме. Чем дольше Рич смотрит на нее, тем глубже ее глаза затягивают его в себя, в глубину ледяной мифической воды промерзшего озерца. Ему даже хочется схватиться за горло, чтобы проверить, не душит ли она его в самом деле невидимыми путами холодной воды, но короткий спазм в легких слишком фальшив и проходит мгновенно, едва она моргает напротив. Ему кажется, что он слышит ее звонкий голос у себя в голове, где-то слишком глубоко, что не вытряхнуть. Он списывает это все на темноту предрассвета и молчит, наблюдая, как Кит любовно гладит жену по лбу и улыбается, как ребенок. Рич сглатывает ком и отводит взгляд. Третий не всегда лишний, но сегодня это так. Он устал спасать то сестру, то брата. Потому что чем дольше он смотрит то на сестру, то на брата, тем безумнее становится сам. Его трясет от холода, когда первый луч солнца пробивается через тюль, а морок напротив все также сидит, не шевелясь. Ему холоднее, чем на севере Шотландии, где ветер стабильно сшибает с ног вдоль городских дорог и слезы обычно высыхают быстрее, чем стекают с соленых щек в землю. В Абердине никогда не растут цветы из капель женских слез. Если бы он только мог вернутся туда, где кроме готики зданий есть еще и природа, и душа. — Я, наверное, поеду домой. — ему старшно самому себе признаваться, что он боится малышку Эм, что он боится за малышку Эм. Кит удивляется. Кит сопротивляется. Словно не он в ночи бил брата кулаком в лицо. Словно не его брат тушил сигарету о его предплечье с мрачным удовлетворением. Кит боится, что Рич уедет. Кит боится самого себя. Кит боится вновь сорваться и ударить жену. Кит столького боится, что мысленно падает в пустоту, в — Гиннунгагап. Эмили похоже самая смелая из всех троих. Нехотя, она поднимается на ноги, замечая, что стоять удобнее, чем опираться бедрами на жесткую ткань джинсов мужа и молчать. Ей хочется говорить. Она не говорит, что ей страшно впадать в безумие. Она вместо завтрака хватает пачку сигарет Робба и собственную зажигалку. Она пальцами приказывает Ричу передать ей куртку. Ту самую с гербами Англии. Теперь ее очередь патриотично застегивать ее под горло и палить кончит сигареты, не закатывая рукавов. У них все по очереди. Наверное, теперь очередь Рича бить ее по лицу ладонью за вызывающий внешний вид и курево. Наверное, Кит бы даже за нее заступился, ведь она его «любимая» жена. Рич отдаст ей все, что она попросит. Рич не станет чертить границы дозволенного, поэтому когда она стоит перед ними, требая куртку, он снимает ее без возражений. На ней одна короткая черная кожаная юбка и широкая футболка мужа. На улице холод, роса и ветер. У нее уже на крыльце сводит босые ступни от камня и хватает ума зажигалку рукой прикрыть прежде чем тянуться лицом к огню. Кит не идет за ней и ее это удивляет. Она прячет левую руку в рукав и мерзнет будучи голой на половину. Она слышит, как сопит ее брат за спиной. И у нее истерика в горле. До обрыва и моря под ним два метра ногами, до обрыва ее самообладания один его отъезд домой. Она губы кривит, радуясь, что он этого не видит и мажет губами в черничном масле и по сигарете, и по пальцам. — Ты хочешь домой? — она передразнивает его уставшую интонацию на слове «домой» и едва не заходится в смехе. — Дарлинг, у тебя здесь на земле нет дома. И Боги оставили тебя так давно, что у тебя больше вообще нигде не будет дома. Рич давится ее словами. Понимает, она права. Она его Нифльхейм, с которого все началось. И другого дома, кроме льда и скрежета костей на холоде, у него уже не будет. Он молча тянет руку за сигаретой, не торопя ее. Она с минуту игнорирует его жест, давая себе время на новый глубокий затяг. А после протягивает то, что осталось брату и вот теперь смотрит в его глаза. Кажется, она искренне удивляется, когда он закуривает, пачкая собственные руки и рот ее помадой. Видимо Эм еще не поняла, что если по родственному, то одной сигаретой, чашкой, вилкой на двоих. — Не может быть, чтобы ты так сильно ненавидела Лондон, что прячешься в этом лесу уже полгода. И после всего этого, ты говоришь, что у меня нет дома? Она не моргает. Стоит босая, нелепая в этой огромной куртке, выглядит даже меньше и слабее в таком прикиде, чем есть в реальности. В ее глазах собираются молнии, что Робб почти готов к тому, что Тор поразит его молнией. Если, конечно, Мара не в состоянии сотворить что-то с ним сама. Она морочит голову. Теперь ему. Ричу слышится шторм и крик Северного моря, но это все слишком отдаленно, даже не смотря на обрыв в двух широких шагах. Робб готов ко всему. Даже к тому, что она ударит его, сорвется на крик и побег, упрямо проигнорирует и зайдет в дом, где снова залезет на колени к мужу, словно тот не бил ее по лицу позапрошлой ночью и вовсе не способен на подобное. Но она удивляет его в очередной раз. Шмыгает носом, как ребенок, и проводит рукавом куртки цвета хаки по губам, словно стряхивая привкус сигарет и яда с них. Смотрит устало из-под опущенных век, а после бьет его шутливо лбом в грудь, с болью говорит: — Я не ненавижу Лондон и в отличие от тебя у меня есть дом. Я просто не могу туда вернуться, потому что этот чертов пустой миллионик заберет у меня рано или поздно и мужа, и тебя. Она так и остается стоять, упираясь лбом в его рубашку, почти не шевелясь, только незаметно переступая с ноги на ногу, потому что камень все же жжет их крутым холодом. Лондон — ее панацея. Самый промерзший одиночеством город из всех со всеми этими старыми оконными рамами, западающими клавишами на печатных машинках, невысказанными словами, болью-тоской-болью от самого центра и до края. Он так идет ее глазам. Рич смахивает наваждение. Этот город отдаляет ее от нее с каждый секундой, даже когда он в стах километрах от них живых. «Любая любовь проживаемая, любая зависимость просквозная. Все можно отпустить и забыть. Отпустить и забыть.» Рич повторяет себе эту мантру и, отчего-то она впервые в жизни не работает. Он не может ее отпустить, он не отпустит брата. iii Somewhere in the UK. После Лондона (тупого разговора о нем) происходит что-то, что ей не вывезти, не принять. Она смотрит в его глаза, и Кит впервые не знает, что сказать. Запах сигарет преследует ее вуалью смерти от самых входных дверей и до коленей мужа. Шороховатось вновь обветренных губ вдруг становится панацеей. И он завороженно тянет ее к себе, укладывая свои ладони чуть выше линии ее талии, и молчит. Она обхватывает его щеки ладонями, Пока Робб-Рич-их-мальчик стоит за их спинами, и нервно крутит в пальцах свою убитую зажигалку. В конце этой непроницаемой драмы, он видит точно, что он вновь тертий лишний. Бедный родственник. Бедный лазарь. Бедный неверующий. В них. В своих «сестру и брата» — Люди не меняются. — Шепчет он, обнимая сам себя. Он намекает на Кита, малышку Эм и эти отношения. На насилие, которое никому не избежать. Эм слышит его. Этот теплый родственный голос добирается до нее фантомом, обнимает за шею, звенит в тишине кухни под потолком. Но она не делает ничего. Не отходит от мужа, отпуская того. Она понимает, когда кивает. Но не говорит, что Кит в таком же ее плену, как и она в его. Что Рич не изменит сейчас ничего. Даже если уйдет. Даже если останется. Станет их третьим. Пропитается тьмой. Канет в этот тройник. Рич этого не хочет, поэтому, уходя, не забирая у нее куртки, говорит: — Если он снова тебя ударит, не звони. Ему нелегко дается это решение, но он так устал от тройного бездействия, что скрепя совестью оставляет сестру одну в этом Аду. Смотря на брата понимает, что сам не женится никогда. Потому что ему страшно. Банально страшно не справиться с собой. Стать таким, как Кит. Сделать жену такой, как сестра. Любимая им до гроба. И не только им. Эмилия вздрагивает, но не решается развернуться. Выпрямляя все позвонки говорит молча, что поняла его. — Все честно, Роб, ей не придется звонить. — Клянется Кит, поверя то ли в себя, то ли в Англию. Рич в отчаянии качает головой, не произнося общий страх — Настанет день и он увидит свою единственную сестру в гробу. И тогда фраза — «названную сестру» его не успокоит. — А если после этого я надумаю разводиться? — Вдруг резко с надеждой вопрошает она, разворачиваясь лицом к своему спасению. — Но ты не надумаешь, Эм. С болью в сердце стонет Рич, сдаваясь. Его решение навсегда уйти от этих конфликтов непоколебимо. Но ему больно, потому что он живой. Поэтому он в таком же траурном молчании выходит из дома, закуривая ее сигареты на ходу. Она с секунду смотрит в душу мужу, умоляя дай ей пройти. В последний раз, В такой момент, когда щека щиплет фантомной болью позавчерашнего, А Рич стоит с ними в одном пространстве из-за твоих боли и слез, Она просит отпустить ее попрощаться. iv — Поклянись на заговоренном браслете, Рич, что всегда будешь меня любить. Честно. Как брат. Как сейчас. — Ты тараторишь в панике, хватая того за рукав, пока он не сел в машину, не нажал на газ, не оставил позади все Что было Все, что будет. Все, чего в вас не убудет. — Ты знаешь, милая, у меня во мне нет… — он запинается, всматриваясь в тебя. Ты понимаешь, в нем действительно нет той веры. Былой веры. И это конец. — В тебе нет иного доверия ко мне? — с грустной, отчаянной надеждой спрашивает он. Ты отрицательно машешь головой, отпуская рукав. Нет. В тебе нет доверия. Он кивает, в прошлое уходя. Садится в машину. В безысходности бьет по рулю. Давит газ в пол. Ты просто жмешь в ладонях свой амулет-сверло, договариваясь с Богами, что они будут хранить его. И более ничего. Вас все еще трое. А доверие одно на троих тает в воздухе без остатка.