Изведанное

      Вирт шагнул в объятья Зверя. Теперь он стоял к нему вплотную. Ещё совсем недавно он был от него немыслимо далеко, а сейчас оказался ближе, чем когда-либо. И Вирт знал: хотя некуда больше приближаться его мыслям и чувствам, предел близости тел ещё впереди…              Нужно впустить Зверя обратно в себя. Принять его полностью. Конечно, какой же ещё способ годился для этого, если не тот, который всегда притягивал Вирта больше иных? Притягивал так же властно, как Зверь тянул теперь в объятья его самого.              Зверь начинает проникновение с малого: приподняв подбородок Вирта пальцем — будто рыбу нацепил на крючок — он наклоняется и целует его.              Вирта не обдаёт могильным холодом, и он не сгорает в адском огне. Губы у Зверя горячие, но ведь и у Вирта тоже.              Зверь проникает в рот Вирту языком, и тот краешком сознания понимает, что у него на самом деле нет языка, как и нет кожи, рогов, когтей, внутренностей. Всё это одна субстанция, которая может или ласкать и отзываться теплом, или колоть, рвать, мучить… Теперь она будет нежна, и бояться нечего. Зверь похож на диковинное дерево, сбрасывающее заскорузлую кору, как змеи сбрасывают старую кожу.              Вирт упоённо отзывается на поцелуй, наслаждаясь тем, что и при большом усердии он не может проникнуть в рот Зверя так, как тот проникает в его собственный. Что бы он ни делал, это Зверь пронзает и наполняет его, а он лишь вбирает Зверя в себя.              Вирт не хочет закрывать глаза. Теперь они всё равно останутся открыты, даже если опустить веки.              Он чувствует, как Зверь, положив ладонь на его волосы, перебирает их, будто перебирая и лаская его мысли, — а они мягкие, словно трава. Да, эти мысли не затвердели и не пробились сквозь голову, подобно двум ветвистым роговым отросткам на голове Зверя. С ними всё в порядке. Окончательно.              Вирт перенимает руку Зверя и целует её. Пальцы тут же проникают ему в рот — они входят так глубоко, что, кажется, это физически невозможно. Вирт ласкает языком каждый палец и замечает, что стонет.              Зверь мягко хватается двумя когтями за его язык и тихо смеётся. Чему? Тому, что душа ещё нежнее, ещё неуловимее, но он ухватил и её? Или тому, что язык — единственное, чем Вирт ещё не цеплялся за лесные ветви и коряги?              Красный колпак падает на землю: Вирт уже не дурак. Синяя накидка следует туда же: Вирт уже не актёр.              Да и деревья уже не декорации. Рыжие листья один за другим опадают с них, и ветви остаются голыми, как рога Зверя. Вскоре земля оказывается сплошь укрытой листьями, и Вирт и Зверь утопают в них ногами.              Вирту не холодно даже теперь, когда его тело почти обнажено. Пусть истина холодна, но правда греет.              Он льнёт к Зверю, и они оба опускаются на листья. Зверь накрывает Вирта своим телом. Так, что его становится не видно…              Зверь берёт Вирта — полностью, по-настоящему — и тот, дёрнувшись в блаженной истоме, загребает ногами листья, размётывает их лихорадочными движениями жадных до ласки рук. Под листьями обнажается жухлая трава — прекраснейшее из растений, и Вирт сжимает её в горстях.              Зверь плавно и глубоко двигается внутри, и Вирту кажется, что если бы перед каждым его движением ему нужно было с самого начала проживать свою жизнь, он без сомнений согласился бы. Откуда взяться сомнениям? Зверь прогнал их все.              Вирт тонет в удовольствии, когда Зверь мягко, но сильно сжимает его шею. Вирт не боится. Даже если Зверь задушит его, он будет жить: точно так же, как отныне он всё видит и с закрытыми глазами. Но Зверь не сделает этого. Зверь любит его.              Вирт шепчет слова любви, отдаваясь так полно, как никогда этого не представлял.              Зверь властно ласкает его изнутри, властно гладит его бёдра, властно целует его шею, властно утирает нежной рукой слёзы раскаяния и удовольствия с горящих юношеских щёк. Зверь всё делает властно.              Вирт смотрит в его глаза.              «Власть», — думает он, и сильнее подаётся навстречу очередному толчку. Теперь ему мерещится, что они со Зверем — сердце леса, бешено качающее чёрную кровь.              Вирт стонет, кричит, а Зверь нем, как бездна; но ведь бездны щедры на эхо.              Вирт ощущает взрыв первого оргазма — в голове. За ним следует второй, а после Вирт перестаёт что-либо соображать: кроме того единственного, что не давалось ему так долго.              Наконец, Зверь достигает пика. Хоть это не его наслаждение, Вирт ощущает его острее, чем своё. Зверь дарит не только собственное удовольствие: он окутывает своим теплом, и превращает в тепло всё вокруг. У Вирта щиплет в глазах, и он чувствует себя то ли в утробе матери, то ли в тёплой, отрадной могиле.              Перед взором Вирта кружит хоровод чёрных листьев. Они залепляют глаза, покрывают тело, как могильная земля, оседают бескрайним толстым и воздушным одеялом, даруя негу и покой.              А затем пропадают.              Туман рассеивается. Потихоньку, исподволь.              Вирт глядит в белеющий потолок. Сперва потолок просто бел, но вот на нём начинают играть ранние солнечные зайчики, и, приходя в себя, Вирт моргает. Сдержанно улыбаясь, он думает о том утре, которое должен был встретить обновлённым. Об утре, которое из-за предательства Беатрис ему так и не удалось увидеть.              Теперь оно наконец наступило.