Изведанное

      Небо было серым и унылым. Погоняемые холодным ветром поздней осени, по нему угрюмо тащились облака. Порой раздавался визгливый скрип, и тогда казалось, что это облака скрипят, пытаясь притереться друг к другу… На самом деле скрипели осины. Они хорошо прижились в Неизведанном.              Вирт лежал на земле и смотрел в это небо отрешённым пустым взглядом. Затем очнулся, приподнялся на локте и огляделся по сторонам.              Кругом были деревья, окутанные туманом — таким же сизым и неприветливым, как небо над головой. Театр исчез. Видимо, он выполнил своё предназначение.              Вирт сел, поёжился и постарался сильнее запахнуться тонким плащом. Он уже был готов снова погрузиться в безразличное оцепенение, как услышал бойкий голос Беатрис и топот неуклюжей беготни Грега. Они всё-таки пришли за ним!              Беатрис и Грег показались из-за деревьев и остановились, чтобы отдышаться. В клюве Беатрис держала коробок спичек, а руки Грега обнимали канистру с бензином. Шашки динамита торчали изо всех его карманов. Во рту у лягушки блестела граната.              — Итак, — выплюнув коробок, скомандовала ничего не заметившая сиалия. — Для начала мы…              — Беатрис? — подал голос Вирт.              И вот он, всеобщий радостный крик, вот Вирт обнимает их, всех троих, и Беатрис уже забыла свой план, и Грег лепечет что-то, уткнувшись ему в живот, и ушла апатия, и всё так отрадно и хорошо. Нет, он не скажет им, что пережил, не объяснит, куда пропал театр, он не хочет ничего об этом говорить. Главное, что они теперь с ним. И теперь можно возобновить поиски… И теперь можно…              — Вы не нашли дорогу? — спросил он на всякий случай.              — Нет, — сказала Беатрис, потупившись. Грег грустно покачал головой.              — Ничего, — приободрил их Вирт.              Они справятся. Они многое вынесли. Многое побороли. Они обязательно найдут путь домой, они непременно сделают всё, чтобы его отыскать. Они снова вместе. Снова держатся друг за друга.              И теперь можно…              В голове Вирта промелькнуло множество быстро сменяющих друг друга картин. Он попытался вглядеться в них внутренним взором, чтобы выцепить «двадцать пятый кадр», но они все были одинаково неуловимы. Все были «двадцать пятыми кадрами». Свет рампы, свет лампы… Свет. И тьма. Прочь от тьмы…              — Лесник, — осенило Вирта.              Грег приготовился что-то сказать, и Вирт предусмотрительно заткнул ему рот ладонью.              — Лесник предостерегал нас от Зверя, — сказал он, глядя Беатрис в глаза. — Говорил нам держаться подальше. Значит, ему известно, где Зверь есть, и где его нет. Но Зверь… Зверь везде в Неизведанном. Он всюду. Если Лесник знает, где его не бывает, или хотя бы где сложнее с ним встретиться, значит… он знает путь из леса. Когда-то он обещал нам найти его. На самом деле путь известен ему точно.              — Фонарь, — прошептала Беатрис, охваченная новой догадкой.              — Да, его фонарь! Зверь — это сама тьма, и фонарь наверняка позволяет Леснику видеть путь…              — Тогда почему он не покинет это место?              — Возможно… — Вирт вспомнил рассказы о масле эдельвудов, которые некогда были людьми. — Возможно, считает, что не заслуживает этого. Я не знаю. Быть может, он должен расплачиваться за то хорошее, что приобрёл, ведь корни этого хорошего во зле…              Вирт подумал, как часто его хвалили за те качества, которые были только светлыми версиями его ужасных пороков, и впервые ощутил в себе родственные чувства к Леснику.              И всё же, какой бы ни была природа света, это свет. Он поможет. Он спасёт. Он выведет — к свету, возможно, большему. Настоящему. Тому, что наполнит грудь счастьем и прояснит мысли. Тому, что вновь сделает Беатрис человеком. Его чудесную, сильную, властную, но такую добрую Беатрис… Не имеющую ничего общего с тьмой.              Вот только этот, маленький свет, держится поближе к тьме. Хочет ли Вирт пойти к Леснику или же сдаться Зверю, он почти наверняка встретит обоих.              До чего же он этого жаждет.              

***

             — Мох растёт на севере, и кора на севере тоже темнее и грубее… Нет, так не пойдёт, здесь должен быть муравейник!              — Мы уже пробовали все эти способы, — оборвала Грега Беатрис. Сейчас мы в чаще, и тут всюду мох! И всюду тёмная кора, потому что темно.              — Значит, мы на севере! — резюмировал Грег.              — И всюду муравейники? — Вирт испуганно посмотрел под ноги. Хоть его мысли и были мрачны и сосредоточенны, этот вопрос требовал срочного прояснения.              — Расслабьтесь, ребята. Здесь… Кажется, здесь нет сторон света. И муравейников тоже, успокойся.              — Да, когда идёшь во тьму, не рассчитывай на стороны света, — тусклым голосом резюмировал Вирт.              Все поникли.              «Но разве мы идём во тьму?.. Разве мы идём не к свету?.. — мысленно оборвал Вирт сам себя. — Впрочем, мох здесь всё равно не помощник».              — Я знаю, куда идти, Грег, — мягко сказал он. — Понятия не имею почему… Просто чувствую, что чем больше мы заблудимся, тем скорее выйдем. Наконец-то я это понял.              Неожиданно Вирту вновь вспомнилась чёрная собака. Собака-преданность, ставшая собакой-безумие… До чего ярко горели её глаза. Наверно, как тысяча фонарей Лесника.              Сколько же было в этих глазах сияния. Термоядерного сияния. Всесжигающего белого света. И не только белого, а ещё и розового, и жёлтого, и голубого… Вся палитра оттенков страшных, могущественных небесных тел, именуемых звёздами…              Звёздами, о которых столько стихов писали поэты.              Почему же в этих глазах было столько этого беспощадного света? Как столько света может содержать в себе сам мрак, сама тьма?..              И так ли он беспощаден? Розовый, жёлтый, голубой… Господи, да эти цвета впору детской спальне.              Очнувшись, Вирт понял, что стоит, оперевшись рукой о дерево, и что-то бормочет одними губами. На его лбу выступила испарина — будто одно воспоминание об этих газовых шарах вместо глаз перегрело его уставшую голову.              — Не волнуйся, сейчас пройдёт, — перед его лицом возникла Беатрис и спешно замахала крыльями, нагоняя холодный воздух на его лицо. Чего-чего, а этого тут было достаточно.              Беатрис. Надёжная, чудесная, милая Беатрис…              — Вот, воспользуйся лягушкой, — Грег великодушно протянул ему своего питомца.              Вирт смущённо приложил холодное тельце ко лбу.              «Почему «лягушка»?.. Ни за что не поверю, что Грег устал придумывать ему имя. Неужели по мере того, как мы продвигаемся в чащу, всё становится неопределённее?.. Нет сторон света, стираются понятия, имена… Пока не останется ничего кроме тьмы… И её воплощения…»              — Беатрис?.. — осторожно позвал он.              — Да, Вирт? — грустно откликнулась сиалия.              — Нет, ничего, — с облегчением улыбнулся Вирт.              — Если ты хочешь спросить, не смотришься ли глупо с лягушкой на лбу, то знай, что она замечательно подходит к твоему колпаку.              — О… Спасибо. Да она, кажется, опять уснула. Странно, они же засыпают от холода, а не от тепла. Ты, кстати, как себя чувствуешь, Беатрис?              — Я чувствую себя грёбаной голубой птицей.              — Значит, всё в порядке… Скоро всё непременно кончится, Беатрис. Я обещаю тебе. И тебе, Грег. Мы должны идти туда.              Они остановились и снова обнялись все трое.              — Дорога из леса и дорога к Зверю пролегают очень тесно, — поддержала Вирта Беатрис. — Но мы справимся. А пока давайте сделаем привал.              Грег устроился на стволе упавшего дерева, а Вирт изнемождённо опустился прямо на землю.              Через мгновение он понял, что муравейники в Неизведанном всё-таки есть.              

***

             — Смотрите, эдельвуды.              Звонкий шёпот Беатрис разнёсся по чаще. Вирт замер, завороженно разглядывая искривлённые чудовищные деревья. Он подумал, что голос Беатрис наверняка отразился в провалах на стволах, страшно напоминающих глаза и рты, и поёжился.              — Мы уже близко.              Вокруг было очень тихо. Даже осины перестали скрипеть. Здесь уже над деревьями властвовала иная сила, нежели ветер. Она не резвилась, она довлела. Ветер — это воля, свобода…              «Видно, скрип осиновых веток был панихидой по ней», — подумал Вирт. И тут же вновь оборвал себя.              Но трудно, трудно было сохранять присутствие духа, когда Грег стал не по-детски умиротворён и шаг от шага становился спокойнее, когда лягушка больше не просыпалась, будто знаменуя их вступление во владения вечной ночи…              — Беатрис?              — Что?              — Да нет, ничего…              Вот он, его свет. Давно уже найденный, но так поздно оценённый… Беатрис. Его неусыпный путеводный луч. Скоро этот луч сольётся со светом огонька фонаря, а затем — с сиянием широкого прямого пути и со светом его собственной души.              Прекрасная Беатрис. Любимая Беатрис. Властна, как самые приятные впечатления. Легка, как самые трепетные стремления сердца. Рвущиеся к миру, рвущиеся к счастью.              Как бабочка к огоньку.              Не стук ли топора слышен вдали? Или это бьются сердца несчастных, ставших эдельвудами? А быть может, что-то тяжёлое, давящее закралось в ветви осин и теперь стучит там, заменив игру вольного ветра?              Вирт глядит в разверстые «рты» эдельвудов, и ему кажется, что, поймай его Зверь, он бы не превратил его в дерево. Нет, к чему эти излишества? Зверь бы обнажил суть, сделал бы его смолой, чёрной липкой кровью эдельвудов, текущей в каждом из деревьев по-отдельности и во всех них вместе. Не столько текущей, сколько вытекающей. Вечно горячей. Принявшей на себя всю их боль. Ставшей этой болью.              Горящей, горящей, горящей огнём своего чёрного желания. Сияющей, сияющей, сияющей этим белым пламенем…              — Вирт? — громко позвал его Грег.              — Нет, ничего… А?! — Вирт встрепенулся, выудив свои мысли из вязкого плена.              — Камень, лягушка, сон!              — Что?! — изумлённо взглянув на него, хором спросили Вирт и Беатрис.              — Помнишь, ты просила меня попытаться сказать что-нибудь ещё раз? — пояснил Грег. Казалось, на мгновение к нему вернулся былой задор. — Это «что-нибудь» лучше?              — Лучше, — раздался над их головами низкий, пробирающий до печёнок голос, вкрадчивый, как подступающая к сердцу смерть. — Признаться, это нравится мне куда больше. Люблю подсказки неокрепших умов. С такими я проще всего нахожу общий язык…              

***

             Зверь.              Вирт не знал, закричал он или нет. Казалось, во мраке, что поглотил его, пропали бы любые звуки. Не говоря уже о движениях, чувствах… Раньше тьма касалась его лишь играючи. Теперь она взяла его в плен.              Однако плен был недолог. Тьма отпустила его, дала выдохнуть и вдохнуть… Теперь Зверь стоял перед ним. Поняв это, Вирт зажал глаза ладонями. Не видеть…              Ему показалось, что если он взглянет на Зверя, то ослепнет. Но разве можно ослепнуть, взглянув на мрак?.. Разве от мрака ищут спасения во мраке?.. И всё же он не уберёт ладоней, нет, нет!              Сердце Вирта билось часто и громко, будто сотрясая его тело каждым ударом. Если где-то рядом и впрямь стучал топор Лесника, расслышать этого Вирт уже не мог.              — Неужели ты возомнил, что сможешь миновать встречи со мной, отыскав путь из леса? Избежать моих пут?! И на кого надеялся! На Лесника! — местами прошелестев, а местами прогремев эти слова, Зверь разразился закладывающим уши хохотом.              Тьма, чернота. Но разве не всё в мире появилось из черноты?.. И разве не она была животворящим началом?..              Вирт не помыслил, но ощутил это, когда его насильно охлаждённые, нелепо застывшие было потаённые чувства ожили и из ломкого воска превратились в тянущуюся лакрицу. Густую, горячую… Тот, кто стоял перед ним, тянул её, вытягивал. Наматывал, издеваясь, лакричную нить на палец…              И она не спешила застывать.              Казалось, и сердце больше не стучало. Оно раскисло, растеклось, млея в чёрной неге. Самое лакомое угощение для Зверя…              — Твоя кровь переслащена твоими страстями, — раздался его насмешливый голос. — Но это не помешает ей гореть.              Вирт медленно отнял ладони от лица. Этого было мало и пришлось ещё поднять голову.              Зверь застыл в неподвижности на пару мгновений, но Вирт увидел достаточно для того, чтобы его собственное тело осталось недвижным куда дольше. Да, Зверь был сплошной чернотой. Вирт всегда знал, что Зверь — чернота… Знал, что у него быстрые тонкие конечности, и особенно пальцы, ведь он так ловко управлял своей марионеткой… Не ведал, что у него есть рога, но догадывался, что звериного в нём мало… И глаза. Огромные, сияющие шары глаз, как у той собаки. Он знал.              И это пугало его больше всего.              Подвижная чёрная фигура, одновременно монументальная и гибкая, то высилась над ним, то плавно изворачивалась и приближала лицо почти вплотную к его лицу, то съёживалась у корней эдельвудов, чтобы тут же воспрянуть к их кронам. Мучая, не давая ослепнуть от запредельного сияния глаз, будто сливших в себе свет всех белых, жёлтых и голубых звёзд.              — Иди ко мне, — прошелестел Зверь, протянув когтистую руку.              Вирт неотрывно глядел в его глаза. Как это странно: такая неживая тень и такие живые глаза. Живые ли? Тень… Тень чего?.. Не важно. Всё здесь только тени. К чему бояться теней? К чему бояться теней, когда у него есть свет, который неминуемо их прогонит? Не космический, не палящий до обморожения, а тёплый, земной… Его надежды, его Беатрис, Лесник! Да разве мало света?!              — Нет! — вскричал Вирт.              Глаза недоумённо мигнули. Вирт открыл рот и не смог его закрыть: так неожиданно ему показалось, что эти глаза могут моргать.              Глаза мигнули ещё раз и вдруг внутри них что-то скрипнуло. Скрипнуло снова и снова — будто ломался какой-то диковинный механизм или где-то вдали начали пробуждаться к жизни осины. Скрип превратился в грохот, и Вирт с запозданием понял, что Зверь зашёлся смехом.              Отсмеявшись, прокатившись хохотом по горькой чёрной топи, разлившейся в душе Вирта, Зверь отпрянул. Застыл бесформенной чёрной тенью, склонив рогатую голову набок. Теперь его глаза заметно сбавили сияния, превратившись из орудия устрашения в орган зрения. Зверь внимательно разглядывал Вирта.              Затем он будто бы вздохнул, что удивило Вирта ещё больше, а следом распрямился и слегка развёл руки в стороны.              Беатрис, любимая Беатрис, светлая птица счастья, тихо подлетела к Зверю и села на его плечо.              — Не может быть… Беатрис, ты… Нет! — ошарашенный шёпот Вирта перешёл в отчаянный крик.              Сиалия глядела на него с состраданием. Она не произнесла ни слова.              Пошатнувшись, Вирт поднял руки к голове и, не коснувшись её, безвольно их опустил.              Беатрис предала его снова. Он мог бы это предугадать.              — Разве ты не видишь, что… — начал Зверь.              — Отпусти детей, поганое отродье! — раздался вдруг рядом голос Лесника.              Выходит, его топор и впрямь стучал где-то поблизости! А когда он замолк, то это вовсе не мысли Вирта онемели, это Лесник заслышал неладное и, всё бросив, поспешил на помощь!              Его фонарь был с ним, он горел так же ярко, как прежде, и его свет решительно прорезал тьму.              — Ты загубил множество несчастных душ, ты сделал меня своим пленником, но ты никогда…              Зверь небрежно махнул когтистой рукой, и тут произошло совершенно немыслимое. Лесник, не закончив фразы, растаял в воздухе. Пропал, будто и не было.              Вирт попятился назад и наткнулся спиной на грубую кору эдельвуда. Способность мыслить он потерял совершённо, и мог только в смертельном ужасе смотреть на Зверя во все глаза.              — Разве ты не понимаешь, что мы — одно? — с лёгкой досадой продолжил Зверь. — Я — это Беатрис, это луна, это адмирал, это Мастер…              — Ты — сама власть, — с болью в голосе откликнулся Вирт. Так его и разорвут здесь, в этом лесу, отвращение и покорность, таща в разные стороны…              И тут ярким задорным пятном сквозь ауру ужаса проступил Грег. Он бойко просеменил между Зверем и Виртом, и под его неуклюжей ногой совсем по-обыденному хрустнула ветка.              Пошарив в кармане, он выудил из него «камень убеждений». Так хорошо знакомый Вирту камень с глупой рожицей — намалёванной будто в насмешку над всеми твёрдыми убеждениями…              Грег вопросительно посмотрел на Зверя. Тот слегка кивнул ему и протянул ладонь. Улыбнувшись, Грег посадил на эту длинную ладонь сонно моргавшую лягушку.              Затем он отошёл, размахнулся, и бросил в неё камень. Тот пролетел сквозь лягушку, не причинив ей никакого вреда. Но главное — он совершенно не задел Зверя, который держал руку с лягушкой прямо у груди…              — Убеждения, Вирт, — повернувшись к старшему брату, звонко сказал Грег. — Здесь только они сильны. Понимаешь?              — Нет никакого противостояния света и тьмы, — произнёс Зверь.              — Ты морочишь меня! — в беспомощном отчаянии крикнул Вирт, чувствуя, как слёзы текут по его лицу. — Я никогда не подчинюсь тебе! Ты тьма, ты зло! Ты власть!              Не помня себя, Вирт кинулся туда, где должен был приземлиться «камень убеждений». Что ж, если только убеждения имеют здесь силу, он воспользуется ею, сейчас он полон решимости, как никогда… Ага, вот он!              Вирт ликующе схватил камень, но тот тут же рассыпался в его руке горстью мягкой травы.              — Ты не понял главного, — грустно сказала Беатрис. — Дело не в том, что власть ужасна. Дело в том, как воспринимаешь её ты.              — Я — не власть, Вирт. Я — твой страх власти.              Вирт вздрогнул. Затем он медленно, как в первый раз, поднял глаза на Зверя.              — Ты не любишь зеркала, но дома ты их не бил, — сказал Грег.              — Да, Вирт, — вздохнула Беатрис. — Всё здесь только зеркало твоего восприятия.              Ужаснее правды не найти.              

***

             — Но… Но как же…              — Ты ведь помнишь, как менялось Неизведанное, стоило тебе ощутить любовь к власти или отвращение к ней! — воззвала всё ещё сидящая на плече Зверя сиалия, взмахнув крыльями. — Ну хоть теперь подумай ты головой!              Вирт поражённо переводил взгляд с Беатрис на Зверя, а с него на Грега и на лягушку. Неужели…              — Власть не ужасна сама по себе! Она только в твоей голове вот такая! — Беатрис в отчаянии указала крыльями на Зверя.              Зверь посадил лягушку на второе плечо и, сложив руки на груди, вновь склонил голову набок. Он забавлялся.              — Неужели тебя нет? Вас нет? — Вирт осмелился приблизиться к Зверю. Он захотел было даже коснуться его, но не решился. — Вы живёте только в моём мозгу?              — Я этого не говорила, — недовольно парировала сиалия.              — Дорога домой здесь, Вирт, — бархатным голосом произнёс Зверь. — Она прямо перед тобой. Слепому свет кажется тьмой. Прими его и прозрей.              Вирт снова поднял руку и, помешкав, с замиранием сердца коснулся ею предплечья Зверя. Не бесплотный. Осязаемый. Но какой же тёплый…              Горячие слёзы Вирта капали на землю. Зверь протянул ладонь к его лицу и мягко вытер их. Такого лёгкого движения не хватило бы, чтобы осушить глаза, но Вирт тут же перестал плакать.              И если бы только это.              От прикосновения Зверя Вирт ощутил, что так долго и так тщетно подавляемые чувства по-настоящему пробуждаются в нём. Неуёмно и безвозвратно. Словно все искры, усиленно выбиваемые огнивом его разума и затухавшие в рыхлом угле его мыслей загорелись разом, и зажгли его рассудок и тело.              Вирт глядел на Зверя. На плечах того уже не было ни лягушки, ни Беатрис. Не было поблизости и Грега, но Вирт не волновался за него. Он знал: его брат уже дома.              — Я принимаю тебя, Власть, — сказал Вирт, завороженно глядя в мягко мерцающие глаза. — Я принимаю тебя, свет.