Назови меня своим именем

      Стон разрезал мглу стилетом, Разрывая облака. Мы в вечерний мрак одеты, И в руке твоя рука. Раскрывая полог тайны, Обаяние греха Расползается бескрайне С криком первым петуха. Эти строчки крутились у Лана в голове, когда он еще парил в невесомости, заключенный в цепкие объятия морфея. И теперь он старался не растерять их, любуясь на спящего Вадима, выпятившего нижнюю губу и беспокойно вздрагивающего, вынимая у него из волос резные лепестки лугового клевера, среди которых нашелся и четырехлистник, призванный оберегать своего обладателя, на ровне с ящерицами и сверчками, от колдовских чар, приоткрывающий потаенную дверь в сказочный мир фей и эльфов. Он загадал тайное желание, стараясь при этом не пропустить момент, когда предмет его страсти наконец откроет глаза и, не удержавшись, тут же чмокнул его в пухлые теплые губы. — Доброе утро, француз! Утро же? — зевая, протянул тот, привлекая Аслана ближе за затылок и утыкаясь кончиком носа в его щеку. — Да. Нас, наверное, ищут! — с тревогой отозвался тот, отстраняясь, но тут же был опрокинут и подмят под горячее крепкое тело.

***

Они возвращались той же дорогой, рассчитывая, что при свете дня окружающая природа приобретет знакомые очертания. Свежая еще не скошенная зелень, речка, дальше огромный темный лес, а следом и их лагерь, в который ой как не хотелось возвращаться. Но еще больше мутило от мысли, что придется врать и отшучиваться, нелепо оправдывая свое ночное отсутствие. Летний ветер обдал их солнечным медовым ароматом белоголовника, подмаренника и полевой ромашки. В кудрявых стебельках, похожих на упавшие с высоты, замысловато закрученные облака, стрекотали мелкие насекомые. На невесомую пыльцу магических растений слетались бабочки и пчелы, а над самым ухом пищали вредные комары, которым по всем законам природы уже давно было пора затаиться и дожидаться сумеречной сырой прохлады. — А откуда ты знаешь французский? — поинтересовался Вадим, вынимая изо рта побег осоки с острыми как лезвие вытянутыми листьями. — У меня соседка — учительница французского. Она старенькая уже. Я ей иногда помогаю по дому и за покупками хожу, а она меня обучает языкам. Знаешь, Вадим, у нее столько дома литературы разной, которую не найдешь ни в одной библиотеке. Я «Госпожу Бовари» читал даже. И Вульф. И Лоуренса скандального. И как Веру Павловну не посадили, я не знаю. Ведь запрещено все это — цензура. — А ты читал? — на лице Самойлова проступило недоумение. — Вот никак не ожидал от тебя. С виду тихий и скромный, комсомолец до мозга костей, можно сказать! А туда же, Флобера и Лоуренса. А ты не так прост, как кажется, француз! Блин, и прозвище-то какое точное! И что там у этих западных развратников? Расскажи! — «В двух шагах от нее мылся егерь, не замечая ничего вокруг. Он был по пояс гол, плисовые штаны чуть съехали, открыв крепкие, но сухие бедра… каждое движение тонких белых рук скупо и точно… Делал он все сосредоточенно, полностью отрешившись от окружающего. Конни … сама не ждала, что увиденное так потрясет ее. Подумаешь, моется мужчина, какая невидаль! Но именно эта картина поразила ее, сотрясла нечто в самой сокровенной ее глубине. Она увидела белые нежные ягодицы, полускрытые неуклюжими штанами, чуть очерченные ребра и позвонки; почуяла отрешенность и обособленность этого человека, полную обособленность, почуяла и содрогнулась. Ее просто ослепила чистая нагота человека, замкнувшего и свой одинокий дом и свою одинокую душу. Ошеломила ее и красота чистого существа. Нет, не плотская красота привлекла ее, даже не собственно красота тела — прекрасного сосуда, а тот теплый белый свет жизни, горевший в нем. Он-то и выделял очертания сосуда, до которого можно дотронуться», * — вдохновенно продекламировал Лан, щурясь от ярких утренних лучей, запутавшихся его длинных черных и пушистых, словно у майского жука, ресницах слегка выгоревших на кончиках. — Ну ничего себе! А ты ценитель! — присвистнул Самойлов, замедляя шаг. — Я когда тебя увидел тогда без одежды, ну в тот вечер, когда ты был не в меру эм… веселый, сразу эти строчки в голове всплыли, — робко опуская глаза и чуть краснея, выдохнул Лан. — Видел, значит? — Видел! — И понравилось? — спросил Вадим, останавливаясь и прижимая его к себе за талию. — Понравилось! — ответил с вызовом Лан и лизнул его вдоль линии скул, мягко касаясь губами. — Как ты там шептал вчера мне на ухо? Пра кого? — Рrends moi, — поправил его Аслан. — Ну да! А что это значит-то? Я ток понял, что что-то беспредельно возбуждающее, потому что выстанывал ты ну о-о-очень… — Более чем, — смутился тот. — Ты пытаешься меня задеть? — Вовсе нет! — возразил Вадим, убирая с его лица густую прядь темных волос. — Скромный ты наш читатель реалистов-модернистов, любитель завуалированной эротики! Так что это все-таки значит, а? — Ну, глагол «prendre» означает «взять», а «moi»… — А-а-а-а… О-о-о! — не дал ему закончить Самойлов, осененный внезапной догадкой. — Звучит о-очень будоражище! — он крутанулся на пятках, и взявшись за белый, почти невесомый зонтик растущего в превеликом множестве травянистого кустарника с мясистым бороздчатым стволом, плотоядно глядя на Лана из-под упавшей на лицо челки. — И все-то ты знаешь, а вот как называется это растение? — Ну, я не специалист в этом, — признался озадаченный Аслан, ожидавший совсем другого развития событий, — но, вроде, тмин обыкновенный, а так в детстве мы его «кашкой» называли. А что это ты вдруг решил заняться изучением зонтичных? — изобразив наигранное удивление, он искоса уставился веселыми карими глазами на упругий «холмик», хорошо вырисовывающийся в плавках Вадима и вот-вот грозящийся разорвать в мелкие клочья. — Я собираюсь заняться тобой! — зашептал Самойлов, чувствуя, как свело скулы, до того захотелось ему дотронуться до этого умничающего зазнайки и, не медля больше ни минуты, он опрокинул парнишку в высокую поросль еще нетронутой комбайнами части поля. — Тогда не тяни больше… — потребовал Лан, замотав головой из стороны в сторону, чувствуя, как сильно клокочет желание внутри юного смуглого тела, вдыхая его полной грудью, осязая кожей, каждой крохотной порой, впитывая губами, ощущая электричество на кончиках ресниц. Вадим довольно хмыкнул и сделал так, как его просили: приподнялся над юношей, опираясь на руки и начал зубами стягивать с него тесные плавки. Крайняя плоть разметавшегося на траве Аслана наполовину закрывала головку, а в ее разрезе виднелись капельки смазки. Яички были подтянуты к члену, который постоянно вздрагивал от прилива новой крови, напоминая о том, что его обладатель крайне возбужден. — Открой глаза! Посмотри на меня! Лан… — просил Самойлов, жадно слизывая волнующую соленость. В этот момент он не смог бы отказать Вадиму ни в чем. Очень хотелось отгородиться от всего, что могло помешать наслаждаться только друг другом: от солнца, от ветра от любовного скрежета кузнечиков и сосредоточиться на том, что происходило в мягкой колыбели примятой травы. Обнажившись, Вадим смочил палец в своем соке и дотронулся до маленького входа, нежного и мягкого словно чайная роза, требующего дерзких прикосновений. Лан ерзал и стонал, захлебываясь теплым утренним бризом, пока умелые пальцы дразнили и ласкали, легонько касаясь этого нежного цветка. Дыхание его сбилось, когда горячая плоть прижалась к потаенному местечку между ягодиц, настойчиво побуждая раскрыться ей навстречу. — Посмотри на меня, Лан! Это была последняя твоя ночь без забот, последнее лето детства… Теперь у тебя будут совсем другие воспоминания и желания, — пообещал пылающий страстью рокер, в три мощных толчка вошел в разгоряченное трепещущее тело и замер внутри. Глаза Лана широко распахнулись и стали почти черными, когда Вадим овладел им. — Двигайся, пожалуйста, двигайся… — умолял он, еще больше раздвигая ноги, обнимая его ступнями за поясницу, пытаясь прижать еще ближе — до боли в тазовых костях, сдавливая его член тугими мышцами у самого основания и сгорая от чувства наполненности. Расслабившись, Лан подобрался, высвобождая нетерпеливую плоть почти до самой головки и рывком вновь подался навстречу, насаживаясь полностью, до темных пятен перед глазами и помутнения рассудка. Вадим, застонав, сделал ответное движение, безжалостно нанося мощные удары бедрами и вонзаясь плотью до предела. Нежность была забыта, неторопливое соблазнение осталось позади. Это было не ласковое, размеренное занятие любовью, а первобытное, жадное слияние. Тело Аслана отвечало на каждое касание все новыми порывами, внутри у него все сжалось, дыхание сбилось от неотвратимо приближающегося, бурлящего словно кипяток в чайнике оргазма, и он, посмотрев в глаза человека, чувства к которому так неистово трепетали в его душе, чувства, которые никто из них не смел пока назвать любовью, выдохнул ему на ухо слегка прикусив мочку: — Я сейчас… — Да, я знаю, — голос Самойлова дрожал от напряжения, а тело не прекращало ритмичных движений, то погружаясь в него, то снова отступая. Одной рукой он быстро взял каменный, вытянутый далеко вверх высоким напряжением, переполненным любопытством, живым жаром и рвущимся наружу семенем пенис Лана и сжал его в своей ладони. Тот закричал от невыразимого ощущения поднимающейся внутри волны, неумолимо достигая пика, наслаждаясь каждым мигом, ощущая, как растет напряжение в каждом мускуле, чувствуя каждое прикосновение Вадима к своей коже. Наконец, ожидание закончилось. Его охватили сладкие судороги, и забрызгивая живот и грудь умелого любовника почти прозрачными брызгами спермы словно крупным бисером, трепещущий юноша, молча отдался разрядке, которая, казалось, длилась целую вечность. Вадиму хотелось взвыть в голос, пока он смотрел, на умопомрачительной красоты мальчика, лежащего на помятом, пахнущем всеми сладостями мира зеленом покрывале и сжимающегося в спазмах вокруг его члена. Он застыл, сдерживаясь невероятным усилием воли. Мышцы юноши чуть расслабились, и Вадим снова глубоко погрузился во влажную и горячую бездну. По телу Лана прошла дрожь, он открыл глаза и, остановив свой томный взгляд, в котором отражались грозовые облака, с влажных губ сорвалось всего одно слово: — Еще! Тот быстро выскользнул из него, не обращая внимания на восклицания и протесты. Но негодование скоро стихло, когда он перевернул его на живот и снова вошел в призывно сокращающуюся чуть красноватую дырочку. На этот раз он двигался медленнее, одновременно руками пробегая по шелковистому телу, поднимаясь от крестца до самых плеч, а потом снова проделывая этот же путь в обратном направлении. Вадим подался вперед, вжимаясь в твердые ягодицы и позвоночник, продолжая входить в него касаться покрывшегося испариной тела своим, потным и обжигающим. Лан застонал, закусив нижнюю губу, а потом слегка приподнялся, чтобы еще теснее прижаться к вожделенной плоти, требуя, поощряя, наслаждаясь и отдавая всего себя. Вадим просунул одну руку под вздрагивающее тело, лаская пенис и мягко поглаживая мошонку. Лан был весь скользкий от спермы, а его кожа блестела словно устланная россыпью утренней росы. Запах, заполняющий ноздри, был смесью их ароматов, терпко-сладкая влага, испаряющаяся с юных тел, переплетая молекулы, заполняла все внутри и оседала глубоко в легких, отпечатываясь в памяти легким дуновением ветра. Самойлов чуть выпрямился и перевел взгляд туда, где они соединялись воедино. Его член легко выскальзывал и снова погружался в совершенное тело. Ягодицы Аслана были идеальной формы, гладкие и круглые, а хорошо заметные ямочки на пояснице казались очень эротичными и возбуждающими. Он мягко накрыл их рукой, улыбнувшись, когда Лан весь подался назад, словно желая увеличить контакт, где только это было возможно. Вадим почувствовал, как Лан весь напрягся. На секунду показалось, что тот перестал дышать, а потом собственный мир разлетелся на мелкие кусочки. Каждый мускул охватили сладостные спазмы. Самойлов ощутил, как сдавливается его пенис, словно попал в живые тиски. С глухим стоном он пролил, во вздрагивающее тело юноши свое горячее семя. Перед глазами вдруг потемнело, сердце билось с бешенной скоростью, а все мысли утекли в узкую темную щелку на кончике его нежно-бордовой плоти. Когда волна наслаждения схлынула, он позволил измученным мышцам расслабиться и сделал движение, чтобы отстраниться, но его остановил стон Лана, сильно смахивающий на урчание: — Не шевелись, пожалуйста. Хотя бы пару минут… Я хочу запомнить… Вадим улыбнулся и вытянулся вдоль его спины, осторожно перенеся на Лана вес своего тела, и прошептал: — Я никуда не ухожу, просто до чертиков хочу тебя поцеловать.

***

Свежий, резкий ветер рябил поверхность широкой реки и плескал в поросший мелкими бирюзовыми цветами берег мягкими волнами, принося блаженную свежесть. Среди прокаленных солнцем остролистных камышей у самой воды висели прозрачно-золотые, словно нарисованные акварельными красками стрекозы, а высоко в небе прочертил туманный след самолет. Они, не сговариваясь, улеглись под тенистую прохладу огромного дерева, растущего неподалеку от водоема, и мечтательно уставились в блестящую синеву, сверкающую сквозь густую крону. Аслан со слегка выцветшими на солнце темными волосами и удивленными глазами приподнял голову с обнаженной груди усмиренного вулкана и залюбовался его растрепанными кудрями, зарозовевшими щеками, слегка тронутыми загаром, и блестящими глазами. Они оба были переполнены счастьем. Оно переливалось из Вадима в Лана и обратно. Оба боялись озвучить то, что происходило между ними, то глубокое чувство, что зарождалось в области грозящего выскочить сердца, опутывало, словно терновый куст, сковывая плечи и, в кровь разрезая лопатки, высвобождала огромные белые крылья. Наверное, если бы не страх и не повсеместное общественное порицание, они бы смогли смело признаться хотя бы себе, что влюблены. Страстно и неотвратимо. И это первое настоящее чувство вселяло безумное желание кричать о нем на весь мир и напрочь лишало рассудка. — На вкус как миндаль, — очерчивая кончиками тонких пальцев контур припухших от ласк и поцелуев пухлых губ Вадима, прошептал Лан, — а так едва уловимая горчинка, — он приблизился и едва коснулся их своими. — А ты для меня как неодимовый магнит**, — запустив ладонь в густую шевелюру Аслана, произнес Вадим, — как кислород с отрицательным зарядом притягиваешь к себе частицы водорода, у которого отобраны электроны, и поэтому он очень положительный. А атомы, столкнувшись, разлетаются в разные стороны, а затем снова устремляются друг к другу с непреодолимой силой. С физикой не поспоришь… — Какой магнит? — как кот, ластясь о его руку, спросил тот. — Неодимовый, — раздвигая пальцы и приподнимая ладошку, массируя затылок и наблюдая, как шея Лана покрывается мурашками, утвердительно кивнул Самойлов. — Чушь! Нет такого! — Аслан приподнял плечи и вздрогнул от удовольствия. — Его японцы с американцами изобрели. Вот недавно совсем. Он очень мощный. И свойств своих не теряет со временем, — он медленно спустился рукой по позвоночнику, заставляя гибкое тело выгнуться и податься навстречу, а языком раздвинул нежные губы, увлекая в глубокий поцелуй.

***

Они преодолели неспешные воды Истры, прошли сквозь вздыбленный до небосклона лес, по которому изредка пробегал ветерок, дробил и усиливал сверкание лучистого пара, колебавшегося над усыпанной хвоей землей. Вопреки опасениям Вадима лгать и изворачиваться не пришлось. Костер уже давно догорел, палатки, сделанные из плотного парусина, находились на тех же местах, куда их и поставили накануне, но обитателей лагеря видно не было. Самойлов развел огонь, поставил греться котелок с «замерзшим» чаем и, отправив Лана за хворостом, сам стал заниматься завтраком. — Ой, ребята вернулись! — радостно залепетала тоненьким голоском Майя, вышедшая в цветастом купальнике из «пены морской» словно Афродита. — А вода чудесная! — Доброе утро, Майюша! — довольно разулыбавшись, поприветствовал прелестницу Вадим, бесстыдно рассматривая красивое, пышущее молодостью тело девушки. — А где остальные? Тоже купаются? — Нет, я их не видела, — призналась мокрая Майя, выжимая свои слегка вьющиеся рыжие как пламя волосы. — «Есть у дива озеро с волшебной водой, а на берегу того озера волшебный яблоневый сад» — насупившись, буркнул вернувшийся Аслан, кинув сухие ветки к ногам сластолюбца и метнув в него, словно Копье Лонгина***, полный негодования взгляд. — Это откуда? — Вадим  вопросительно приподнял брови срезающий толстым слоем кожуру с картошки. — Тоже из Лоуренса? — усмехнулся он. — Нет, это сказка, — недовольно фыркнул Дудаев, — древняя тюркская, о любви и предательстве! — Какая, какая? Тю…? — знаток Вадим уже было вытянул губы трубочкой, но тут противно заскрипела молния на одной из палаток и из-под брезента появился сначала всклокоченный, словно выпавший из гнезда вороненок, Степа, а за ним неловко краснеющая, как сваренный на медленном огне рак, Тося. — О-ё-ё-ё-пти лапти! — воскликнул Вадим, уронив картофелину в золу и чуть не обрезав себе палец складным ножом. — Ну, это… с почином вас, ребята! — несколько секунд молодой человек озадаченно переводил взгляд со Степиного лица на Тосино и обратно, потом смущенно почесал затылок и предложил: — Давайте есть походный суп! — А какой суп? — уточнил Степан. — Гороховый рассольник! — пошутил Самойлов, но остроту никто не оценил, кроме нервно хихикнувшей круглолицей «рабы любви». — Да рыбный вроде. — Из какой рыбы? — зачем-то поинтересовался Степан, пытаясь отвлечь внимание окружающих от произошедшего с ним этой ночью захватывающе-эротического приключения. — Не знаю. Сейчас посмотрю, — Вадим пожал плечами. — Хм, а тут не написано. Просто суп рыбный с овощами. Зато белка двадцать граммов, жира восемь граммов, углеводов сорок восемь граммов, калорий триста шестьдесят. Будете? — Давай! Позавтракав, ребята решили пойти освежиться и развеять напряженную атмосферу недоговоренности и полутонов сдерживаемых эмоций. Накупавшись вдоволь, друзья выбрались на берег. Девушки, расстелив покрывала, легли загорать, а парни, раздобыв снасти, стоя по колено в воде, зеркально отражающей небо в изящных березках, наладились удить рыбу. Попадались в основном красноперки с высоким овальным телом. Реже — небольшие, покрытые мелкой чешуей с темными поперечными полосками окуни, угрожающе растопыривающие свои колючие плавники. Фортуна улыбалась всем, кроме Вадима. Тот злился и плевался, но все равно не мог подцепить на крючок никого, даже лягушку. — Не переживайте, Вадим Рудольфович, — отозвался закинувший неподалеку удочку Лан, осторожно вынимая закорючку с наживкой из пасти шипастого полосатика, — самый невезучий рыбак в мире отпраздновал четырнадцатилетие своего червя! Так что у Вас все впереди! — недавнее пускание слюны на полуголую Майю сильно задело чувства горячего Лана, и его собственнические инстинкты расцвели буйным цветом. — Слушай, а ты случайно не тот горе-ихтиолог, который открыл новый вид рыб? — стиснув зубы, кипящим голосом прорычал Вадим. — Рыба-падла — твое научное достижение? Не ловится и все тут… — при последних словах он особенно едко взглянул на трепыхающегося пресноводного хищника в точеных пальцах Аслана, как будто несчастный окушок был виноват в том, что попался не ему. Битый час Самойлов пытался заполучить «крупную рыбину», которая, как он утверждал, плавала на мелководье и резво срывалась с крючка в последний момент. И вот, наконец, удача повернулась к нему передом, и счастливый артист добыл здоровенную рыбёшку с массивной чуть-чуть приплюснутой сверху головой. — Ого! Да в ней килограмма два будет! Какой лоб широкий, чешуя достаточно крупная, а жаберные тычинки, наоборот, короткие и очень грубые, а лицо какое глупое! — констатировал Дудаев, пристально разглядывая невиданный доселе улов, колотящийся на песке. — Я думаю, что это гола́вль или головль, забыл, как правильно, — вслух размышлял он и вдруг замолчал, что-то упорно вспоминая. — Головень… — Ой, какая страшненькая! — отскочила в сторону и прижалась к Вадиму подбежавшая посмотреть диковинку Майя. — Я такую есть не буду! — решительно заявила она. — Сам ты головень! Каких два?! Тут целых четыре будет или пять! — расхохотался окрыленный успехом Вадим. — Не бойся, Маюша, я тебя в обиду не дам! Щас ка-а-а-к приготовим! — Д-а-а-а, — озадаченно протянул Степа, — самые большие вруны среди рыболовов — китобои! Пять кило, ага! — Позер! — с бесстрастным видом рассеяно бросил Лан, поглядывая на землю, небо, лес напротив и удаляющихся к лагерю ребят. — Лишь бы найти поводов для притворства и кривляния! Пообедав вкусной жареной рыбой неизвестной породы и перловой кашей из банки, комсомольцы засобирались в Москву. И так как расписание электричек никто не знал, Вадим предложил остановить попутку. Небольшая группа ребят пересекла пшеничное поле с работающим на нем трактором вкупе с механическим комбайном, и, уточнив у тружеников сельского хозяйства нужное направление, туристы вышли к широкой грунтовой дороге. День выдался жарким, и парни, откровенно страдая от духоты, сняли свои промокшие насквозь футболки. Большой сине-зеленый грузовик завода «МАЗ» бодро катил по проселку, поднимая столбы пыли. Девушки закашлялись, когда, вняв призыву голосующего Вадима, эта громадина с ревом остановилась у обочины, обдав их целой тучей мелких песчинок, круживших в воздухе и тут же осевших на незамысловатых прическах девиц. — Здра… — задорно улыбнувшись, Самойлов уже хотел поприветствовать водителя, но вдруг осекся, увидев перед собой невероятных размеров серо-розового в лиловых пятнах хряка весом, наверное, более двух центнеров. Его Величество с важным видом восседал на пассажирском сидении в лихо накинутой на правое ухо замусоленной кепке как у заправского водилы. Бросив в сторону студента надменный взгляд и пошевелив в открытое окно влажным пятаком, похожим на электрическую розетку, зверь начал издавать довольное хрюканье. — Ей, парень! Чего хотел-то?! — крикнул хриплый голос из кабины. — Мне стоять тут некогда! — А, да! — опомнился Вадим. — Приветствую! Подбросите до столицы?! — подбежав к водительской дверце, поинтересовался он. — Не вопрос! Запрыгивайте, ребятки! — приветливо закивал шофер. — Только в кузов! А то у меня там плодово-овощные арбузы, и порося я к ним посадить не могу, уж дюже их брат уважает бахчевые культуры! — Интересный у вас попутчик! — засмеявшись, подхватил Вадим, — хряк потряс его до глубины души. — Заметил?! — обрадовался свиновладелец и, засунув в пасть борову мякиш ржаного хлеба, добавил: — Это Аркаша, везу его на выставку в ВДНХ, производитель! За один раз дает пятьсот миллилитров семян! А тут, как назло, еще эти гарбузы в нагрузку дали, мётаный кот! Ну, живее, а то пока всех «дирижеров» объедешь… Угоститесь там достижением наших Мичуриных доморощенных, не хуже астраханских! Пропеченная солнцем дорога по-прежнему уходила вдаль, а позади выстроившихся живым щитом деревьев мелькали злаковые поля, но теперь большегруз мчался по асфальтированному широкополосному шоссе. С неба лилась изнуряющая теплынь, и сказочными каравеллами плыли пепельно-белые облака. — Все-таки очень приятно, что вокруг Москвы построена такая прекрасная автострада, — с удовольствием уплетая за обе щеки разрезанный полумесяцем сочный плод, отозвался Вадим. Они ели, пили и даже умывались этим чудом природы, которое нельзя было назвать ни ягодой, ни фруктом, ни овощем, ни креслом, ни табуреткой, хотя путешественники сидели на нем же. — Я вообще за то, чтобы каждый гражданин Советского Союза имел собственный автомобиль. В наш век автомобиль — то же самое, что в прошлом веке велосипед. — Точно! — согласился Степан. — Хорошо говоришь, складно! — он ел, говорил и хохотал одновременно, что было довольно забавно, но, как назло, севши очень неудачно, закрывал вспыльчивому как порох воздыхателю вид на Вадима. Заливаясь смехом, незадачливый эскулап откидывался назад или подавался чуть вперед. Тогда из-за него, как из-за тучи показывался Самойлов, освещая сердце Аслана своим неистовым сиянием. А в следующий миг прожорливый как краснодарская саранча студент возвращался в исходное положение. Наступало затмение. — А твое мнение, Лан? — пересев наконец так, чтобы все же видеть нахмурившегося парнишку, задал вопрос Самойлов. — А мне всe равно… — отмахнулся тот, вспоминая сцену из фильма, где какой-то ревнивый муж или отвергнутый поклонник хватал револьвер и шел на преступление. Он вдруг отвернулся и вперился взглядом в обочину дороги, бежавшую за ними следом, но никак не способную их нагнать. — Майя, а у тебя сестры-братья есть? — поинтересовался Вадим под монотонное завывание мотора. — Есть. Три брата. — Старше тебя, младше? — Старше. — А чем они занимаются? — Один в армии, другой на заводе работает, третий в таксомоторном парке. — Механик? — Неа. Шофер. — Шофер такси? Хорошие они у тебя? — Хорошие. Старший только выпивает немного. — Да… — Против пьянства есть только одно средство — автомобиль. Да-да. Если каждый гражданин будет иметь автомобиль, то никакого пьянства не будет, — вдруг решил поддержать разговор Дудаев, деликатно откашлявшись как молодой преподаватель перед лекцией. — Почему? — сделав серьезное лицо, осведомился Вадим. — Потому что в нетрезвом состоянии нельзя управлять машиной. Сам же говорил, что на Западе города задыхаются от переизбытка автомобилей, а в нашей стране им места достаточно, — пояснил Аслан, чувствуя, как сухой раскаленный ветер растрепал его обычно аккуратно причесанные волосы и несколько прядей прилипло к горячим вискам. — Хэх! Во дает, а! — заржал Степа, вытирая текущий по подбородку нектар. — Да тебе в секретари ЦК КПСС надо с такими идеями или в агенты К… ну это пожалуй нет, молод ты еще для такого. — «Не только первый пух ланит Да русы кудри молодые, Порой и старца строгий вид, Рубцы чела, власы седые В воображенье красоты Влагают страстные мечты…» — задумчиво прочитал Аслан, стараясь не замечать колких шуточек в свой адрес, но от напряжения уже был готов лопнуть как струна и хлестнуть по обидчикам. — Всe Пушкиным отговариваешься? — Самойлов незаметно оглядел раздетого по пояс ценителя поэзии, утомленного и грязного, пахнущего дорожной пылью и от этого еще более желанного. — Он, конечно, гений, но ведь не на все случаи жизни. — «…Бессонниц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет…» — не на зло, а вопреки протестам и недоверию продолжил декламировать молодой человек. — Ну кто так ещe мог сказать? Только Пушкин! — Может, вечером сходим куда-нибудь? — поинтересовался Степан у друзей, когда старый грузовик остановился. — Посмотрим, — неопределенно ответил Вадим, выпрыгнув на мостовую и поразившись забытому ощущению каменной твердости булыжника под ногами, с шумом втянул в легкие по-особенному пахнущие молекулы московского кислорода. Все вокруг было радостно: тополя и клены, дома и прохожие, автобусы, птицы, асфальт. Суетливые люди куда-то спешили, не замечая красоты вокруг все. Они были заняты всякой ерундой. Один он вершил Великое дело — Любил. Теперь он знал это наверняка.