sarcoma

ØØØ

Маттиас решил поехать к нему ближе к семи, чтобы быть уверенным, что он уже вышел на смену. Он сам не знал, что вообще будет говорить, когда увидит его, да и что он должен был сказать? Вчера Клеменс был совершенно не расположен к беседе. И Маттиас, правда, хотел бы знать, почему. Но зайдя в теплый, прокуренный зал, он не увидел его за барной стойкой. И вообще нигде не увидел. На всякий случай подошел к бармену — грозному бородачу — и спросил, когда начинается смена Клеменса Ханнигана, но тот лишь ответил, что сегодня он не работает. Открытие было неприятным. Почему-то Маттиас ощутил себя придурком, стоя вот так, посреди этого чертового места. Зачем он вообще пришел? Глупое, импульсивное решение. Он молча постоял, хмурясь, у бара, прежде чем заказать себе виски. Он не собирался особенно задерживаться, но в конечном счете просидел до одиннадцати, пропив при этом около десяти тысяч крон. И когда деньги кончились — по крайней мере вся его наличка — Маттиас все же решил пойти к дому тети с дядей и поговорить с Клеменсом лично. Разумеется, решение было, опять же, глупым. Он вообще не понимал, что его вело. Кроме того, он был пьян, и тетя Бринья это наверняка заметила бы, покажись он ей на глаза. И нет, его не шатало и он не собирался выворачивать желудок наизнанку кому-нибудь под ноги, но глаза у него блестели, а чувства очень обострились, хотя обычно алкоголь их, наоборот, притуплял. И поначалу он вообще не собирался создавать никакого конфликта. Маттиас доехал до знакомого дома на такси, потратив последние двести крон, и абсолютно ровно, без какого-либо заплетания, поинтересовался у сонной тети, вышедшей на звонок в дверь, дома ли Клеменс. Та, конечно же, мигом позвала Маттиаса внутрь, погреться, попить чаю, но он отказался. Дома Клеменса, разумеется, не было. Этого, в общем-то, и следовало ожидать. Тетя взволнованно поинтересовалась, все ли хорошо, и Маттиасу пришлось соврать, что да — прекрасно. Он изо всех сил изобразил сожаление и сделал вид, что уходит. Но, конечно, он никуда не собирался. Он решил подождать его поблизости. Просто поговорить — ничего больше. Никаких плохих намерений. Маттиас остановился на противоположной стороне маленькой улочки, прислонился к стволу дерева и закурил. Благодаря алкоголю, мерзнуть он начал лишь через час — хоть уже и стоял май, воздух оставался холодным, и его черное пальто, расстегнутое на все пуговицы, никакого тепла не сохраняло. И стоило бы уйти, наверное. Это был бы самый оптимальный вариант. Может, он не сделал бы все настолько хуже, если бы просто взял и ушел, но в тот момент что-то очень настойчиво удерживало его на месте. Он скурил целую пачку «Pall Mall», руки покраснели от холода, ровно как и нос, скулы и уши, но Маттиас продолжал ждать. Время перевалило за три ночи, когда Клеменс, наконец, показался в свете фонарей. Его сложно было не узнать, даже ночью, даже на расстоянии. Он был одет в черные узкие джинсы и берцы на высокой платформе. В косуху и свободную футболку с каким-то застиранным принтом. Со своими цыганскими тонкими серьгами-кольцами в ушах, поблескивающими в желтом свечении ламп, и узким ошейником на тонкой шее он выглядел очень вызывающе. Маттиас немилосердно выбросил наполовину пригубленную сигарету себе под ноги и широким шагом преодолел пустую узкую дорогу. Клеменс сразу заметил его. — Какого хуя ты тут забыл? — и, конечно, его приветливость не заставила себя ждать. Маттиас не успел поздороваться — Клеменс уверенно зашагал дальше, к крыльцу. — Нужно поговорить, — прорычал он, очень быстро, очень ярко злясь — вновь. Не было времени подумать об этом, но это было даже смешно: всего мгновение назад Маттиас любовался им из темноты, его белыми волосами и изящными серьгами, а теперь хотел сломать ему руку одним легким движением. Может, эти отношения в самом деле были чересчур токсичными. Может, он зря за них так хватался. Все же эта любовь была ужасающим, мучительным бременем. — Я не хочу с тобой говорить, — обрубил Клеменс и попытался его обойти, но Маттиас впился в его предплечье сильнее, чем стоило бы — может, это все виски — и дернул обратно. — Меня не ебет, хочешь ты или нет! — горячо гаркнул он. Щеки покраснели, зрачки почти сожрали серую радужку. Он вдруг припечатал. — Где ты был? Клеменс взглянул на него снизу вверх. — Не твое собачье дело, — выплюнул коротко и дернулся прочь, но не вышло. — Пусти, блять! — Я спрашиваю, где ты был? — ледяным, колючим голосом. Ответ был неприятным и чертовски очевидным. Под тонкой полоской черного аккуратного ошейника на белой шее даже в темноте хорошо виднелись красноватые засосы. Пальцы сжались крепче сами собой. Маттиас ощутил холод каждой своей костью. Его голос был пугающе низким, когда он спросил снова. — Где ты шлялся в три ночи, а? Я был в твоем сраном баре, у тебя сегодня не было смены. Где ты был? Клеменс сжал зубы. — Повторю: Это. Не твое. Блять. Собачье. Дело, — Он попытался толкнуть свободной рукой в плечо, но Маттиас почти не почувствовал этого тычка — во многом из-за проснувшейся, горьковатой ярости, глушащей вокруг все, что можно, во многом — из-за холода. Клеменс взглянул ему в глаза. — Ты опять бухой? Оглох? Отъебись от меня! И, конечно, у Маттиаса больше не было на него прав. Не было никакого основания так злиться. Так отчаянно и горько его ревновать, выспрашивать, где он был, выпытывать, с кем и что он делал. Это оказалось очень тяжело, очень больно понять, хотя бы заставить себя начать принимать один очевидный факт: Клеменс весьма легко забыл его. Абсолютно безболезненно все перечеркнул. Насколько его слезы были правдивы — хоть, блять, раз за все то время, что он их проливал у Маттиаса на глазах, когда тот вернулся? Насколько искренне он целовал его, трахался с ним? Стоил ли его чертов спектакль про любовь хоть ломанного гроша? Маттиас очень сильно хотел спросить это все у него так, прямо, в лицо, но каким бы хладнокровным, непоколебимым он ни был, ответа боялся, как последний трус. Даже когда ответ этот был проще, чем ABC: если для Маттиаса их разрыв был скорее заживо вырванными наружу ребрами, то для Клеменса Ханнигана — не более, чем извлечение надоедливой занозы из пальца. И это было так мучительно, что Маттиас даже не заметил, как врезал ему, сжимая изо всех сил челюсти, и почти не услышал звука громкой, болезненной пощечины в полной тишине улицы. Клеменс не упал только потому, что он все еще держал его за предплечье. А потом вдруг вырвался с упрямым рвением и пошел прочь, не проронив ни слова, не подняв глаз. Маттиас остался стоять посреди тротуара еще около десяти секунд, прежде чем ринуться следом, обогнать его почти у самого белого забора и остановить. — Прости, я не хотел, прости, — прошептал он, подняв руки в миролюбивом жесте. Тембр его сделался мягче. — Пожалуйста, давай поговорим. — Все, Маттиас, — очень глухо, очень низко сказал Клеменс дрогнувшим голосом и спрятал лицо. Опять он плакал. Да какого черта он так делал? Зачем он это все отыгрывал? Маттиас не успел ответить, не успел задать вопросы, как он крикнул надломленно. — Я сказал, все! Ни один из них не заметил тетю Бринью, выглядывающую из окошка прихожей. Сколько она уже за ними наблюдала? Клеменс ушел, за ним хлопнула белая низкая калитка. Он оказался на крыльце почти бегом, громыхнул дверью с той стороны, а Маттиас остался один посреди улицы. Он не до конца понимал, что произошло и как он умудрился опять все испортить. Он ведь совсем не этого хотел. Не хотел доводить его до слез, не хотел пугать его. Вмиг горечь разлилась даже на языке. И ярость отхлынула, как безжалостная волна, и оставила только сожаление и агонизирующую боль. Алкоголь испарился из крови — или ему так только почудилось. Он не ушел. Сел на бордюр, прямо на асфальт, и впервые за долгие-долгие годы ощутил щекотку слез в носу, неприятную влагу в глазах, слипшиеся длинные ресницы. Он не плакал так давно, что и сам позабыл, как это делается. Казалось, болело все, каждая его клеточка, и это его уже даже не пугало. Он не знал, почему. Почему Клеменс так его возненавидел. Почему он даже не хотел с ним говорить, видеть его? Почему все закончилось так плохо? Почему он, блять, разлюбил его? В тишине пустой ночи раздался скрип калитки. Сзади послышались шаги, но Маттиас не обернулся. — Вставай, — приказал Клеменс, остановившись рядом. Маттиас видел лишь его грубые берцы, размытые из-за влаги в глазах и виски в крови. На следующих словах голос Клеменса дрогнул, надломился. — Не сиди на асфальте, блять, на улице 3 градуса. Маттиас никак не отреагировал. Клеменс не уходил. Тогда Маттиас спросил, сам не до конца понимая, что говорит вслух: — Почему ты меня разлюбил? И как жалко он, должно быть, выглядел. Впервые в жизни. Так невозможно было то, что Клеменс с ним сделал. С человеком, который никогда не считал себя слабым, эмоциональным, сентиментальным. Как легко он крутил им. Как легко вил из него веревки, будто это и не стоило ничего. Маттиас почему-то очень отчетливо вспомнил ту ночь, когда они ссорились из-за его измены, и свои собственные слова, которые тогда Клеменсу сказал. «Ты только самоутверждаешься за мой счет» — вот, что он всегда и делал. Клеменс обожал, когда его любили. Когда его били из ревности до фиолетовых синяков, когда кусали до крови и трахали, перегнув через стол, без подготовки. Ему нравилась эта страсть, эта запретная, грязная связь, как в какой-нибудь порнухе — он ведь был без ума от нее, как чертов торчок. И, может, отчасти все это было только огромной, злобной, жесточайшей местью. За сраную Германию и его унижение, когда он пришел первым и первым же поцеловал. Маттиас уже не знал. Казалось, все это было очень давно. Клеменс вдруг всхлипнул. Он отвернул голову и зажмурился. И сказал очень тихо: — Думаешь, я смог бы? И впервые за долгое время было что-то очень, очень больное, сломанное в его голосе. Без злости и раздражения. Только глубокое, черное отчаяние. Маттиас нахмурился, поднял на него взгляд. Всего на секунду все его нутро озарила надежда, выбеленно-яркая, как взрыв сверхновой. Он потянул руку, но Клеменс отшатнулся. — Нет, — прохрипел он. Вытер глаза, размазывая черные тени и туш по скулам и вискам. — Я вызову тебе убер. Он достал смартфон из кармана куртки. Маттиас поднялся, но не стал подходить. — Клем, — позвал он. Клеменс посмотрел на него красными влажными глазами. — Три минуты, — сообщил тихо и ушел в дом. Больше он не вышел.

ØØØ

Спустя еще три дня позвонил Эйнар, весь на взводе. — Какого черта у вас произошло, Матти? — спросил он в лоб, без всякого приветствия. Маттиас был занят документацией из Франкфурта — впервые за долгое время — и поэтому не сразу понял. — Ты о чем? — ответил он устало, отпил холодный кофе с коньяком. — Что произошло у вас с Клемом? — и звучал Эйнар действительно взволнованно. — Почему он уходит из группы? Это была неожиданная новость. Или, может, как раз-таки самая ожидаемая. Как потом оказалось, Клеменс написал всем из группы в Фейсбуке, что больше не хочет выступать. Это был май 2017, и они только вошли во вкус. Клеменс ничего толком не объяснил — отшутился в привычной манере — и позднее, на общем собрании с Юносом, Маттиас даже не подал голоса, чтобы отговорить его или убедить подумать. Может, так было лучше для него. Для них обоих. Юнос рвал и метал, но, в общем, они обошлись без конфликтов. Маттиас сухо пообещал написать им речь для выступления на интервью. И было так странно наблюдать за тем, как все рушилось. Словно домик из спичечных коробков — стремительная цепная реакция. Теперь их двоих ничто больше не связывало. И они могли стать чужими людьми, как Клеменс и хотел. Никакой больше игры на публику, дразнящего эротизма и выверенных движений. Абсолютные незнакомцы, словно их и не было вовсе. Никогда. Спустя месяц все почти вошло в колею. Эйнар занялся своим вторым проектом, где он играл на басу и немного пел. Соль погрузилась в учебу и ежегодные экзамены, Аустрос уехала на все лето на курсы хореографии в Данию. Андреан предпочел устроиться в школу тренером по танцам для младших классов. Куда подался Клеменс, Маттиас не знал. Он не мог следить за ним в соцсетях, так что иногда лишь подчерпывал что-то из разговоров родителей — например, что Клеменс прикупил на скопленные деньги скромный домик в Хваммаре и съехал. Пару раз они пересекались на семейных праздниках — на дне рождения дяди Петера в июле или на семейном ужине у бабушки — но не обмолвились и двумя словами, даже не взглянули друг на друга. Сидели за одним столом, а ощущение было, как будто находились они минимум в двух параллельных вселенных. Тетя Бринья тактично не спрашивала ничего об их скандале тогда, у крыльца их дома, и Маттиас был ей признателен за это. Все в нем будто умерло, и он не знал, что с этим делать. Больше не было злости, не было гнева — лишь утомительное, холодное уныние. Как долгая-долгая локальная зима.

ØØØ

На самом деле, они пытались прекратить все это сотню раз. Во многом потому, что эти отношения, правда, не имели будущего — объективно никакого. Не в том понимании, в каком они оба хотели бы. Это была очень токсичная зависимость. Она отравляла их долгие годы, пожирала, как страшная, смертельная болезнь, как радиация в чертовой Припяти, убившая прокисшую почву на долгие столетия. Это чувство — яркое, невероятное, горячее чувство невыразимой, нездоровой, ядовитой привязанности и любви — было саркомой, и, может, именно поэтому им так и не удалось от него избавиться, что бы они ни делали. С онкологией была такая штука: даже если вырежешь очаг, зараза может просто перекинуться на другую ткань, расползтись по прилегающим органам — и выходит, что любая операция уже бессмысленна. Их недуг разнесся по всему организму, поселился в каждой клетке, и никакая химия, никакой скальпель им все равно не помогли бы. Им потребовалось время, чтобы понять это. Маттиас заметил свои проблемы с алкоголем только к сентябрю. Мама начала не на шутку волноваться, особенно когда заявилась к нему посреди выходных — он не отвечал на ее звонки и СМС около трех суток — и увидела полнейший бардак в его доме. И ведь это было так нетипично для него — потому что Маттиас всегда был чистоплотным. Вовремя мыл посуду, пылесосил ежедневно, протирал пыль каждые три дня, своевременно стирал одежду и менял постельное белье. А потом его жизнь в какой-то период просто замерзла, и он плыл по течению, как листок в речном потоке. Он уверил маму, что все с ним прекрасно и эти бутылки из-под алкоголя ничего не значат (всем иногда просто нужен отдых, верно?). Он очень долгое время не хотел принимать те разрушающие последствия, которые повлек за собой уход Клеменса из его жизни. — Матти, тебе нужно все мне рассказать, — умоляла мама, сидя за его круглым кухонным столом, пока Маттиас наливал ей чай. — Я же вижу, детка. Что-то происходит. Маттиас покачал головой. — Просто устал, — отрезал он холодно. Мама молчала какое-то время, прежде чем добила: — Это из-за Клема, да? И от его имени пересыхало во рту. Конечно. Всегда все было из-за него. Маттиас ядовито подумал, что Клеменс, наверное, лопнул бы от счастья, когда увидел, в какую задницу скатилась вся его жизнь после его ухода. Потом он снова попытался возненавидеть. Раз уж забыть не получалось, следовало обмануться. Разозлиться так, чтобы больше не сожалеть. И не заходить на его чертовы аккаунты в Инстаграме и Фейсбуке, проверяя, не реабилитировал ли Клеменс его. Получалось, Маттиас просто бродил по кругу. Как выбраться, он понятия не имел. Иногда он ему снился. То, как они гуляли в парке и на пляже, и выступали, а потом трахались — на кровати, на диване, на полу, в душе. Снились черные, желтеющие синяки на его спине. Ремень в собственных руках. Тот дурацкий черный ошейник. Порою казалось, это будет преследовать его всегда. В середине октября Маттиас выпивал у Павла в баре, и часы показывали уже второй час ночи, когда ему пришло уведомление из Инстаграма. Андреан добавил историю, и Маттиас, скучая, пока Павел обслуживал группу студентов, решил посмотреть. Может, все это была просто судьба, ведь он никогда не смотрел истории в Инстаграме (он вообще Инстаграм не любил). Какое-то божественное издевательство — хоть он и был атеистом с ног до головы. Или судьба. Ее ироничные, глупые, издевательские ниточки. В истории Андреана был клуб, много чужих потных тел, световое шоу, громкая музыка, нещадно бьющая в динамик, выпивка и Клеменс, танцующий в полутьме с каким-то парнем. Маттиас заметил его случайно, потому что в основном весь экран занимал Андреан и его коктейль. И, вероятно, все дело было в том, как давно Маттиас не видел Клеменса. Вот же смех: пока он сам сидел в сраном баре, напиваясь уже по привычке, пока его жизнь смешивалась с дерьмом в невероятных пропорциях, Клеменс в одних черных джинсах, берцах и ремешках на груди и шее танцевал в каком-то притоне, крутясь вокруг мужчин и женщин. Для него это вообще ничего не значило. Никогда ничего не значило. Маттиас попытался одернуть себя лишь в такси, когда ехал в чертов клуб, который Андреан указал в тэгах. Ему потребовалось мгновение, чтобы засомневаться, и еще одно, чтобы алкоголь и ревность взяли свое. Чтобы возмущение, злость и боль сделали свое дело. Обида. Разочарование. Что-то отчаянное, кислое на языке. Его впустили без проблем — документы он больше не забывал. Он нашел Андреана в первом зале, на одном из диванчиков в компании какого-то парня. Андреан флиртовал с ним, пока не заметил Маттиаса, и лицо его посерьезнело. — Ты чего тут делаешь? — спросил он, поднявшись. Маттиас не ответил. — Где он? — спросил прямо, без прелюдий. Ни к чему было изображать черт-те что — и так было ясно, зачем он пришел. Андреан прикусил губу. — Слушай, Матти… — помягче попытался он. — Я не думаю, что Клем хотел бы… — Андреан, — оборвал Маттиас очень резко и глухо. Даже сквозь гремящую музыку можно было расслышать сталь в его голосе. Андреан сжал губы. Маттиас видел сомнение в его глазах. Все-таки, может, Клеменс был прав, когда говорил, что Маттиас ему нравился. — Где? Тот вздохнул, словно не мог ему сопротивляться. — Он во втором зале, — сознался Андреан, — дальше, где шесты. Только… Маттиас его не дослушал, остаток фразы утонул в каком-то тягучем ремиксе. Он шел сквозь людей, словно плыл против течения. Он не знал, чего хочет. Он не знал, что сделает, когда увидит его. Оказалось так легко обнаружить его среди толпы. Клеменс был у барной стойки, опирался на нее голыми лопатками. Его тискал какой-то парень, с черной щетиной и в клетчатой рубашке. Он что-то кричал Клеменсу в ухо, наклонившись, и в это время игрался пальцами с ремешками на его груди и ребрах. И Маттиас пошел к ним скорее на автопилоте. Цепная реакция была запущена очень давно и, может, тот вечер стал лишь ее результатом. Огромным, разрушающим взрывом. Даже «Малыш»* позавидовал бы такому. Он подошел быстро, уверенно оттеснил парня рукой. Тот был с него ростом, но в плечах поплотнее, да и в весе явно выигрывал. Уставился на Маттиаса возмущенно. — Э, парень, какого хрена? Клеменс тут же стер с лица зазывающую улыбку. — Блять, — сказал он, — какого черта тебе здесь надо? Ты что, следишь за мной? С катушек слетел? Этот вопрос был уже как родной. Маттиас разозлился только сильнее. — Собирайся, я отвезу тебя домой, — приказал прямо, без всякого вступления. Незнакомый парень отступать не спешил. — Это что, твой бойфренд? — спросил он недовольно. Клеменс ответил с издевкой: — Он-то? Нет, конечно, — и даже не отвел взгляда от глаз Маттиаса, когда говорил — это было как дежа вю, — просто кузен. Включил старшего братца. Мамочке еще нажалуйся. Но глупо с его стороны было думать, что Маттиас возьмет — и отступит. — Черт, прости, старик, — вполне дружелюбно прокричал сквозь музыку парень, не убирая руку с поясницы Клеменса. — Я понимаю, у самого младшие есть. Маттиас не взглянул на него, смотря Клеменсу в лицо. Густо подведенные глаза, красная помада на губах, белые линзы. Выглядел он адски развратно — и очень красиво. — Я сказал, собирайся, — ледяным голосом велел Маттиас. — Я сейчас вызову такси. — Пошел нахуй, — с расстановкой ответил Клеменс. Парень его поддержал: — Ты не переживай, — ухмыльнулся абсолютно красноречиво, — уж я за ним пригляжу. И ему не стоило улыбаться так однозначно. Не стоило выглядеть так расслабленно. Клеменсу не стоило уводить его в сторону толпы, не стоило целовать его, пачкать его губы дурацкой красной помадой. Маттиас никогда не был идиотом. Он не впадал в пьяный бред, не занимался всякой чертовщиной в клубах после пяти шотов крепкого пойла и не распускал руки. Мало что на всем белом свете могло по-настоящему вывести его из себя, зачастую он держал лицо очень даже профессионально. Но в ту секунду он наконец-то ощутил ее — всепоглощающую, неконтролируемую ненависть. Которой ему так отчаянно, так сильно не хватало долгие месяцы. Как тогда, когда он познакомился с Андреаном. Когда смотрел на него — и очень хотел полоснуть по его смуглой шее, прямо под четко выделяющимся кадыком, столовым ножом. Он спокойно кивнул бармену. Тот плеснул ему в рюмку сто пятьдесят грамм коньяка. Маттиас выпил залпом, не морщась, прежде чем развернуться и резко, безжалостно сбить парня с ног — они отошли недалеко. Клеменс успел отскочить, когда Маттиас повалил его компаньона на грязный, истоптанный пол клуба, придавил собою и, не дав опомниться, начал бить кулаком прямо в лицо. Силы были не равны — однозначно, но Маттиасу повезло, потому что сработал эффект неожиданности. Люди, заметившие их, расступились вокруг, взяв их в кольцо, и охали сквозь громкую музыку. Маттиас их не видел. Душная, красная ярость застелила все вокруг — и он просто бил, как уже бил однажды Клеменса ремнем по белой, голой спине. Он никогда не дрался, так что и опыта не было — но его вел какой-то инстинкт. Кровь брызнула на лицо, костяшки сбились, парень попытался ответить, ударил лбом, но лишь рассек ему губу и чуть попал по носу. Кости остались целы, но из правой ноздри пробежала красная капля вниз, к сжатым губам. Его оттащил Андреан. Казалось, прошла вечность, прежде чем тот потянул его назад, поставил на ноги, обнял крепко со спины, удерживая на месте. — Маттиас! Маттиас, все! — кричал он на ухо, и его голос словно пробивался через вакуум. Клеменс сел рядом с парнем, но того уже и так поднимали другие посетители. Лицо у парня было залито алым. — Блять! Он сломал мне нос! — и Маттиас скорее прочитал этот вопль по губам, чем услышал. Потом Андреан выволок его на воздух. Руки дрожали, костяшки кровили. Он не замечал, бездумно стер кровь из-под носа правой рукой. — Пиздец, — выпалил Андреан. — Маттиас, господи, какого хера ты делаешь? Да что, блять, с тобой такое? Маттиас его не слышал. Он смотрел на вход в клуб. Он знал, что Клеменс придет — он ведь не мог не прийти — и не прогадал. Тот налетел как ураган, маленькое торнадо, и сразу же тараном врезался в грудь. — Ты совсем ебанулся?! С катушек слетел?! Какого черта ты творишь, Маттиас?! Ты сломал ему нос! — и его крик заглушил все вокруг. Каждое свое слово он сопровождал толчками в его плечи. Маттиас вдруг отмер. — Я? Это ты, блять! Это ты какого черта творишь? — он подошел ближе, навис над ним, но Клеменс не отступил. Он повысил голос впервые за долгое время. — Меня от тебя тошнит! Ведешь себя, как грязная, поганая, дешевая блядь! Он едва успел закончить — Клеменс одарил его удивительной силы ударом. Впервые в жизни. Маттиас отчетливо ощутил, как тяжелые кольца на его пальцах содрали кожу на скуле. Он повернулся с яростным намерением ударить в ответ, но не смог. Клеменс посмотрел ему прямо в глаза, и что-то было в самых его зрачках, за линзами. Он развернулся, широким шагом пошел прочь, но Маттиас не пустил. Схватил его за запястье, развернул и сразу же поцеловал. Очень грубо, зато отчаянно. Сжал руками его лицо, прижал так, что заныли зубы и взвыла болью разбитая губа. Клеменс вырвался резко, толкнул сильнее. — Нет, Маттиас, — прохрипел он очень горько, вытирая его кровь со своих губ. Развернулся и ушел, скрылся за дверьми клуба. Маттиас остался стоять посреди темной улицы. На глазах охранника клуба, видавшего такое, наверное, чуть ли не каждый день, и замершего Андреана, стоящего в десяти шагах слева. Его окутали тишина и густое отчаяние. Ненависть растаяла в воздухе, словно ее и не было никогда. — Матти, — позвал наконец Андреан, медленно подошел сбоку, положил изящную тонкую ладонь ему на плечо очень аккуратно, словно Маттиас мог откусить ему руку. — Слушай, давай я тебя до дома довезу, ладно? Маттиас молча качнул головой. — Да, — прохрипел он. — Да, спасибо. Андреан быстро поймал такси. Они ехали в тишине, сидя на заднем сидении. Маттиас бездумно смотрел на свои разбитые, саднившие костяшки правой руки, и в голове было так пусто, что становилось жутко. Он вдруг подумал о том, что Андреан увидел их сцену и, выходит, теперь все знал. По крайней мере, об их нездоровых отношениях. Маттиас прочистил горло. — Слушай. По поводу… Но он не успел договорить: — Все нормально. Я никому не расскажу, — поддержал его Андреан. Он на самом деле был хорошим парнем. Маттиас это отлично понимал, он уважал его как профессионала и коллегу, даже несмотря на смутную, неприятную ревность и порождающуюся ею злость. Сейчас он был признателен ему как никогда. — Теперь хотя бы понятно, почему я тебе так не понравился. Ну, когда мы только познакомились. Он улыбнулся, и Маттиас изобразил что-то наподобие усмешки в ответ. __________ * — «Малыш» — имя атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму в 1945 году в ходе ВМВ.

ØØØ

А потом его просто как будто не стало — и все. Никаких больше злости, агрессии, гнева. Никакой ненависти или жалости, или обиды. Сложно было осознать, каким живым его делали их с Клеменсом отношения, и каким бесчувственным, холодным он стал, когда лишился их. Он стал работать за троих. Выкинул все бутылки из квартиры, вылизал ее вдоль и поперек, даже поменял занавески на окнах в кухне — не то чтобы это было необходимо, но казалось правильным. Он чувствовал себя перегоревшей спичкой. Ему больше не хотелось ни писать тексты, ни продолжать начатую год назад пьесу, ни читать, ни смотреть телевизор. После случая в клубе он ожидал, что его заберут в департамент полиции, и парень, которого он избил, напишет заявление, но ничего из этого почему-то не случилось. И единственным напоминанием о самом странном и сумасшедшем поступке, на который его толкнула его собственная ярость, остались разбитые костяшки и ссадины на губе — от лба парня, и скуле — от колец Клеменса. В полнейшей тишине и пустоте прошло около двух недель. Маттиас заглядывал теперь к Павлу из простых дружеских побуждений — они даже контактами обменялись — и пил исключительно по бокалу пива или сидра, прежде чем уйти домой в восемь вечера. Вот-вот должен был наступить ноябрь, на горизонте маячил мамин день рождения. Внезапно перед Маттиасом встали довольно неприятные вопросы. Он не знал, что делать дальше в жизни. Кем быть, чем заняться? Теперь в родном городе его совсем ничто не держало, да и он не был уверен, что хочет остаться. Вряд ли он смог бы все забыть, если бы продолжил натыкаться повсюду на места, очень щедро пропитанные воспоминаниями. Так что он начал довольно серьезно рассматривать перспективу переезда в другую страну. Пока что наиболее интригующими вариантами выступали Норвегия и Гренландия — то, что нравилось ему самому — но из Германии пришло приглашение на работу от одной крупной фирмы, с документацией которой Маттиас активно работал последние полтора года, так что, наверное, ему стоило вернуться в Берлин. По крайней мере он знал язык и ехал туда не наугад, а с целью. Ему предоставили бы жилье, должность переводчика и достаточно хорошую для холостяка зарплату. Поэтому Маттиас ответил на письмо довольно быстро, попросил небольшой отсрочки — чтобы сообщить обо всем семье как раз на празднике — и получил одобрение на начало подготовки к переезду. И это решение не казалось ему неправильным. Может, оно и не было выходом — снова взять и сбежать, будто только это Маттиас и умел, — но ведь больше Клеменс не стал бы по нему скучать. Никогда не стал бы. Так какая разница? Мамин день рождения выпал очень удобно на пятницу, в первой неделе ноября. Она решила праздновать дома, в целях экономии и удобства. Гостей было больше двадцати человек, так что Маттиас, все еще чувствуя себя виноватым перед ней за свои выходки, вызвался помочь с подготовкой дома. Он пришел ближе к четырем, кутаясь в черную куртку. Мама встретила его в прихожей, обняла и поцеловала в щеку. Отпрянув, охнула. — Господи, Матти! — воскликнула она, прижав руку ко рту. — Что с твоим лицом? Ты… ты что, дрался? Маттиас некстати вспомнил все еще не сошедшую рану на нижней губе и ссадины на скуле и изобразил виноватую улыбку. — Все нормально, мам, — соврал он. — Ничего серьезного. — Но ты никогда не дрался! — не отступала мама. На ней, поверх привычного домашнего платья, был аккуратный фартук. — Я не дрался, мам, честно, — с непроницаемым лицом заверил ее Маттиас. — Это недоразумение. Упал с дивана, когда уснул. Чем мне помочь? Какой же бред. Стоило перевести тему как можно быстрее, хоть он и знал, что надолго это маму не отвлечет. Она вздохнула, все еще глядя строго. — Иди на кухню. Спросишь, что нужно сделать, я пока что закончу с сервизом. Маттиас кивнул, сбросил ботинки и пошел в кухню. По дороге он гадал, кому будет помогать. Может, тетя Бринья пришла, а, может, бабушка. Папа был в департаменте минимум до шести вечера. На кухне был Клеменс. Он сидел за столом, в растянутой, огромной серой футболке, оставшейся от Маттиаса после его переезда, и скучающе чистил картофель. Без макияжа он казался таким юным, словно еще не разменял и двадцати. Кольца его были аккуратно сложены горсткой на краю стола, серьги ловили блики от белого дневного света и включенной люстры. И, увидев его, Маттиас на какие-то доли секунды захотел развернуться и уйти. Наврать что-нибудь маме, сделать вид, что срочно вызвали по работе, а потом вернуться часам к семи, чтобы попасть уже на само торжество, с гостями и шампанским. Маттиас не думал, что Клеменс придет помогать маме с готовкой. Да он даже сомневался, что Клеменс вообще придет. И Маттиас, правда, не хотел его нервировать. Злить или раздражать. Особенно после всего того, что сам успел натворить. Не хотел видеть его недовольство. И вместе с тем что-то очень теплое обволокло каждый его орган, и он подумал о том, как скучал по нему — и скучает. Маттиас не успел принять никакого решения. Клеменс поднял на него взгляд, в котором вдруг не оказалось гнева. — О, — подал он почему-то очень усталый голос. — Привет. Маттиас прочистил горло, вернул лицу прежнюю, привычную отстраненность. — Привет, — сказал он. Прошел дальше, сел на стул напротив, закатал рукава красного свитера крупной вязки. — Чем мне помочь? Клеменс кивнул на блюдо с картофелем. — Один я буду до завтра чистить, — вяло усмехнулся он. Маттиас кивнул, взял в руки овощечистку и пришел на помощь. Сидели они в полнейшей тишине, такой, что было слышно, как в гостиной мама чистит столовое серебро, смотрит TLC и принимает телефонные звонки с поздравлениями. — Как Эйнар? — вдруг спросил Клеменс. Маттиас взглянул на него, не до конца веря, что тот правда с ним заговорил. — Все хорошо, — ответил коротко. — Сейчас поехал в Данию. Со свой группой. Там фестиваль. Ты с ним общаешься? — Да, — пожал плечами Клеменс. — Мы созваниваемся и списываемся. Но последнюю неделю как-то не контачили. Маттиас кивнул. Он не знал, должен ли продолжать разговор. Было ли это приглашением к беседе, или Клеменс просто спросил что-то из вежливости? — Как твоя работа? — все же поинтересовался Маттиас, не отрывая взгляда от своих рук. — И я слышал, ты переехал. — Ага, все путем, — махнул рукой Клеменс. — Решил слезть с шеи родителей. Он внезапно усмехнулся, и Маттиас еще больше запутался. Было очевидно, что Клеменс делал вид, будто они дальние знакомые, и никаких скандалов между ними никогда не было. Обычные родственники, раз в год встречающиеся на каком-нибудь семейном празднике. Они замолчали, не успев больше ничего друг другу сказать — пришла мама с чересчур очевидно наигранным энтузиазмом работать. Видимо, она надеялась помирить их — потому и собрала на кухне вдвоем — но вряд ли ее план сработал бы. Они больше не были детьми. И после всего произошедшего мириться было очень сложно. Мама командовала ими почти весь вечер — что нарезать, что почистить, когда вынести мусор, в каких пропорциях смешать соус. Так что выходило, что Маттиас с Клеменсом почти не взаимодействовали напрямую — либо по делу, либо через маму. Это было и хорошо и плохо одновременно. Когда пришли гости — в основном семейные пары за сорок, лишь некоторые с детьми до пятнадцати лет — они могли и вовсе больше не контактировать. Клеменс переоделся в свою черную рубашку с принтом роз и принялся очаровывать всех вокруг своей обаятельной улыбкой, тонкими кольцами-серьгами и соблазнительным колечком пирсинга в нижней губе. Маттиас вынужден был общаться с мамиными подругами и коллегами, очень живо интересующимися его жизнью, карьерой и музыкальным опытом. Маттиас не особо их винил — все же эти женщины знали его и Клеменса еще совсем детьми, поэтому вполне ожидаемо было слышать их восхищенные вздохи наподобие «Какими красивыми молодыми людьми вы оба стали!» — все-таки это было очень типично для подруг каждой мамы на свете. С приходом Ханниганов все стало еще живее — тетя Бринья тут же взяла под контроль весь стол, открыла шампанское и сказала тост. Маттиас стойко, без единого намека на усталость, выдержал ровно два часа, сидел за столом на своем месте, не прячась на диване у телевизора, где скучковались четверо подростков, почему-то стесняющихся к нему подойти, участвовал в разговоре и изредка отходил на кухню, чтобы принести новое блюдо или помочь кому-нибудь со столовыми приборами. Он терпеливо подождал, пока беседа свернет в нужное русло, прежде чем сообщить о своем намерении уехать в Германию. — Это… здорово, — оценила явно расстроенная мама. — То есть… Я рада, милый. — Очень интересно! — воодушевилась тетя Бринья, отпивая вино из бокала. — И что ты будешь там делать? — Все, что обычно делают переводчики, — вежливо улыбнулся Маттиас. — Работать с документами, ездить на встречи. Скука смертная. Дядя Петер похлопал его по плечу. — Да после ваших выступлений все на свете будет скукой смертной, — захохотал он. — Добро пожаловать в клуб офисных планктонов! Гости принялись обсуждать его перспективы. Маттиас приготовился отвечать на разного рода вопросы, как вдруг Клеменс спросил: — Так ты уезжаешь? Его голос был очень ровным. Маттиас взглянул ему в лицо. Он сидел напротив, чуть сбоку, и его глаза были абсолютно бесстрастными. Маттиас кивнул: — Да. Скорее всего, — сам не зная, почему Клеменс вообще спросил. Разве ему было не плевать? Разве они не стали друг другу совершенно чужими людьми? Он пояснил сухо. — Через две недели поеду в Берлин, устроюсь официально. Потом вернусь ненадолго, чтобы все перевезти. Клеменс ничего не ответил и не задал больше ни единого вопроса. Маттиаса тут же заговорила мамина коллега, очень приятная женщина, и спросила о его учебе в Германии, потому что хотела бы отправить свою дочь туда через пару лет. Еще через полчаса Маттиас поднялся. Мама вопросительно на него взглянула, и он сообщил: — Пойду выйду, тут жарковато. Мама осуждающе нахмурилась. — Милый, курить — вредно, особенно для музыкантов, — пожурила она. Маттиас усмехнулся. — Я больше не музыкант, — парировал он и ушел. В прихожей достал из куртки пачку простых «L&M» и вышел на крыльцо. На улице уже стемнело, изо рта вперемешку с дымом шел пар. Маттиас подумал о том, чтобы поехать вскоре домой. Оживленные беседы с таким количеством людей очень его утомили. Дверь скрипнула. Клеменс вышел вслед за ним, встал напротив, прислонившись к перилам крыльца поясницей. Он ничего не сказал, и сам Маттиас не знал, что это все значит, и стоит ли ему спросить. — Тетя Льйорт сегодня в ударе, — вдруг подал он голос, смотря себе под ноги. — Думал, у меня взорвется башка, пока я упомню имена всех ее собак. Маттиас выпустил дым изо рта. — Она разводит шпицев, да? — спросил он тихо. Клеменс кивнул. — Ага. Я насчитал на фотках семь штук. Он криво усмехнулся. Маттиас не знал, что должен сделать. Все это выглядело так странно — впервые за долгие месяцы между ними не было никакой ненависти и злости. Никакой опасной, токсичной страсти. Они просто стояли друг напротив друга и разговаривали, как давние знакомые. И от этого очень ныло под ребрами, очень горчило на языке. Неужели так легко было притвориться, что их никогда ничего не связывало? Да, Маттиас больше не караулил его у дома, не ходил в его бар, не следил за ним по клубам — но он все еще скучал. Очень болезненно. Он почему-то сказал, когда тишина затянулась: — Ты извини меня. За тот раз. — Маттиас выкинул в урну окурок, но почти сразу достал из пачки еще сигарету. — Я не должен был. Я был пьян и… Зол. Прости. Клеменс махнул рукой. — Забей, — отозвался он все тем же усталым голосом. — Я уговорил чувака не заявлять копам. Хотя орал он, как ребенок. Маттиас сжал губы. — Может, ты дал бы мне его номер? — предложил он. — Я бы извинился. Клеменс поднял наконец взгляд, но всего на пару мгновений, и сказал со смешком: — Шутишь? Я сейчас даже имени его не вспомню, а ты номер просишь. Маттиас хмыкнул. Наверное, у Клеменса таких парней было каждый день не по одной штуке, может даже одновременно. От этих мыслей он поморщился, но комментировать не стал. Теперь эта часть его жизни Маттиаса не касалась. Они продолжили стоять в полном молчании. Клеменс был напряжен, как струна, и впивался пальцами в рукава черной косухи, которую накинул на плечи, а Маттиас никак не мог понять, зачем он, черт возьми, вообще вышел вслед за ним. К чему это было? Перекинуться парой фраз? Он даже не курил, стоял напротив молча и о чем-то очень напряженно думал. Маттиас почти прикончил вторую сигарету и собирался было уйти в дом, как Клеменс вдруг сказал, и голос его был поломанным, как тогда, когда Маттиас выловил его у крыльца его дома в три ночи: — Я так скучаю по тебе. Блять. Так скучаю. Это признание выбило из них обоих весь дух. Клеменс вдруг словно сдулся, его плечи поникли. Смотрел он куда-то вправо, на чужое крыльцо — такой уставший и бледный. Маттиас почти подавился дымом. Он не успел ничего сказать: Клеменс оттолкнулся от перил и прижался к нему, и это было так неожиданно, что Маттиас даже не сразу поверил, что он не шутит. Клеменс уткнулся носом в его ключицу, обхватил руками, сцепил пальцы за его спиной. Маттиас стоял, как истукан. Ему потребовалось около десяти секунд, чтобы обнять его в ответ. — Я тоже, — сознался он. — Я тоже скучаю. И это было так странно. Когда все наконец начало становиться понятно — Клеменс его ненавидит, Маттиас его любит, они никогда больше не будут близки, конец истории — вдруг раз — и опять все наперекосяк. Все же Маттиас совсем его не понимал. Вряд ли он когда-нибудь вообще разбирался в нем. Клеменс потерся щекой о плотную ткань его свитера. Они молчали минут семь, не меньше. Подул сильный ветер. Сигарета давно дотлела. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Клеменс с горькой усмешкой, какая обычно бывает у проигравших. — И это какой-то пиздец. Как будто это никогда не уйдет. Что бы я ни делал. Как бы ни старался — все в молоко. Маттиас с опаской провел ладонью по его лопаткам, погладил по спине. Эти слова всполошили в нем что-то, что-то яркое и острое, и он нахмурился и сжал челюсти до боли. Что делать, он ума не мог приложить. Они оба чертовски устали. — Поехали ко мне? — предложил Маттиас раньше, чем обдумал. Клеменс не ответил. — Я имею в виду… Я купил ту игру. Помнишь, о которой ты говорил. Про агентов ЦРУ. С Эллен Пейдж.* И Уилльямом Дефо. Клеменс молчал долго. Маттиас успел пожалеть о своем предложении, потому что, может, Клеменс и не хотел. Не хотел возвращаться. Не хотел пытаться. Потом Клеменс вдруг хихикнул. — Умеешь ты завлекать парней к себе в дом, — устало поддразнил он и, подняв голову, улыбнулся, и эта его улыбка так была похожа на ту, на какую он не скупился прежде, что Маттиас совершенно невольно залюбовался им. Казалось, в последний раз невообразимо давно они стояли вот так, вместе. Как будто не полгода назад, а минимум в другой жизни. Маттиас подумал о том, что их хватило на жалких семь месяцев. Не рекорд, конечно. Но, с другой стороны, большое достижение — ведь теперь они не были разделены настоящим океаном и парой тысяч километров, а всего-то — попыткой. Так сильно старались, особенно Клеменс. И все равно проиграли. До смешного предсказуемый финал. Они остались еще ненадолго на празднике, прежде чем уехали на такси. Так непривычно было вновь видеть Клеменса в локации собственной квартиры. Как он кидает куртку на спинку стула, заваливается на диван в гостиной и просит чего-нибудь переодеться. Маттиас выделил ему свою футболку и черные спортивки. Клеменс снял серьги и кольца, делаясь совсем по-домашнему уютным. С недавних пор плазма и приставка переехали в гостиную, так что они оба расположились там, сели рядом, но так, чтобы не соприкасаться бедрами, и Маттиас передал Клеменсу геймпад. Открыл пиво, поставил на маленький кофейный столик две банки. И это было странно. Невероятно, будто глаза подводят. То, что они снова просто сидят вместе, на одном диване, пьют пиво и играют в приставку. Будто не было никакого расставания. Никаких ссор, злых слов, ударов, претензий, слез. Ничего не было. Приблизительно за пару минут до того, как они поцеловались, Маттиас подумал, что этот поцелуй неминуем. Он испытал дежа вю, нависая над ним. Вспомнил, как не смог даже попытаться сопротивляться ему, когда только вернулся из Германии. Жажда, дремавшая месяцами, проснулась очень быстро — вновь — и осушила его всего. Это было так закономерно, так понятно, так очевидно. Впервые за долгое время не оставалось никаких вопросов. Маттиас взял его прямо на диване, даже не раздеваясь толком, без смазки и резинки — лишь сплюнул на руку. Потом они покурили на кухне в полной тишине и трахнулись еще раз в спальне, отыскав полупустую бутылку старого лубриканта и пачку резинок. Маттиас сжимал его тонкое белое горло правой рукой с разбитыми костяшками, когда возвышался над ним, как победитель, меж его разведенных бедер, широко оглаживал левой ладонью закинутую себе на талию ногу — от округлого бедра до острого колена. Клеменс стонал так ярко и громко, и искренне, что Маттиас хотел его еще сильнее — а ведь они и без того находились в процессе. Потом Клеменс оседлал его, выгибался, сидя сверху, и Маттиас садился на кровати, чтобы укусить и вылизать его шею и ключицы, и плечи. __________ * — имеется в виду «Beyond: Two Souls»

ØØØ

Наутро Маттиас проснулся позднее. Сходил в душ, бросил испачканное постельное белье в стирку. На часах было пять утра, но он знал, что Клеменс на кухне. Тот сидел за столом в футболке и спортивках, с сырыми волосами — видимо, успел помыться — и курил. Хлопья пепла падали в банку из-под вчерашнего «Гиннеса». Лицо его было непривычно серым и серьезным. Маттиас стоял в дверном проеме, сунув руки в карманы штанов. — Что теперь? — спросил Клеменс, не взглянув на него. Маттиас дернул плечами. Что теперь? Они ходили по кругу. Возвращались к истокам каждый раз. Что он мог предложить? Только это. Всегда мог — только себя. Но сколько бы он ни пытался, всякий раз ему казалось, что его любви Клеменсу недостаточно. Недостаточно его всего к своим ногам — со всеми потрохами. — Не знаю, — признался Маттиас и сел за стол, напротив. Клеменс устало потер пальцами переносицу. — Я так не могу, — сказал он, затянувшись. — Что нас ждет, а, Матти? Всю жизнь по углам прятаться? Каждой тени ссаться? Я… — он замолк, покачал головой. Вдруг посмотрел прямо в глаза. — Я люблю тебя. Не знаю, смогу ли разлюбить. Я пытался и пытаюсь много раз на протяжении сраных десяти считай лет — и все равно нихрена. Все равно люблю. — Он усмехнулся горьковато. — Но и так я тоже не могу больше. Не хочу. Прости. — Как — так? — спросил потяжелевшим голосом Маттиас. — Разве нам не было хорошо? Разве, блять, нам не было хорошо вместе? — Было! — отозвался Клеменс. И отчаяние в его голосе почти физически больно полоснуло по сердцу. — Но дальше-то что?! Господи, Матти, я же видел, как оно тебя, блять, тяготило. С группой, со всей этой концепцией, ты чуть с катушек не съехал! Вспомни, что было в тот день, когда мы расстались, а? Ты наорал на меня, потому что я, блять, коснулся тебя не по сценарию! Хотя никому на свете в голову бы не пришло, что мы трахаемся! — Он бросил окурок в банку. Его глаза заслезились. — Блять, а что потом будет? Что будем говорить родителям? Заведем фейковых жен? Детей? Маттиас сжал губы. Он понятия не имел, что ответить. Перед глазами очень четко пронеслись полгода порознь — ужасное, мучительное время. Он не хотел этого снова. Не хотел встречаться с ним раз в месяц, трахаться, выпускать пар, чтобы выдержки хватило еще на месяц, и разбегаться. Не хотел жить от субботы до субботы, врать маме, почему у него никого нет, почему они с Клеменсом больше не общаются, почему, почему, почему. Это выматывало. Так сильно, что он едва мог держать спину прямо, даже просто подумав об этом. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — наконец сказал он. Голос сипел после сна. Клеменс всхлипнул и отвернулся к окну. И, может, опять же — это была судьба? Какой-нибудь вселенский план, очень изощренный и на редкость жестокий. Они прятались очень долго. Если так посчитать, выходила ужасная цифра — целых пять лет, больше похожих на вечность. Как на войне — год за три. И Маттиас часто думал, что было бы, откройся они родителям. Друзьям. Родственникам, соседям. Что было бы, гуляй они спокойно по улице, держась за руки. Что было бы, не опасайся они целоваться и смотреть друг на друга слишком долго. Конечно, вряд ли родителям пришло бы в голову, что они встречаются и спят друг с другом уже который год, заметь мама или тетя Бринья, как они обнимаются на кухне, пока греется чайник, или как Клеменс сидит на его коленях, пока они смотрят телевизор. Эта тема была довольно щекотливой. Опять же — все было бы так легко, просто родись они в разных семьях. Будь они соседскими мальчиками, играющими вместе в баскетбол на летних каникулах. Все стало бы проще простого. Он бы представил Клеменса маме годы назад. Назвал бы своим парнем. Сказал бы, что они съедутся скоро. Никакой грязной, нездоровой связи. Ничего неправильного. — Давай скажем родителям, — внезапно предложил Маттиас — и как будто выдохнул. В голове не сразу устаканилась эта фраза, но забирать слова назад он вдруг не захотел. Клеменс взглянул на него влажными глазами. — Ты… — его голос был очень тихим. — Ты уверен? В этот момент можно было дать по тормозам, повернуть назад. Но Маттиас не хотел. Может, в самом деле стоило сделать этот шаг. Может, пришло время. Что, если они тратили понапрасну годы, прячась по углам? Вдруг они очнутся через пятнадцать лет, сознаются, и окажется, что они упустили столько лет? Маттиас взял сигарету из его пачки и закурил. — Уверен, — ответил он тихим, но уверенным голосом. — Сначала родителям. Потом посмотрим. Клеменс сжал губы в тонкую линию. — Ты же понимаешь, что назад пути не будет? — спросил он. — Что если… — он пожал плечами. — Что, если тетя Асдис не поймет? Я к тому, что… Я тоже люблю свою маму. И если она разорвет со мной отношения, это будет сильным ударом. Но я готов к нему. Я давно думал об этом. А ты? И это был отличный вопрос, потому что Маттиас любил маму. Всем сердцем. Любил папу тоже, конечно, но папа — это папа, вечно занятой, вечно не дома. Мама была его хорошим, добрым другом. Делала с ним уроки, читала его стихи, давала советы, помогала с немецким. И очень больно, невероятно страшно было бы лишиться ее. Но, может, в самом деле пора было выйти из шкафа? Хотя такое определение немного не подходило, ведь вся суть была далеко не в том, что Клеменс был парнем. Господи, да это была совсем никакая не проблема, особенно для его родителей и тети с дядей. — Не выгонят же нас из дома, — наконец усмехнулся Маттиас, но усмешка вышла горькой. — У меня есть своя квартира, у тебя — свой дом. У нас есть работа. Мы не подростки. — Он вздохнул тяжело, устало. — Может, они поймут со временем. И привыкнут. Не знаю. — Он затих, смотря на то, как пепел падал в банку. — Но я больше так не хочу, — коротко сказал. — Если ты уйдешь. Помолчав, Клеменс кивнул. — Хорошо, — сказал он. Затем коротко, вымотанно улыбнулся. — Одни против всего мира, да? Маттиас вымучил улыбку в ответ. — Точно. Клеменс протянул руку, и Маттиас коснулся его пальцев своими. — Что насчет Германии? — спросил Клеменс. Маттиас рассеянно усмехнулся. — Черт, я и забыл о ней, — признался честно. Пожал плечами. — Ничего. Напишу, откажусь. — Он затушил сигарету. — Или, может, вместе уедем? И он почти не шутил. Ведь почему бы и нет? Клеменс плохо знал язык, но без проблем мог научиться. На первых порах в Берлине английского ему бы хватило. Там никто бы не знал, что они кузены. — Я пока не готов, — ответил он. — Не знаю. Я еще думаю… Может, возродим группу? Его пальцы с красным лаком на ногтях аккуратно трогали ссадины, затянувшиеся корочкой, на сбитых костяшках. — Уверен? Клеменс улыбнулся. — Почему нет? — Подмигнул. — У меня наполеоновские планы. Маттиас спросил со смешком: — Будем брать Европу? — и на тот момент это была только шутка. — Ага. Начнем с Израиля?

ØØØ

Они рассказали семье через две недели, собрав их на ужине. Мама расплакалась, папа не сказал ничего. Тетя Бринья удивленно уточнила, не шутят ли они. Дядя Петер впервые за пятнадцать лет выкурил сигарету. Еще через неделю молчания мама позвала их на воскресный ланч, где родители им сказали, что это не страшно, и они все равно их любят. Что они смогут привыкнуть. Что, в конце концов, они живут в прогрессивном мире, в котором на первом месте должна быть любовь. Папа немного неловко припомнил, что, в общем-то, браки между кузенами разрешены, значит, ничего страшного. Дядя Петер подхватил, сказав, что например, Георг IV был женат на двоюродной сестре. Клеменс улыбнулся этой новости, но вообще-то было очень мило, что дядя Петер нашел где-то такую информацию.

ØØØ

В 2019 году они с группой летели в Израиль.