Когда гаснут звезды

Домой я вернулся ужасно уставший и измотанный, стараясь не встречаться ни с кем и избегать лишних диалогов, не впускать к себе в голову мыслей, что ещё сильнее могут расстроить меня. Это оказалось гораздо сложнее, чем я планировал, поэтому уже ночью, сидя на подоконнике, решил окончательно все обдумать. Хотя бы для себя понять, что со мной творится. Как бы ни так, ведь стоило мне захотеть побыть одному, весь мир начал нуждаться во мне. Об этом я и заранее догадывался, но стоило из-за двери раздаться размеренному стуку, тут же схватил книгу, чтобы не выглядеть таким опустошенным, сидя в тишине своей комнаты и смотря в одну точку на ковре. — Руслан, — в дверном проеме показалась голова моей бабушки. Как будто я ожидал увидеть кого-то другого. Дядю, который считает меня лоботрясом, дебилом и отбросом общества? Будто он стал бы уважать мое личное пространство, а не просто бы ворвался в комнату с очередными упреками, брызжа при этом слюной и размахивая руками? Я вопросительно поднял от книги глаза, хотя и не читал вовсе. — Как у тебя дела с учебой? Все хорошо? — Женщина присела на край дивана, нервно сжимая кончик фартука. — Угу, — еле слышно кивнул я. — А друзья что? Сегодня тоже репетировали? Снова короткий кивок вместо ответа и взгляд в книгу. — Ты выглядишь таким уставшим и расстроенным. Что-то случилось? — Так вот к чему все эти вопросы про учёбу и друзей. Конечно, как я и сразу не понял. — Все хорошо. — Ты можешь рассказать, если хочешь… — Ее мягкий тон успокаивал. На короткий миг я снова почувствовал, что у меня есть семья и дом, где я нужен хоть кому-то. Внутри уже закипал резкий ответ, за который стало стыдно прежде, чем он вырвался наружу. — У меня все нормально! Понятно?! Если я сказал, что все хорошо, значит так и есть! Я отвернулся, злясь при этом на себя. Она действительно желала мне самого лучшего и не заслужила такого к себе отношения. Она ведь не виновата, что моя судьба сложилась так. По крайней мере, она постаралась что-то изменить, а не причитала и «выражала свои глубокие соболезнования», как другие. Я бы тоже хотел подарить ей столько же любви и заботы, сколько она дарила мне, но я просто не мог. Не мог и ненавидел себя за это.

***

Стоило сумеркам опуститься на город, я решил наконец-то разложить для себя все по полочкам. С наступлением темноты меняется все — очертания знакомых предметов начинают пугать неокрепшие умы, а стоит тебе подрасти, и уже знакомые мысли пугают тебя, смутно паря во мраке. Я понимал, что большую часть жизни притворялся кем-то другим, и даже сейчас, наедине с собой давать волю эмоциям было крайне неуютно. Я ведь совсем не привык думать о вещах, подобных тем, что собирался сейчас анализировать. Я делал все, чтоб таким мыслей избегать и просто не допускать их в свою голову. Мягкий и ритмичный стук лапок прервал мои раздумья. Хериссон, пожалуй, был единственным, с кем я мог бы быть откровеннее, чем с собой. Иногда мне казалось, что этот чёрный кот с его лоснящейся шерстью и проницательными голубыми глазами — это и есть та часть меня, которую я так тщательно скрываю от мира. Он словно был последним, что все ещё не позволяло мне окончательно утратить себя, бесследно растаяв под напускным равнодушием и слившись с этой странной маской. Хериссон понимающе заглянул в мои глаза, и в их бездонной глубине отразились все мои переживания, только какими-то искаженными. Чёрный кот, в отличие от меня, не боялся выпустить свою личность наружу, напротив, он пылал желанием выслушать меня. Я посадил кота на колени и погладил по голове. — Хочешь, расскажу про тот день, когда я впервые всерьёз обратил на него внимание? — На секунду я подумал, что говорить с котом о таким вещах крайне странно, но в то же время понимал, что справляться с этим непосильным грузом, который мне надо было разгружать, в одиночку будет ещё страшнее. — Это было перед концертом ещё в школе. Я запаниковал, потому что мои барабанные палочки сломались прямо перед нашим выходом, и забыл буквально все, что мы репетировали до этого. — Я взглянул, а Хериссона, он умиротворенно урчал, лежа у меня на коленях, а его нежные уши были поеврнуты в мою сторону, будто он внимательно слушал меня. — Тарас был первым, кто заметил. что я не в порядке… Помню, как он положил руку на мое плечо, сказал, что все будет хорошо и убрал прядь волос с моего лица. Казалось бы, такая незначительная мелочь, но его теплое прикосновение я запомнил очень ярко. Тогда я был просто безумно благодарен ему, но в какой-то момент мне показалось, что это должно было сблизить нас. А он снова делал вид, что ничего и не было. Конечно, для него ничего особенного не случилось: подбадривать своих подчиненных, да еще к тому же и друзей входило в его обязанности. Он не счел это чем-то необычным. Он, но не я. Я начал ревновать его буквально к каждому знакомому — сначала к Максу и Теме — другим ребятам из группы. Мне казался несправедливым тот факт, что больше всех Тарас общался именно с гитаристом. Потом начало казаться, что меня он из нас троих недолюбливает тоже сильнее, чем других. Он всегда был душой любой компании, вокруг него постоянно вились люди, восхищенные его обаянием. А я так и оставался в стороне, чувствуя себя брошенным и потерянным, недостаточно открытым, чтобы влиться в круг его общения, слишком тихий, слишком забитый. Я изо всех сил старался быть к нему ближе, а для него внимания к себе не было чем-то необычным. Он принимал это как должное. Вскоре я понял, что глупо и пытаться вновь наладить с Тарасом общение. И тогда я стал еще более замкнутым, начал контролировать свои мысли, старался укрепить свое безразличие и отвлекаться исключительно на работу. Наверное, остальные это тоже заметили, потому что отдалился я и от них. Особенно раздражал Макс с его постоянными шуточками, всегда находивший рядом с Тарасом. Я даже и не сомневался, что они самые обыкновенные друзья, однако злился каждый раз, когда знал, что они проводят время вместе. Конечно, я понимал, что ни Макса, ни кого бы то ни было другого в моих проблемах винить нельзя, виноват только я сам. Все эти раздумья помогали слабо, и самоконтроль летел к чертям собачьим, стоило мне услышать его голос. Я обманывал себя, пытался убедить, что это простая дружеская привязанность или еще что-то. Иногда эта ложь так правильно складывалась, что я почти верил в ее правдивость. Верил, но в другие же разы вспоминал тот день, когда увидел его глаза, всегда казавшиеся мне черными, на ярком солнце. Они были цвета жженого сахара, достаточно темными, но при этом такими искрящимися и прекрасными. Я запомнил то сравнение, что сразу пришло мне на ум. А чуть позже начал замечать вещи того же цвета в повседневной жизни, темные, но прозрачно-янтарные на свету. А ведь я и не думал, что могу обращать на такое внимание. Я поймал себя на том, что уже давно не говорил вслух, а Хериссон на моих коленях крепко заснул. Стоило отвлечься на кота, мое романтическое настроение тут же испарилось, чему я даже был рад. Если отсечь эмоции и посмотреть на проблему с практической точки зрения, ее и не было вовсе. Да, в своих кругах Тарас достаточно популярен, но даже этого недостаточно, чтобы он так быстро смог найти нового барабанщика. Уверен, он имел в виду временную отставку. Эти мысли меня успокоили — больше никогда не увидеть его казалось мне сейчас самым страшным наказанием, которое на этот раз, к счастью, минуло меня.