Соавтор

Линия черной гелиевой ручки не любила пребывать в спокойствии под его рукой: мелкие черточки, звезда, там, завиток, теперь вниз, туда-сюда, в разные стороны, совсем как солнце, немного дрожа и соскальзывая, маленький ураганчик, потом обратно, непонятные, но милые узоры, узоры, узоры. Канда ехал на том же такси, что и минуту назад, заставив водителя развернуться обратно к больнице. Двадцать минут назад он видел его лицо. Еще двадцать минут назад он был жив. Канда не успел проехать и половину пути по направлению к издательству. Дрожащая фраза, минуту назад сказанная по телефону, застряла в голове, расширяясь, занимала все мысли и не давала вздохнуть полной грудью. Он мертв, а целая вселенная акум и экзорцистов, потерявшая своего хозяина, свернулась, скукожилась и отчаянно билась у Юу в сердце. От резкого разворота машины стало тошно. Канда метнулся к двери, которую еще совсем недавно тихо прикрыл, уходя. Он позвал Юу, чтобы отдать ему большой, но легкий крафтовый конверт, на котором — по привычке — он оставил свои «метки». Маленькие рисуночки, неясные узоры немного смазались сбоку от вспотевших, сжимающих конверт пальцев. Полчаса назад Канда взял у него конверт и сел в машину, но теперь он опять стоит у этой же двери, за которой жалких полчаса назад он видел больного, но живого человека. Такого дорогого сердцу человека. Мана. За дверью не было тихо, нет, даже не так. За дверью было очень громко. Среди неясного множества реплик больше всех выделялся громовой мужской голос, который Юу никогда до этого не слышал. Выскользнувшая из-за двери медсестра немного вздрогнула, наткнувшись на стоявшего слишком близко ко входу Канду, который не мог сдвинуться с места. Он все еще чувствовал тошноту, которая заставляла напрягаться мышцы на ногах. Он едва стоял, это требовало столько сил, но Канда замер у двери и остолбенело смотрел в ту комнату, где полчаса назад дышал Мана. Незакрытая медсестрой дверь была одной из причин, по которой Юу все еще стоял там и не шевелился, пока икры пульсировали так, будто все это время он бежал, а не ехал на такси. Тот грубый, сильно выделяющийся голос принадлежал высокому мужчине с длинными волосами, которые будто тонули в глубоко-бордовой венозной крови. Тот спорил с тремя сотрудниками больницы и взглядом широко раскрытых глаз давил все сыпавшиеся на него упреки и возражения, а на полу, на коленях, стоял мальчик с удивительно-седой головой. Тонкие, словно лапки белого паука, его пальцы сжимали и разжимали такую же белую простынь. Мана был мертв, а Канда даже не мог заставить себя взглянуть на его лицо, Канда мог только смотреть как сжимаются и разжимаются пальцы какого-то странного, незнакомого ему мальчика. Спазм прошелся по нутру, но Юу не двигался, его только передернуло, и он продолжил смотреть на белые пальцы. На ходившую туда-сюда тощую, детскую спину, распремляющуюся после немых криков, чтобы скорчиться при новом наступающем беззвучном вопле. На тонкие, мокрые от слюны губы, с которых вместо криков срывалось лишь хриплое сипение и редкие высокие стоны. Этот мальчик стоял на коленях рядом с кроватью Маны и отчаянно вопил где-то внутри себя, выпуская наружу только нескончаемые, но беззвучные слезы. Канда словно прилип ко входу в палату и не мог позволить себе ни единой эмоции. Юу смотрел на седого ребенка, и все те вопли, которые этот мальчик прятал и не издавал, прорывались к Канде прямо в грудную клетку и раздирали его изнутри. Этот немой плач пугал Юу настолько, что тот сам побоялся плакать. Фактически, тело развернулось само, когда тяжелый взгляд мужчины с широкими плечами и бордовыми волосами остановился на Канде. По инерции сделав пару шагов от двери, Юу остановился, осознавая, что сделал неправильное движение. Увидит ли он когда-нибудь еще лицо Маны? Рядом со спиной послышались недовольное бурчание и быстрый топот. Две медсестры и врач вышли из палаты, убежденные разгневанным мужчиной оставить мальчика попрощаться с мертвым еще хотя бы на пять минут. Как только персонал разбрелся в разные стороны, стало тихо. Канда так и стоял спиной к двери и, лишь медленно отсчитав от десяти до нуля в голове, неровно выдохнул и повернул голову, чтобы в последний раз увидеть Ману. Нужно попрощаться. Мана Уолкер, второй учитель и наставник Юу, лежал на медицинской кровати, пока смерть неторопливо отвоевывала все новые и новые клетки бездыханного тела. Черные волосы, неглубокие морщины, ничего не выражающие губы под неровной щетиной: все прибывало в безмятежности, от которой сердце складывалось в гармошку. Беловолосый мальчик больше не держался за простынь, и глаза, что были так сжаты все это время, открылись и застыли от бессилия. Теперь слезы не лились непрерывно с ресниц, а сначала скапливались на нижнем веке, чтобы потом закапать, будто из переполненной чаши, на мокрые щеки. Взор одной ему известной боли уткнулся в длинный черный плащ опустившегося рядом мужчины. Тот больше не рычал на медперсонал, он сел рядом с мальчиком и прижал его лоб к своему плечу. Теперь парень, и без того казавшийся донельзя хрупким, в сравнении со скалистыми, взрослыми, мужскими плечами превратился в совсем крохотного ребенка. Ребенка с волосами, которые покрыл пепел. Мужчина положил руку мальчику на затылок и замер, лишь однажды нервно проведя ладонью по своей штанине, об которую стукались — одна за другой — слезинки. Юу, шикнув, отвернулся и пошагал обратно к выходу из больницы. Уличное солнце приносит боль. Нападающее солнечное тепло материализовалось на коже в несоскребаемый налет отвращения к миру и ощущение собственной ничтожности. Хотелось, чтобы все исчезло: это треклятое солнце, мирно разговаривающие люди вокруг, воющий у сердца гнет утраты, собственное тело, мысли и давящие воспоминания. Все выключить, все уничтожить, все испепелить. Канда присел на бордюр и прикрыл глаза, сил не было ни на что, тем более открывать коричневый конверт, оставленный — теперь уже — покойником. Юу нужна была пауза. Время, что постоянно сравнивают с течением реки, действительно стало медленней. Когда вечером того же дня Канда наконец решил распечатать конверт, ему казалось, что с момента увиденного в палате прошла неделя, а может и больше. Юу жгло изнутри, но оставленный Маной конверт почему-то представлялся спасательным кругом. Погладив подушечкой пальца чернильные завитки на тонкой бумаге, Канда аккуратно вынул из конверта один единственный листок бумаги и, прочитав написанный на нем текст до конца, устало опустил голову на стол. Проявлять эмоции, тем более рыдать было глупо и к тому же все еще почему-то страшно. Канда вспоминал их последний разговор, пробираясь к неухваченному смыслу одной реплики за другой. Зачем было спрашивать про Алму? — Юу, помнишь, ты рассказывал про своего сводного брата. Насколько он тебя старше? — Мана по-будничному прикрыл глаза. — Почти на полгода. — А, так это, считай, ровесники… — полуулыбка. Канда не то что не понимал происходящего, он уже и не пытался понять. Навалившееся за день дезориентировало основательно, и попыток собраться и ответить на входящие звонки и смс больше не было. На кой черт, если сейчас он способен лишь прокручивать в голове разговор в больнице и соотносить его с написанным. «Будь инструментом, Юу, теперь ты исполнитель» «Не хочешь рисовать ради себя, тогда рисуй ради D. Gray-man. Ради меня» «Я уверен, вы найдете способ» «Не будь с ним слишком строг» Щека касалась холодной столешницы, а с губ слетал тихий, полуистерический смех. О чем вообще шла речь? О ком? Происходящее казалось бредовым вымыслом, плохо смахивающим на реальность. Все знали, что Мана работал не один, что авторство манги D. Gray-man он делил с кем-то еще, но в подробности никогда не вдавался. Работа с Маной отличалась от работы с остальными мангаками, с которыми имел дело Юу. Нарочитое желание поделиться подробностями в сюжете, интересуясь мнением, обсуждение деталей с каким-то болезненным огнем в глазах — все это казалось странным. Мана называл себя исполнителем. То упорство, с которым Мана всегда открещивался от авторства, сначала вводило Канду в ступор. Канда считал это таким максималистским проявлением скромности. Второй автор D. Gray-man, которого он никогда не видел, уже давно был определен Юу в разряд выдуманных, мифических существ, которым Мана прикрывался, либо пугаясь популярности, либо боясь ответственности. Имели ли эти сказки про «настоящего автора» смысл в данных обстоятельствах? Ни капли. У Юу немного тряслись руки и было четкое ощущение, что его пытались заставить поверить в сверхъестественное. Мана мертв, а значит и продолжать работу над D. Gray-man было бессмысленно — и точка. Нужно было искать новый проект. Но под последней строчкой «Это его адрес. Не будь с ним слишком строг, Юу» действительно была написана улица и номер дома.