Soukoky то чего тебе не хватает.

Морские волны бились вокруг берега, словно играя в незамысловатые догонялки. Выпрыгивали из толщи воды и, радостно шумя, прыгали обратно с тихим смехом-плеском. Белая пена мягко оседала на песке, что бы потом снова быть подхваченной водой, и вновь оказаться на песке. Свежий морской бриз приятно обдувал лицо, роняя на щеки и ресницы капли, похожие на легкую морось дождя. Он обволакивал прохладой руки, обнимая всем своим существом и трепал по волосам, как неразумного ребенка. Теплая вода вилась вокруг ног, словно кошка просящая незатейливой хозяйской ласки. А солнце, тем временем, играло с морем в свои игры. Задорно кидая солнечные лучики на смеющуюся гладь, а она, словно уворачивалась, и все так же бегала на берег. Небо окрасилось в нежные оттенки персика и лепестков сакуры, словно само оно румянилось в смущении и легкой радости. Воздушные мягкие облака, плыли безмятежно по сахарной пастельной глади, похожие на сладкую вату, случайно взлетевшую далеко вверх. Море постепенно темнело, уставая от незатейливых игр и ласк солнца, и лишь в центре, далеко за горизонтом, где садилось небесное светило, и само готовящееся сладко уснуть, словно светилось изнутри теплым светом. Пляж был пустынен. В такое время здесь мало кого можно увидеть, ведь все уже скрылись с места отдыха, загорев и накупавшись вдоволь еще днем. Но тогда, на что людям глаза, если они не замечают такой красоты? Если они не хотят замечать прекрасного у самого своего носа? Но отвечать было некому, да и никто не захотел бы. И лишь ветер, завораживающий вид и не единой души, были спутниками пустынного пляжа. Шелестящий звук волн, постепенно затухающих, вместе с озорством солнца, успокаивал мысли. Приводил в порядок душу и чувства, словно омывая ее изнутри и забирая с собой ненужный мусор. Дарил долгожданный покой, о котором можно было лишь грезить. То, что ему всегда было так нужно. -Снова пришел топиться, а скумбрия? — пролетело в спину единственному посетителю пляжа, чьи бинты, слегка сползшие с шеи, трепыхались как змеи, опутывая и будто душа. -Ты удивишься коротышка, но нет, — прозвучало очень мягко, пусть и предполагалось как насмешка. Дазай стоял в теплой воде, держа ботинки в руках, прикрыв глаза и слушая ветер, что играл с деревьями, там, вдалеке. — Я просто пришел подумать. -Да, тебе иногда не мешает этим заниматься, — так же странно нежно прилетела подколка, на которую Осаму и вовсе не обратил внимания, полностью закрывая глаза. Проваливаясь в полную черноту, нарушаемую лишь маленькими цветными точками, мельтешащими за веками. -А что здесь делаешь ты, чиби? — дабы не рушить видимость диалога, спросил шатен, продолжая вслушиваться в далекий шелест, что шел, словно из другой вселенной. Хотя наверное так оно и было. Этот момент не поддавался всем привычным устоям и шаблонам. Выглядящий инородно среди вечный придирок, ругательств и яда, он был словно соткан из сна, а на вкус похож на сахарную вату, что пролетала над ними в небе. Море замолкало, ветер притих и им оставалось лишь слушать друг друга. Им оставалось лишь слышать друг друга. Дыхание, мысли, чувства, ощущения, обиды, страхи, мотивы. Чуя не отвечает на заданный ранее вопрос, и Осаму слышит как вода снова плещется. Накахара снимает свои до жути дорогие ботинки и, кощунственно, кидает их на песок, куда следом падает привычная шляпа. Это идеальный момент для шутки или привычного подкола, но Дазай банально не видит этого, он лишь слышит как рыжий кладет свои вещи и ступает в воду неподалеку. Он слышит то, что Чуя не говорит. «Я волновался, что не увижу тебя снова.» Они продолжают молчать, слушая шум волн, что снова начали резвиться у ног, и всем существом чувствуя момент. Он до того интимный, что никакие поцелуи, никакая близость, ничто не может сравниться с этим моментом. Они словно становятся одним целым с самими собой и друг другом, именно в этот момент. Именно в это момент Двойной Черный полностью стали всем, что у них было, есть и, вероятно, будет. Хотя… будущее туманно. -Тут красиво, не так ли? — бессмысленно летит в пустоту и Чуя открывает глаза. -Верно. Красиво до дрожи, — произносит он, глядя отнюдь не на небо.