Soukoky то чего тебе не хватает.

Дазай смотрит в отражение зеркала и ему кажется что он смотрит сквозь время. Он смотрит в отражение видит забинтованный глаз, кривую усмешку и много-много чёрного. Можно даже сказать двойного чёрного. Каламбур в голове забавит его настолько, что он даже прикрывает руками лицо, когда смеётся тихо, чуть хрипя, потому что недавно голос сорвал во сне. Прикрывает лицо и жмурит глаза, потому что от смеха уже выступают слезы. А возможно это не имеет отношения к веселью и ему просто не хочется смотреть в отражение. Ведь там крови больше, чем во всем нем вместе взятым. И вся она на руках. На его руках. А еще на лице, на бинтах, на плаще, на волосах, на рубашке, на галстуке и даже в глазах. В одном. Другого за бинтами не видно. Она везде, словно въелась в кожу, вросла в него, Дазая, всем своим существом и даже попытайся не оторвать. А если и оторвать то с куском кожи, которая обнажит демонов пляшущих в адском пламени и бегущий по открытым венам яд. Он почти чувствует металлический привкус и тяжёлый запах. Он почти чувствует её тепло на ладонях и почти видит ее на себе. Отражение задорно усмехается, но взгляд одного глаза все еще пуст и холоден. Осаму усмехается в ответ, смеясь только уже с самого себя и реального, да плещет в лицо водой. Отражение стоит над душой, глядя сверху вниз и тихо хрипит, что-то, но Дазай не слушает. Дазай не смотрит в зеркало, а лишь поправляет бинты на запястьях. Пора на работу, Куникида ждать больше не будет. Встреча с Портовой Мафией была слишком важна для их победы над Достоевским, медлить было нельзя. Соберись, идиот — усмехается ему в ответ отражение, и он покидает пустой туалет. Да, оно, отражение, право. Построить из себя еще более жалкое зрелище можно и позже. Вероятно, никогда. Дазай усмехается снова и поправляет бинты. Сейчас он должен быть собран и улыбаться. Странное сочетание? Возможно. Но он ведь сам выбрал образ суицидального клоуна с мимолетными проблесками хладнокровия, поздно его менять. *** -О-о-осаму Даза-а-ай, какая удивительная встреча, — нахально ухмыльнулся мужчина, сверкая выбитыми зубами. — Я думал ты ушёл из мафии. -Я и ушёл, — улыбнулся шатен, пока за спиной коллеги из агентства и члены мафии тихо перешептывались. Что ж, их удивление было понятно, а реакция ожидаема. Кто бы подумал, клоун-Дазай, а лучший палач, о чьих пытках слава простирается далеко далеко за пределы Мафии. Кому расскажешь — не поверят. Только такое никому не расскажешь. -О? Тогда почему ты здесь? — притворно удивленно спрашивает пленник, дергая связанными запястьями, ухмыляясь чуть окровавленным ртом. Чуя все же не работал так чисто, как мог бы. Жаль, придется замарать руки чуть раньше. -Меня пригласили, — улыбнулся Осаму шире. — Для допроса. Ну, если ты понимаешь о чем я. Улыбка у мужчины сразу же померкла и вместо неё на лице появился оскал призванный выглядеть самоуверенно, но насквозь пропитанный страхом и ужасом, от намека на то, что должно было сейчас произойти. -Сам Похититель Сердец, Демон Портовой Мафии, будет проводить мой допрос? Я польщён, — ухмыльнулся он, но за версту было видно как ему было страшно. О нет, он был в ужасе. — Мори считал меня такой важной шишкой? -Приятно, когда тебя помнят, — ухмыляется Дазай, не отвечая на последний вопрос. Видно, потому что этот человек тоже замечательно помнил, что случалось с людьми во время его допросов, раскололся он довольно быстро. Почти в самом начале. Он даже не дошел до выдергивания ногтей, а тот уже сбивчиво затараторил все что знал, чуть скуля от боли. У Мори определённо ухудшился вкус на подчинённых. Слабаков стал выбирать. Даже грустно. -Что ж, мне не удалось повеселиться, но так и быть, ты прощен, — стянул перчатки Дазай, наигранно опечаленный происходящим. — Конечно же, если все что ты сказал, правда. -Да, я сказал правду и только правду. Иначе уже был бы мёртв, — тяжело дыша и немного хрипя сорванным от криков голосом говорит он. — Как и Сакуноске. -Что ты сказал? — помрачнел Осаму, услышав знакомое режущее слух имя. -Говорю, солги я, от меня бы и места живого не осталось. Как от Сакуноске, — усмехнулся он, чуть хмурясь. — Ох, да, помню я Одасаку. Странный был паренёк да жути, да и добрый слишком, для мафии-то. Странно, что он не умер ещё раньше. Не убивать в мафии, смех да и только. Босс, казалось, должен был убить эту бродячих шавку стоило услышать это его кредо «Я не убиваю». Но его милый мальчонка Дазай, так к нему привязался, бедненьки. К чему эти слезы, поберег для тебя щеночка папочка. Хотя видно он тебе надоел раз Босс… Договорить ему не было суждено, потому что суждено было сорваться на истошный крик. Пистолет, предусмотрительно оставленный на столе рядом с инструментами для допроса, молниеносно был схвачен твёрдой рукой, снят с предохранителя и выстрелил четыре раза. И все намеренно не попадая по необходимым для летального исхода местам. Рука, плечо, колени. Снова крик, нет, вопль и Дазай опускает пистолет. Он медленно идёт к связанному, покалеченному мужчине. Глаза его застилает пелена злости, ярости и застарелой боли, от трагедии, которую он так и не пережил. Всё ещё нет. Ему вероятно вообще никогда не пережить этот случай, но он пытается. Он ведь попросил. Последняя воля умирающего, чтоб тебя. Когда он подходит к пленнику, глаз его не видно, да и зеркал тут нет чтобы проверить, но он знает, чувствует, он уверен что сейчас они темнее самой ночи и свет ламп в них просто тонет, не отдавая бликов. Сейчас он уже не он, и даже не его прошлая личность мафиози. Сейчас наружу прорвался старый, стянутый цепями-бинтами Демон, которого пришлось прятать столько времени. Который и сам был рад спрятаться, уткнуться мордой в когтистые лапы и выть протяжно на одной ноте, скорбя о потере подкосившей грозного зверя. До сегодня. А сегодня он бешено сверкая глазами-рубинами, рвя клыками, острее любых ножей и бритв, свои бинты-цепи и рвется вперед, растерзать свою новообретенную жертву. Загрызть, калечить и раздирать когтями, окрасив морду в алый-кровавый, чтобы по черной шерсти стекал и из пасти лился рекой жидкий закат, в котором этот зверь утонет, захлебнется и больше никогда не поднимет морды, наконец затихнув. -Твой грязный рот все ещё может произносить членораздельные звуки? Какая жалость. Давай это исправим, — вкрадчиво и тихо говорит Осаму, хватая нож лежащий ближе всех. Сейчас он не Дазай Осаму. Сейчас он Похититель Сердец, он Зверь, он Демон, что нашёл ещё одну жертву. Ещё один экземпляр в свою позабытую, припавшую пылью, коллекцию. А когда связанный пленник уже не может даже хрипеть, лишь периодически дергаясь в конвульсиях, Дазай выходит из комнаты к поражённым, как бывшим, так и нынешним коллегам. Их взгляды выражают одновременно трепет, страх и восхищение его работой, которую тот так давно не выполнял. И только голубые глаза его выражают сочувствие и, странное, волнение. Он усмехается внутри себя и качает головой. Лицо Осаму держит непроницаемым, безразличным и выражающим целое ничего. Берет какую-то тряпку, вытирает кровь с забрызганных рук и, уже направляясь к выходу, тихо кидает застывшим вокруг мафиози и детективам: -Йосано-сан, ваш выход. Все возможное в моих силах сделано. Теперь он расскажет все в подробностях, которых даже не знал, — он берётся за ручку дверей, не оборачиваясь на остальных и лишь окрик Чуи его останавливает на полпути к выходу из душной комнаты. -Куда ты? — выходит тот вперед, пытаясь ухватить его за плечо, но Осаму ловко уворачивается, все так же не поворачивая голову и глядя в дверь. Накахара послушно замирает, но не перестает смотреть. -Мне нужно подышать, — говорит наконец шатен, не оборачиваясь, и наконец покидает родные стены, от которых так настойчиво бежал четыре года назад. — Не переживай, Чуя. *** На кладбище было удивительно сыро и промозгло, хотя день, казалось все еще был солнечный. Особая способность этого места нагонять тоску, видимо, не могла быть аннулирована способностью Дазая. А жаль, и без того было до жути тошно. Осаму знал, что поступил опрометчиво, оставив коллег из агентства в штабе одних. Знал, что выглядел подозрительно, когда почти выбежал из пыточной, а после и вовсе растворившись на улицах Йокогамы. Знал, что в подвале была камера, записываются каждый звук и вдох, чтобы ни толики информации не упустить. Знал, он все это прекрасно знал, но не мог пересилить себя и сыграть дурачка-добрячка, освободив взамен страшную псину рычащую от боли в раненном сердце. Сейчас она скулила, придя на могилу хозяина, и свернувшись клубком у гранитной плиты, смотрела в небо глазами-рубинами, углями потухшими, укрытое темными плотными тучами. Дождь? Какая жалость, он не взял зонт. Дазай медленно и тихо шагал к единственному возможному месту их встречи, разглядывая свои ботинки. Он шел по знакомой, родной дорожке из камней, и вспоминал все предыдущие свои походы сюда. Первый. Самый болезненный и так долго откладываемый. Самый смутный и страшный, еле отложившийся в памяти. Заглушенный дымом, перегаром и тоской, столь сильной, что раньше о такой ему даже читать не доводилось, что уж там до испытывать. Он плохо помнил как пришел сюда, ведь был в стельку пьян. Он смеялся, плакал, кричал и даже шептал молитвы, которых с роду, казалось, не знал. Он пришёл глубокой темной ночью, под покровом старого плаща, перепачканного его кровью, которую оттереть не смог, и сидел у гранитного камня, шепча извинения, крича от боли и пусто глядя в небо, где звезды сияли еще ярче из=за льющихся по щекам слез. Тогда только Луна молчаливо стояла за его спиной, разглядывая чужие страдания, и лишь гладила по голове свом светом. Второе появление было таким же. И третье. И пятое. Он приходил каждый день с первого раза и кричал так, что иногда лишался не только желания жить, но ещё и возможности хрипеть «Прости», ведь связки просто не хотели снова продолжать работу. Тогда даже пошла молва, словно на кладбище по ночам появляется баньши. Ходит среди могил и плит, и кричит кричит кричит. Дазай смеялся когда услышал эту историю, но отнюдь не радостно. Предвестница смерти, Баньши. Вот кто он на самом деле. Так длился месяц. Долгий-долгий, наполненный страданиями, алкоголем и криками месяц. А потом… потом он просто прекратил приходить, боясь сорваться снова. Следующий его визит случился лишь в годовщину смерти. Тогда за его спиной стояла не только Луна, но еще и Анго, молчаливой тенью, сверлил взглядом двух своих друзей. А следующий раз за тем был в день рождения. А потом и его, Дазая. И каждый такой раз Осаму брал охапку белых лилий, бутылку виски и коробок спичек из бара «Люпин». Он приходил на могилу, клал коробок, цветы и, облокотившись о надгробие, пил, рассказывая все что только приходило в голову. Больше он не плакал. Никогда. Явление Достоевского было последним, из-за чего он посещал это место. И вот, сейчас, он вновь тут. Вновь смотрит на ровный гладкий камень, на буквы, на цифры которые складываются в болезненные имя и даты. Вновь садится у дерева, прижимаясь к камню спиной и молчит. Говорить не о чем, да и не хочется. Першит в горле так, словно он уже наговорил восемь часов без умолку, хотя в пыточной кричал отнюдь не он. Возможно даже жаль, что это был не он. *** Дазай сидит у могилы долго, разглядывая кору дерева и размышляя над всем случившимся. Вроде обо всем и ни о чем одновременно. Он думает, что же сказать коллегам из агентства, как оправдать свой срыв и побег, так и не решив ничего вразумительного. Думает о информации, которую удалось выудить за недолгий, пусть и продуктивный, допрос. Думает о планах Фёдора и о том, что его отражение насмехается над ним, каждый раз стоит посмотреть в зеркало. Думает, думает, думает. И при этом отчётливее всех в голове крутится мысль: «Там должен лежать я, а не ты, Одасаку. Ты хотя бы умел жизнь ценить, а мне она словно сломанная игрушка. Ни к чему.» И дело не в самоубийстве. Даже не в желании умереть. Просто Дазай чувствует, что Сакуноске следовало бы остаться, а вот ему делать тут нечего. Он мастерски успел проебать все, за свою недолгую жизнь. От семьи до желания жить. Но проебать жизнь, у него так и не получается. Ирония. -Забавно, — тихо произносит Осаму, крутя в руках тот самый коробок спичек из бара, который покоился в его кармане плаща. -Тогда почему ты не смеёшься? — звучит тихий голос, кого можно было ожидать. Все же он слишком поспешно покинул пыточную. Осаму вздыхает и оборачивается на гостя. Чуя стоит под черным зонтом, держа в одной руке шляпу и белые лилии, которые сам шатен всегда приносит Одасаку, а в другой ручку зонта, глядя прямо на него, своими чистыми голубыми глазами. -Как ты меня нашел? — отрешенно говорит Дазай, открывая и закрывая злополучный коробок. -Когда ты уходил, то назвал меня по имени, а не «Подставкой для шляп», «Чиби» и даже не «Коротышкой», — пожал плечами Накахара, присаживаясь перед могилой и кладя на нее цветы. — Я сразу и понял. -Как глупо прокололся, — хмыкнул Дазай, прикрывая глаза, вновь возвращаясь в положение до прихода Чуи. Они молчат. Некстати Осаму замечает, что дождь все же пошел, стуча каплями по зонту. Он даже и не заметил, забавно. Забавно. «Тогда почему не смеешься?» -Действительно, — усмехается еще слышно Дазай, открывая глаза. Перед лицом маячит знакомая рука в черной перчатке. Он поднимает глаза на чужое лицо. -Поднимайся, заболеешь еще, — говорит Чуя, придерживая зонт над их головами. Шатен смотрит на чужую руку еще с минуту и берется за нее. С кладбища они вдвоем идут прочь под черным зонтом, пока ветер тихо шепчет «Спасибо», но из-за стука капель ни одному из них не удается это услышать.