young forever

— Ха, решился всё-таки? — Ага, вот только родители негодовали сильно, говорили, мол, волосы себе порчу, даже петухом назвали, представляешь, хён?       Юнги опирается о дверной косяк, с ухмылкой оглядывая голову младшего. Чимин давно хотел осветлиться, но всё никак — боялся, а теперь стоит на пороге его квартирки, сияя. Ему идёт. Очень. Выглядит ещё моложе, хотя ему едва ли за двадцать, куда уж младше. — Представляю. Заходи давай.       Поначалу, когда у них только завязывалось общение, и младший начал наведываться к Юнги достаточно часто, то всячески старался вещи хёна складывать, выкидывать лишнее и ненужное, да и порядок хоть какой наводить, возмущаясь его неряшливости и ворча себе что-то под нос. Но очень скоро оставил эту затею, ибо, ну, бесполезное это дело. Чимин уже привык, что Мин в свои двадцать четыре не научился вещи в шкаф складывать, а скомканные листы с неудачными текстами в мусорное ведро кидать, а не разбрасывать всё по одной единственной комнате, которая и без лишнего мусора мала, а с ним в ней вообще пола не видно. — Чай будешь? Или кофе? — Нет, я ненадолго. Спасибо. — Окей. Как дела в институте? — Да всё нормально, не высыпаюсь, правда. Вчера, вот, философию эту дурацкую до трёх ночи учил, но не зря. Зачёт сдал, слава богу.       Юнги молчит в ответ, лишь одобрительно кивая. Чимин молодец: прилежно учится, планируя стать педагогом в какой-нибудь местной школе, а Юнги всё это бросил, не начав. Бюджет он бы не осилил, а платить за учёбу у него средств не было и нет, да и оно ему бесплатно-то не сдалось. Пишет себе свои песни и не сказать, что он счастлив в полной мере, но его это вполне устраивает. Наверное.       Мину приспичивает покурить именно сейчас, поэтому он тушуется на балкон, а Пак следует за ним. Старший шуршит упаковкой, доставая тонкую дешевую сигарету, и чиркает зажигалкой, но всё сливается с уличным шумом Сеула. Цепкие пальцы обхватывают свёрток с табаком, подставляя его к губам, что обхватывают, оставляя влажный след на бумаге. Юнги делает первую затяжку, обжигая горло и лёгкие никотином. — Намджун хочет рвануть куда-нибудь заграницу. Всем вместе. — На какие шиши, интересно?       Мин выпаливает с толикой иронии вместе с горьковатым смешком, а после выдыхает клубы дыма, что пеленой заволакивают ему обзор на блёклый город, который такой же серый, что и дым, и лишь ближущийся закат способен окрасить его в яркие краски. Так кажется Юнги.       Он понятия не имеет, чего конкретно хочет Намджун, но ему от этих слов смешно. Они все едва ли сводят концы с концами, и если Юнги не учится и просто делает то, что хочет (скорее может, иначе так и от голода подохнуть не сложно), то остальные ребята пашут в универах, иногда пытаясь подрабатывать, а Чонгук с Тэхёном так вообще ещё в старшей школе. Но Мину не хочется растаптывать надежды в Чимине, а ведь они есть, Юнги слышит, да и сам он, если честно, устал от этого города.       Будучи подростком, думал, что Сеул — город возможностей, но стоило ему перебраться сюда, в надежде на лучшее будущее, как все возможности канули в Лету. Без денег тут делать нечего. Но и в Тэгу возвращаться не стал, будучи слишком гордым, чтобы признать свою неудачу, ведь он так никуда и не поступил. Сам бы рад уехать куда-то, хоть на пару дней, чтобы отдохнуть, почувствовать себя свободным, хотя, казалось бы, разве он не свободен? Живет давно один, делает, что хочет, но всё равно чувствует себя словно в клетке. — Не знаю. Может, у него план какой есть.       Чимин отвечает спустя выдержанную минуту, будто всерьёз задумываясь над этим. Но на губах всё ещё покоится лёгкая улыбка, а глаза, что устремлены вдаль, щурятся из-за яркого апрельского солнца. С новым цветом волос он мог бы легко слиться с этим самым солнцем. — Может. Ты только не возлагай особых надежд, иначе потом будет тяжело отходить. — Знаю. Чимин ведь не глупый вовсе, просто немного, совсем немного наивный.       Они стоят так ещё минут пять, пока Юнги не спеша докуривает сигарету, иногда морщась из-за противного дыма. — Я пойду, надо готовиться к завтрашнему дню. — Бывай. Спасибо, что зашёл. — Угу.       Юнги Чимина не провожает, лишь стоит, оперевшись на перила балкона, и смотрит, как белёсая голова скрывается за дверью, бросив короткое, но теплое «пока, хён» напоследок.       На улице скоро стемнеет, а Мин встал-то недавно, ведь лёг опять под утро, да и вообще его режим потерялся уже давно и возвращаться, видимо, не собирается. У Юнги во рту со вчерашнего утра ничего не было, а живот надрывно урчит. Поэтому приходится заварить рамён, ибо на другое сил нет, а если быть точным — лень.       Утолив голод, Мин задаётся вопросом — как же скоротать время. У него, вообще-то, ещё куча забот с правкой текстов и аранжировкой, но пока не приспичило этим заниматься, чуть позже.       Из-за настежь открытого балкона в комнате создаётся сквозняк, и ветер манит своей прохладой и лёгкостью на улицу. И Юнги поддаётся, нацепив лёгкую ветровку поверх домашней одежды.       В начале апреля уже теплеет, но по вечерам порой бывает прохладно, отчего Мин зябнет, легонько стуча зубами друг о друга, но после привыкает. Гулять (если эти короткие вылазки на улицу можно так назвать вообще) он выходит, чтобы развеяться, ведь кажется, что Сеул никогда не замолкает: отовсюду слышится шум, чьи-то выкрики, гул машин и бесконечная спешка всех вокруг. Это не даёт мыслям в голове устаканиться, вытесняет их, да и просто думать мешает. Самое то для Юнги, ибо жить один на один с самим собой — тяжело. Хочется сбежать от себя же, ведь порой создаётся ощущение, что он — свой главный враг, зверь, что способен в миг перегрызть глотку, но чего-то ждёт, не давая загнуться окончательно и потеряться среди своих раздумий, которые куполом нависают над ним.       После прогулок работа идёт хорошо и в основном без напрягов, ведь голова более-менее чиста и свежа, что облегчает задачу. И Юнги этому рад, но сегодня, прежде чем приступить к работе, ему хочется сделать что-то в своё удовольствие, без рамок заказчика, чисто для себя и только.       Гитара для него словно старый добрый друг, что прошла вместе с ним через неудачи не одного года, и выглядит уже достаточно подержанной, с рядом царапин на корпусе, но хуже от этого не звучит. Юнги с таким трепетом относится к звуку, что воспроизводится, когда его длинные бледные пальцы (на огрубевших подушечках которых красовались мозоли из-за привычных действий) соприкасаются с жёсткой металлической струной. Она подчиняется ему, будучи прочнее в сотни раз, слушается своего хозяина беспрекословно. И Юнги тает, как снег по весне, от одной мысли, что способен на это, что рука сливается воедино со струной, являясь её продолжением.       И, быть может, в такие моменты Юнги действительно любил жизнь, если даже не понимал, что она из себя представляет и зачем дана всем на этой планете. Может, это действительно отгоняло от него всё лишнее, позволяя насладиться тем, что он так трепетно берёг в закромах своего сердца, чему был готов отдать своё детство, юность и старость. И ведь отдал же, ещё тогда, когда совсем ребяческие пальцы коснулись чуждого инструмента, ставшего после таким родным; когда его впервые посетили страх и волнение, а затем легкое смущение; когда за чередой невзгод последовал прорыв вперед; когда он завещал себя музыке. И больше неё он не любил ничего. Безусловно, ребята были ему дороги, являлись его семьёй и опорой, но музыка была его домом, пристанищем, что могло спасти от любой бури, что было способно на то, на что не способен ни один человек, и всё отходило на второй план, когда он занимался ею.       Ему, окрылённому тем, как его хрипловатый, слегка ленивый голос сочетается со звоном гитары в его руках, казалось, что он сделал правильный выбор. Во всём. Пускай он почти без денег, живёт в маленькой квартире и не имеет ничего, чем принято гордится у «успешных» людей, ему кажется всё до жути правильным: будто бы он был рождён для такой близости с музыкой, будто бы спокойствие, настигшее его сейчас — вечно.