young forever

— Боже, Сокки, ты опять тренировался до потери пульса? — Как видишь, пульс на месте. Всё в порядке, не кипишуй, — Хосок по-хозяйски проходит внутрь, отмахиваясь от беспокойного взгляда Джуна и издавая пренебрежительный смешок в ответ на его слова. — Не помешал? — Ты же знаешь, что нет, — Ким тянет искреннюю лыбу, отчего на щеках выступают обаятельные ямочки.       Но тревога за старшего в сердце не унимается, ведь Хосок измотан, и это видно по его чуть подрагивающим мускулистым ногам, что усыпаны синяками багровыми, оставленными им же по неосторожности или безбашенным увлечением процессом; видно по усталости в его глазах, что дымкой заволокла зрачки. — У меня тут небольшой творческий беспорядок, ты извиняй, просто всё никак не найду времени на уборку. Тебе принести чего? — Воды, если не сложно, — Чон плюхается на старенький потрёпанный диван, издавая протяжный стон из-за подступающей боли в мышцах.       Ещё бы, после тренировки в несколько часов без передышки и жалости к своему же организму чувство того, что по нему проехался трактор, не исчезнет еще как минимум в ближайшие пару дней.       Ким приносит ему стакан, полный воды, что Хосок осушает мгновенно, бросая еле слышное «спасибо».       В воздухе виснет тишина, что длиною обоим казалась в вечность. Ведь Намджун всё знает, отчего разговоры о состоянии Хосока и нотации по поводу того, что «так нельзя», теряют всякий смысл.       Намджун знает, что Хосок увязался пару лет назад за своей сестрой в Сеул, мечтая «прорваться и найти для себя золотую жилу», — такие мысли зарождались в его юном и неокрепшем уме. Вот только если Давон чётко знала, чего желало её сердце и душа, и у девушки были ясные планы и цели, а главное — определённость, то у Хосока не было ничего, кроме детских желаний и несбывшейся мечты, что осела пеплом где-то на дне его разума.       Чон наугад поступил на факультет гостиничного бизнеса, а это оказалось совсем не тем, к чему лежала его душа. И он бы бросил учебу к чертям, не мучая себя же, но не смог. Ему не позволило чувство долга перед родителями, ведь те оплачивают его обучение, греют в своих сердцах искренние надежды на сына, на его успешное будущее, хотят гордиться им. А что Хосок? Хосок любит танцы. Для Хосока это — кислород. И спасается он только так, путем тренировок (лишь по выходным, ибо учёба не позволяет чаще), что выжимают из него все соки. Потому что ему мало. Чону кажется, что он не выживет без этого, как птица без крыльев, что была рождена парить в небесах, отдаваться на растерзание ветру и сливаться с ним воедино. Ему кажется, что каждая секунда, когда его тело двигается — жизнь, настоящая жизнь, а не та, что за скучными партами проведённая, что сдавливают диафрагму, где тяжело воздух набрать в лёгкие, где крылья, еще не раскрывшиеся, тебе обрезают, предварительно выщипав перья по одному, чтоб больнее; где время тянется мучительно медленно, где жизнь теряет всякий интерес, где она теряет свой азарт, свою ценность и важность.       Хосок строит в себе фундамент железобетонный, пытается ковать стальной стержень, что послужил бы ему опорой надёжной, что не дал бы сломаться, но Хосок загнан в угол.       Намджун как-то видел, как он танцует. Видел, как каждый бит отражался в чоновом теле, как он сливался в одно целое с мелодией, был её началом и концом, как рукам и ногам его был подвластен каждый звук, издаваемый массивными колонками, как горели его глаза огнём неистовым, что, казалось, мог охватить все вокруг своим заревом пышным.       Ким смотрел, как загипнотизированный, будто на него были наложены чары, будто его околдовали, приковали взглядом к Хосоку, словно стальными цепями, что оторваться не мог от него, пока не закончилась песня, и Чон не засмеялся заливисто, глядя на приоткрытый рот младшего. И нет, Намджун не преувеличивал, когда говорил, что забылся на те минуты его танца, и что забвение это было самым красочным и мощным; что Хо танцует лучше любого айдола, что Нам когда-либо видел, и, к слову, речь как раз зашла об этом. Чон помутнел в мгновение, когда Ким невзначай спросил, отчего же старший не подастся в агентство, ведь с такими навыками и способностями его бы приняли безоговорочно. Но для Хосока это — всё равно, что стальная клетка с прочными прутьями. Ему бы на воле разгуляться, а не плясать под чужую дудку, даже там, где ему нужна была свобода безграничная, где он её, невесомую, пытался улавливать и давился этим сладостным вкусом, этими ничтожно малыми каплями. И чтобы лишиться и их, отдать себя на растерзание чьему-то уму, что выстроит тебе образ несуществующий, в куклу превратит и заберёт волю и право выбирать самому, нужно быть дураком. Хосок здравый смысл ещё не растерял, и пойти на такое никак не мог. Ведь какую бы славу и деньги ему не посулили, свою волю и право на выбор он не променял бы ни за что. — Знаешь, Джун, во мне порой просыпаются мысли, чтобы бросить танцы и взяться за ум. Наконец, заняться учёбой, но каждые выходные я просыпаюсь чистым от них, и ноги сами несут меня в зал, а потом я словно бы забываюсь, — наконец прервал тишину Хосок, устало и шумно выдохнув перед этим.       В его глазах крылась тоска, неведомая младшему, и, заставляя его мысленно передернуться под тяжелым взглядом Чона, что будто бы сверлил им невзначай. — И каждый раз мое тело едва ли живо и уж точно не в восторге, но сердце, — он остановился на мгновение, отведя взгляд на потолок и усмехнувшись, — оно ликует, — маленький, едва видимый под покровом тоски, огонёк сверкнул в его глазах. — Если сейчас это то, что делает тебя счастливым, то продолжай, несмотря ни на что, — Ким задумался, а после добавил, — я уверен, что ты найдешь свой верный путь и ступишь на него, вот увидишь. — Может быть. В любом случае, надеюсь, я не загнусь вот так, — Хосок разразился в ироничном смехе над самим собой.       Сам он не знал, действительно ли надеется на это, да и на что-либо вообще. Ему не хотелось уже ничего и одновременно всего. Он желал взлететь, а пока оставалось собирать вырванные перья, разбросанные по клетке.

***

      За Хосоком дверь захлопывается десятью минутами позже. Обменявшись пожеланиями удачно провести остаток выходного дня, они распрощались, и Намджун вновь остался один. У него впереди еще куча работы, а в голове ком из мыслей, не дающих сконцентрироваться, и путаница в самом себе.       Намджун правда хочет помочь Хосоку. Он видит, как тот мечется из одного угла клетки в другой, натыкается на колючие прутья, а желанного выхода не видно. Но Намджун сам словно в неволе, а точнее будет сказать — на бескрайнем пустыре. Мол, иди куда хочешь. Вот только он не знает, куда хочет. И хочет ли вообще.       Он — садовник в своём саду, что зарос сорняками, ведь его хозяина вечно зовут в чужие сады, отчего на свой времени не хватает, а помочь — некому. Но среди этих сорняков нет более ничего живого. Лишь пустая яма, обрамлённая бесполезной травой, посреди бескрайнего сада, что мирно ждет своего часа. А садовник возвращается редко, и глаза вечно разбегаются от увиденного, что становится даже страшно взяться за очистку.       Ему как-то с детства привили желание помогать другим и заключили в этом такую важность, что чужие беды он ставил наперед своих. Намджун видел в людях важность, даже когда сами они этого не замечали. Он видел важность в их жизни. Понимал всё отлично, но в себе он не видел ничего.       И жаловаться-то не на что: ему нравится учёба, нравится то направление, которое он выбрал, нравится проводить время с друзьями, никто к нему ненависти не испытывает и не травит, но одно, всё же, обременяет. Ведь где-то на задворках его сознания маячит красным знак о том, что пора уже обратить внимание на себя. Но Намджун лишь пихает это в дальний ящик — на себя у него времени нет. Такая роскошь не для него.       За своим садом нужно следить, не давать цветам увядать и всячески поддерживать их жизнь. Но в намджуновом саду нет цветов. Семена лишь лежат в его карманах, и рука к ним так и не тянется. Он пытался, правда, но посадить семя недостаточно, чтобы из него что-то выросло. Его нужно поливать и удобрять, обеспечивать светом и опорой. А Ким не может этого дать. Сотни ростков увяли, не успев вырасти до конца и зацвести.       Ему бы хотелось хоть раз увидеть пышные бутоны, что наливаются краской, а после — распускаются, позволяя вкусить аромат их жизни. Хотелось бы заполонить весь сад рядами с цветами, что пестрят своими лепестками и радуют глаз. Нужно всего лишь начать. Но он не может: в чужом саду легче, сорняков не так много и помогать другим он всегда умел. Ему бы кто помог. И ведь пытались же, да только он не пускал. Повесил замок железный на калитку, а ключ всё в тот же дальний ящик запихнул. И не понятно, от чужих он свой сад пытался укрыть или же от самого себя.       Намджуну главное смочь начать, пока сорняки не превратились в терновые заросли.