Дворовый менталитет

— А ты чего картошку не жрешь, не вкусно? Мирон отстраненно кивнул, поднял на Славу взгляд и только после этого понял, что тот спросил. — Вкусно. Не голоден просто. Слава удрученно вздохнул, снова ушел на кухню — за чаем. Мирон вытянул ногу и из вредности спихнул уютно пристроившуюся на его толстовке кошку. Та возмущенно мяукнула и смылась, вильнув пушистым задом. На толстовке остались отчетливые следы шерсти. Мирон раздраженно поморщился и нехотя поковырял вилкой в тарелке, что пристроил на подлокотнике старенького дивана. Ужин был так себе: жареная картошка, пару ломтиков дешёвого сыра, гора тёртой морковки. Будто Слава наскреб всего, что было в доме. Мирон снова бросил взгляд на настенные часы. Даже зная, что они опаздывают, он не переставал сверяться со стрелками на циферблате. Время неспешно подбиралось к десяти, и до того момента, как Дима припаркует в его дворе свою зелёную девятку, оставалось чуть больше часа. При мысли об этом пробирало щекоткой — мерзкое такое, ссыкливое ощущение в желудке, от которого подташнивало. — Вот и чай. Ты с сахаром пьешь? — опасно балансируя двумя кружками с кипятком, Слава снова ворвался в комнату. — Без, — на автомате отозвался Мирон. Слава пристроил кружки между хламом на письменном столе, что стоял напротив дивана. Плюхнулся рядом, едва соблюдая допустимую дистанцию — на расстояние вытянутой руки. — Как так без? — шутливо возмутился он. — Это же нихуя не православно! — Че? — Ну ты чего, Мирошка? — Слава потряс его за колено. — Чай с сахаром — это ж вкус детства! Мирон только пожал плечами. — Мамка-то твоя не против, что я тут? — вежливости ради решил спросить он. Слава в этот момент как раз хлебнул чаю, замычал, мотая головой. — Язык обжёг, — сообщил он, состроив несчастную рожу. Мирон отвернулся со вздохом, уставился на цветастые занавески. Притворяться не хотелось: он не был рад находиться здесь и чувствовал себя неуместно в чужой квартире, где было не убрано, скрипели полы и навязчиво пахло едой. Словно он был сгустком чего-то отвратительного, темное пятнышко на белой стене, мелкий, но заразный микроб. Славе стоило держаться от него подальше, но вместо этого тот, наоборот, будто умолял травить себя снова и снова. Мирону не оставалось ничего другого. — Я помыться хочу, — он потянулся к кружке, сунул внутрь палец на пробу, облизал. Дешевенькая демонстрация — для поддержания тонуса. — Конечно, — выдохнул Слава. — Там полотенце висит, жёлтое такое. — Твоё? А чистого нет? — У мамки в комнате, — смутился Слава. — Она легла уже. Мирон поморщился, но выбирать не приходилось. Когда он вернулся, диван уже был застелен разномастным постельным бельем, одна подушка и плед лежали на полу. — Если чё, я не кусаюсь, — насмешливо заметил Мирон и, беззастенчиво стянув джинсы, забрался под одеяло. — Можешь и на диване поспать. Ничего не говоря, Слава сбежал в ванную.

***

Проснулся Мирон неприятно и резко, сразу распахивая глаза. И тут же едва не вскрикнул, заметив, как кто-то неотрывно пялится на него из темноты. — Блять, ты совсем ку-ку? — метнул он подушку. — Это пиздец стрёмно выглядит! Слава буркнул неразборчивые извинения и, судя по звукам, вытянулся на полу. Мирон подкатился к краю дивана, свесил голову вниз: Слава лежал, крепко зажмурившись и натянув плед до самого подбородка. — Ничего не говори, — потребовал он и, нащупав упавшую подушку, пихнул ее Мирону. — Я сам знаю, что идиот. Минут десять стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Мирон лежал без движения, но сна не было — проклятое тиканье отдавалось в мозгу. Слава тоже не спал: сопел тихонечко и периодически ерзал на жёстком полу. Но вот к этим звукам добавилось подозрительное настойчивое шуршание, так что Мирон нахмурился и поднял голову. — Я все слышу вообще-то, — раздражённо прошипел он. Слава замер. — Бля, я думал, ты спишь, — громким шепотом отозвался он. — Нельзя было этим в душе заняться? — Так я и того. Но тут вот. Опять, — едва смог разобрать Мирон. — Пиздец, — мрачно заключил он. — До утра теперь гонять будешь. Из-под кровати сдавленно крякнули, Слава затих ненадолго, но потом снова завозился, пытаясь улечься. В конце концов Мирон не выдержал: — Сюда иди, заебал, — позвал он. Слава рывком сел, лихорадочно блеснув в темноте глазами. Помялся немного, будто не мог решить, пошутил Мирон или нет, и неуклюже забрался на диван. Вытянувшись рядом, он покосился на Мирона и тоскливо вздохнул. Потом развернулся — медленно, чуть придвинулся ближе, вытянул руку вдоль одеяла, продвинул ее чуть вперёд… — Дотронешься до меня, съебешь обратно на пол, — предупредил Мирон, заметив его поползновения. Слава снова вздохнул, резко откатился на самый край дивана и, закутавшись в свой плед, замер большой кучей. — Динамо, — пробурчал он обиженно. Мирона это развеселило. — Дрочила, — вернул он и легонько пнул Славу ногой. — Я в своей квартире, че хочу, то и делаю. Скажи спасибо, что на полотенце не мастурбировал, — из-под пледа это прозвучало особенно смешно. — Пизди больше, фетишист, — Мирон фыркнул и, не думая особо, сунул к нему ступню — то ли из сучного желания поиздеваться, то ли просто из любопытства. Слава был горячий, как печка. А ноги у Мирона — холодные. Поэтому он подкатился поближе и, дёрнув за край, влез к нему. Нагло так заграбастал внушительную часть пледа, притерся к боку, но главное — подсунул свои замерзшие ступни к чужим. — Нихуясе, — выдал Слава и тут же весь задеревенел будто, застыл, боясь пошевелиться. — Это какой-то особый вид пыток? — мученическим тоном спросил он. — Я, может, тоже не хочу, чтобы ты меня трогал. Мирон приподнялся на локте, под его прямым испытывающим взглядом Слава медленно развернулся и… случайно упёрся стояком ему в живот. Через футболку, но от неожиданности сам Мирон вздрогнул, а Славу так вообще, казалось, всего прошибло судорогой. Он охнул и вцепился в Мирона, будто боялся, что тот сейчас же сбежит. — Ну пиздец… — возмутился тот. — Ты, блять, потрись еще об меня! — Бля, а можно? Мирон снова усмехнулся — недобро так, как если бы замыслил какую-то гадкую шутку. На деле же это было каким-то изощренным видом мазохизма: он лежал под одеялом чуть ли не в обнимочку со Славой, а представлял на его месте Диму — такого же домашнего, пахнущего гелем для душа и зубной пастой, раздраженно сопящего, что ему не дают. Тот бы не телился, ожидая разрешения, загреб бы Мирона руками, подмял бы под себя, вжимая своим телом в диван… Эти мысли возбуждали и злили одновременно. Время давно перевалило за одиннадцать, а Дима, казалось, забыл о его существовании. Хотелось ебаться. Хотелось вытворить какой-нибудь хуйни назло ему. Мстительность победила брезгливость. Мирон сделал это: просто спустил вниз руку и, нащупав чужой член, довольно грубо сжал его через трусы. Слава вытаращился, удивленно замычал, задергался — в общем отреагировал так, как и ожидалось. Бурно и живо. Однако кончить у него не получалось. Мирон и не старался — ему быстро надоело, да и движения были чисто механическими. — Мирош, может, хоть пососемся? — измученно прошелестел Слава спустя пару минут. — Тебе что-то не нравится? — нарочито оскорбленным тоном выдал Мирон, не без облегчения одергивая руку. — Я могу прекратить… — Нравится, все нравится! — Слава панически ухватился за его запястье. — Просто… Как будто тебе не особо охота. — Угу, как будто, — поморщился Мирон. Слава вдруг сердито фыркнул. — Как же ты бесишь! — заявил он, резко толкнув Мирона в грудь. От неожиданности тот повалился на спину, Слава тяжело распластался сверху. С видом победителя он задрал Миронову футболку на боку, клюнул губами в подбородок и щеку, замер на секунду, ожидая реакции. Усталый и обреченный вздох его не остановил, он принялся со всем пылом осыпать Мирона слюнявыми поцелуями — щекотными и раздражающими. Тот вжимал голову в плечи, пихался, хоть и несколько лениво, но в конце концов не выдержал этой неловкой возни. — Все, отвянь уже, — потребовал он таким тоном, что самому стало неловко. Зато на Славу это подействовало мгновенно. — Так все плохо? — спросил он едва слышно. — Кошмарно, — безжалостно заключил Мирон. На этот раз Слава, похоже, обиделся по-настоящему: без слов отвернулся и неподвижно замер. Тревожное тиканье снова наполнило уши. Мирон тоже повернулся к нему спиной и упёрся взглядом в стену. Нужно было, наверное, извиниться, но язык не поворачивался это сделать. Тешить Славу тщетными надеждами больше совсем не хотелось. Неожиданный звук разрезал тишину. Мирон даже не сразу сообразил, что это было. Слава оказался быстрее — рванул в коридор и снял трубку всего три коротких звонка спустя. В соседней комнате осталось тихо. Вернулся он быстро, щелкнул выключателем. Настольная лампа осветила его бледное взволнованное лицо. — Шокк звонил, сказал, если ты через пятнадцать минут не выйдешь, он поднимется сюда и познакомится с моей мамой, — сообщил Слава без эмоций, сев на край дивана и скрестив руки на груди. На Мирона он старался не смотреть. Мирон сел, загребая ногами одеяло в неосознанном защитном жесте. В желудке заворочалось что-то склизкое. Нужно было изобразить хоть какое-то адекватное ситуации спокойствие, но на деле ему стало так страшно, что он даже не мог обрадоваться, что Дима вообще едет за ним. — Я выйду, конечно, — кивнул после небольшой паузы он. — Не надо, — Слава поднял взгляд, и Мирон снова ощутил легкое раскаяние. На фоне обострившихся чувств это было очень некстати — осознавать себя мудаком. Мирон не удивился бы, если бы Слава сам его вытолкал из квартиры после всего, но тот, похоже, наоборот, собирался его защищать. — Он же реально поднимется, Слав, — возразил он. — А мы не откроем. Не будет же он дверь выламывать, — неуверенно протянул Слава. Мирон промолчал, уверенный — будет. Дима был способен на что угодно. — Ментов вызовем, если начнет ломиться, — прозвучало уже более твердо. — Ладно, — сглотнул Мирон и, закутавшись в одеяло, снова лег. Решил было — правда, чего дергаться. Он ведь не сделал ничего плохого. Ну, такого, о чем Дима мог бы знать. — Сколько времени? — совсем скоро подскочил он. Слава подтянул колени к груди. — Пять минут прошло только, — напряженно отозвался он. — Расслабься. Расслабиться не получалось. Мирон закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, но от этого будто только становилось хуже. — Покурить бы. — Угу. Время тянулось как жвачка между пальцами, и с каждой минутой выносить это ожидание становилось все мучительнее. Когда под окнами послышался характерный шум, Мирон уже был на таком взводе, что подорвался мгновенно. Никогда он, кажется, не одевался так быстро. — Так и знал, — буркнул Слава, наблюдая, как он натягивает джинсы. — Слав, так лучше будет, — выдохнул Мирон. — Ничего он мне не сделает. — Сам-то в это веришь? — Верю, — на этот раз ложь далась нелегко, да и прозвучало совсем неубедительно, поэтому Мирон выдавил для верности фальшивую улыбочку. В коридоре Слава попытался было снова его остановить, вцепился в куртку, протестующе замычал, так что Мирон выскочил на лестничную клетку даже толком не зашнуровав кеды. — В окно не пали! — попросил он, уже сбегая по лестнице. В ответ Слава лишь сердито хлопнул дверью.

***

Фонари не горели, так что двор освещали только заплатка беззвездного питерского неба над головой да пара тускло-желтых пятен из окон. Однако знакомый темный силуэт у машины Мирон различил сразу. Дима тоже увидел его, но не сдвинулся с места. Щелкнула зажигалка, маленькое пламя на короткий миг осветило его лицо. Мирон сглотнул и, будто ощутив внутренний толчок, рванул в сторону арки. Но тут же остановился, сообразив — тупая идея. Бессмысленная. Дима при желании догнал бы его в два счета. Вот только делать этого он не спешил: Мирон обернулся, чтобы увидеть, как тот дергает на себя ручку, решительно распахивая дверь в парадную. Лицо его было непроницаемым и таким серьезным, что мысли о побеге испарились мгновенно. Мирон бросился к нему, ухватился за пальто непослушными пальцами. — Димочка, миленький, — проникновенным шепотом зачастил он, — Слава не виноват. Я сам напросился. Сам пришел. Мне пойти было некуда. Не злись, пожалуйста. Дима повернулся, глянул на Мирона сверху вниз колючим пронизывающим взглядом. — Боишься? — хрипло и резко прозвучал его голос. — Правильно. Мирон прижался к нему, сцепил руки за спиной в неуверенных объятиях, но никакого отклика не получил — только холодное и напряженное неодобрение. Будто прильнул к скале — твердой и равнодушной. Предчувствие чего-то непоправимого и ужасного навалилось разом, вышибая из Мирона дух. Будто земля начала вмиг рассыпаться под ногами, будто чья-то рука хладнокровно выворачивала внутренности. Он вдруг осознал, что в действительности натворил. Пошатнул доверие. Заставил сомневаться. Разочаровал. — Пожалуйста, Дим, — Мирон едва не заскулил, когда чужие руки пренебрежительно и твердо оттолкнули его от себя. Человек, что стоял перед ним, казался сейчас таким чужим и далеким. Это был опасный, злобный, безжалостный мужик, не прощающий ошибок. И для Мирона он не собирался делать никаких поблажек. — Что, пожалуйста? Не трогать Славочку? — процедил Дима вкрадчиво. — Ну конечно, он же такой хороший. Приютил, накормил, обогрел, да? В анал тоже выебал? На кроватке-то всяко удобнее, чем в тачке. — Ничего не было, — непослушными губами вытолкнул Мирон. Дима зло усмехнулся и вдруг резко ухватил его за подбородок, задирая голову, надавил сильнее, неаккуратно сминая губы пальцами. — По глазам вижу, что было. Блядь малолетняя. Мирон всхлипнул от того, как брезгливо это прозвучало. — Я его отшил сразу, Дим! — с отчаянием воскликнул он. — Я о тебе думал. Клянусь! — Отшил? — Дима прищурился. — То есть он все-таки к тебе приставал? Целовал, трогал? Да? Мирон замотал головой, снова попытался обнять Диму, но на этот раз его оттолкнули сразу же. Эта резкая перемена просто сводила с ума: Дима должен был орать на него, может, разок врезать, но только не смотреть так, словно Мирон враз стал бракованным или второсортным товаром, шмоткой из секонд-хенда, «б/у». — Димочка… — снова жалобно протянул он. Слезы покатились по щекам против воли. Мирон даже не пытался их утереть, только моргал потяжелевшими ресницами, боясь поднять на Диму взгляд, и кусал губы. Ждал, как осуждённый приговора. — В машину сел, — наконец приказал Дима. — И молись пока едем. Тебе сейчас только чудо поможет.

***

Всю дорогу Дима молчал и преувеличенно внимательно следил за дорогой, хоть и знал дворы как свои пять пальцев. Присутствие Мирона он настойчиво игнорировал. — Можно я покурю? — не выдержав, спросил тот, но получил в ответ лишь скупой кивок, даже взгляда не удостоился. От этого показательного равнодушия Мирон чувствовал себя так паршиво, как ещё никогда в жизни. Казалось, ничего хуже быть не могло. Однако спустя минут десять он понял, как ошибался. — На выход, — приказал Дима, когда они остановились. Мирон безропотно последовал за ним, не решаясь задавать вопросы. Панельная многоэтажка встречала перегоревшей лампочкой в парадной и запахом мочи. Прямо у лифта валялась переполненная бычками жестяная банка. Поднимались на третий этаж пешком. «Шалавы тут», — сообщала крупными буквами надпись на стене у грязной обшарпанной двери. Дима вжал кнопку звонка, тот отозвался печальной трелью. Открыла девица — симпатичная, но безвкусно накрашенная, в неприлично коротком шелковом халатике, она вальяжно оперлась рукой о косяк, беззастенчиво рассматривая Мирона. — Очередной должничок? — протянула с дежурной игривостью. — Съебалась, — Дима грубо протолкнулся мимо нее внутрь. — Здрасте, — буркнул Мирон, проходя следом. Захлопывая дверь, девушка огрызнулась уже без какой бы то ни было притворности: — Хуясте! Че вылупился? Мирон мотнул головой и поспешил за Димой по коридору, заставленному всяким хламом. Они прошли почти до самого конца, минуя кухню, откуда доносились пьяные вопли. Дима пинком открыл перед Мироном дверь. — Спать будешь здесь, — щёлкнув выключателем, сообщил он. Мирон прошел внутрь, огляделся: допотопный диван, советских времён антресоль, валяющиеся комом тряпки в углу. Окно без занавесок, возле — одинокий стул. Грязная пепельница на подоконнике. По сравнению с этим Славина скромная хатка казалась просто роскошной. Мирон не хотел оставаться в этом месте ни минуты. — Ты здесь живешь? — с ужасом осознал вдруг он. — А что такое? Не нравится? — издевательски поднял брови Дима. — Располагайся с комфортом, Мироша. Дверь вот только не закрывается… Толчок слева от кухни. Туалетной бумаги нет. Захочешь срать, вырви пару листов из книжки, что там валяется. Хуйня какая-то любовная, даже тебе не будет жалко. Все равно суки эти только для вида ее туда положили… — Это не смешно, — перебил Мирон. — А кто шутит, блять?! — рыкнул Дима. — Хотел ко мне в гости? Ну так, епта, вот, чувствуй себя как дома. Или ты думал, у меня президентские хоромы? — Нет, но… — Что? Отвезти тебя обратно к Славику? Это прозвучало равносильно предложению сократить путь по лестнице через окно. — Нет! — мотнул головой Мирон. Нервы были на пределе. Он снова попытался прижаться к Диме, доверчиво потерся щекой о грудь. Сердце екнуло, когда тот на секунду, будто забывшись, положил ладонь ему на затылок и зарылся пальцами в волосы. Резкий рывок заставил вскрикнуть от боли и запрокинуть голову. — Сука, так и придушил бы тебя, — сказал Дима с такой искренней угрозой, что волоски на шее встали дыбом. Он ослабил хватку, и на этот раз Мирон сам отшатнулся, отступил к убогому дивану, забрался на него с ногами. — Так-то лучше, — заключил Дима более спокойно и развернулся к двери. Мирон больше не решился его останавливать.

***

Пьянка на кухне не прекращалась. Спустя минут двадцать бессмысленного шатания по комнате, Мирон подпер дверную ручку стулом, выключил свет и вернулся на диван. На смену страху и отчаянию пришли отупение и апатия. Он поджал ноги к груди и, устроив подбородок на коленях, уперся взглядом в стену. Можно было сбежать, вот только он сразу отбросил эту мысль. Дима четко дал понять, что не хочет причинить ему вреда, и оставалась надежда, что как только он остынет, это наказание закончится — он заберет Мирона с этой стремной хаты и перестанет отшвыривать от себя как помойного щенка. Однако время шло, а Дима все не возвращался. Мирон пытался заснуть, свернувшись клубком на паршивом диване. На деле — лишь ненадолго проваливался в забытье, вздрагивая от каждого звука. Пару раз он вставал покурить, но форточка открывалась плохо, и в итоге вся комната провоняла дымом. Хотелось свеситься из окна — проветриться или разбиться. Наконец-то Дима вернулся — опасно заскрипел стул, едва не отлетев, когда дверь толкнули посильнее. Отчетливый смешок резанул по ушам: похоже, Хинтера его меры предосторожности лишь развеселили. Мирон поднял голову. Дима, подхватив стул, нетвердой походкой прошел к окну, уселся там, закинув ноги на подоконник. — Дим? — шепотом позвал Мирон, но тот не отозвался. Крутанул зажигалку в руке, хлебнул из горла притащенной с собой бутылки. Мирон медленно спустился с дивана на пол, прополз вперед, опустив голову, пока не уткнулся макушкой ему в бедро. Сердце прыгало в груди, мешая полноценно дышать и соображать — тоже. — Прости меня… — проскулил он со своего места, боясь продвинуться дальше, только и смог что ухватиться за чужую голень, чтобы совсем уж не распластаться на полу. — Пожалуйста, Дим. Дима не отвечал. Мирон чувствовал его тяжелый взгляд — будто гвозди в спину забивали. С трудом он поднял голову, вытянулся, упираясь коленями в пол. Оставалось только ладони сложить перед грудью в молящем жесте. — Нехуй зырить на меня так, — все-таки отозвался Дима с холодным пьяным смешком. — Святой иудейский ребенок, блять. Нимба над головой не хватает. Мирон не знал, как расценивать это, но на всякий случай застыл, смиренно опустив голову — сказали же, не смотреть. Судя по тому, как Дима шваркнул бутылкой по подоконнику, делал Мирон то, что надо. Дрожь в коленках, однако, не давала ощутить облегчение от этого факта. Наоборот, было во всем этом что-то пугающее — по-другому, по-новому, затрагивающее другие, более глубинные пласты психики. Будто бы Мирону даже нравилось это. Будто бы его это возбуждало — и собственная виктимная поза, и это унизительное вымаливание прощения. — Сука блядская, — нарочито недовольно простонал Дима, поерзал, широко расставляя ноги. Он вдруг наклонился и, скрутив Миронову футболку узлом между лопаток, вздернул его за шкирку, подтягивая ближе к себе. Мирон качнулся следом за рукой, вжался лицом Диме в живот и замер так, тяжело дыша ртом. Легкая судорога мышц под губами немного придала уверенности: пальцы потянулись к чужой ширинке. Дима не двигался, наблюдал за ним с нетерпеливым любопытством. Мирон зажмурился, прежде чем быстрым движением дернуть молнию, расстегивая сразу до конца, и прижался губами к члену — твердому и горячему даже через белье. Стон, замаскированный под очередной издевательский смешок, прибавил смелости. Мирон принялся лизать ткань — получалось скорее неуклюже, чем дразняще, но даже от этого его самого накрыло так, что заныли яйца. Сглотнув, он решился на большее — потянулся рукой к резинке трусов, высвобождая головку, и тут же обхватил ее губами — крупную, скользкую и соленую на вкус. Дима не сдержался, поощрительно двинул бедрами, проталкиваясь глубже. Во рту тут же стало тесно, так что даже просто двигать языком получалось как-то неловко, слюни текли и дышать приходилось через раз. Мирон дернулся назад, чтобы хватануть побольше воздуха, но Дима сжал его голову обеими руками и с усилием толкнулся вперед, заставив закашляться от неожиданности. Мирон протестующе замычал, но тут же получил предупреждающий шлепок ладонью по лицу. — Шире давай. Подняв на Диму взгляд, Мирон послушно открыл рот, позволяя затолкать в себя член, насколько это было возможно. Впрочем, умения Мирона все равно не впечатляли — он давился и то и дело испытывал мучительные рвотные позывы, когда головка проталкивалась в глотку. Пару минут было еще терпимо, но чем дольше это продолжалось, тем сильнее заводился Дима — все активней двигался, дергал за волосы, вжимал лицом в пах, направлял за щеку или зажимал нос, толкаясь прямо до упора. Страдальческие и хлюпающие звуки, что издавал Мирон, ему, похоже, только нравились — в конце концов он стал трахать его в рот размашисто и быстро, сердито фыркая, когда сбивался с ритма из-за очередного задыхающегося всхлипа. — На меня посмотри, — потребовал Дима в какой-то момент. Мирон попытался разлепить слипшиеся ресницы, глянул наверх и снова зажмурился, ощутив, как рот наполняется густой и горячей жижей. Он скривился, замотал головой, надеясь, что ему дадут выплюнуть, но Дима, наоборот, зажал ему рот и дернул вверх подбородок, заставляя проглотить все. Только после этого он отпустил его и с сытым вздохом откинулся на спинку стула. Мирон чуть отполз в сторону, отер губы тыльной стороной ладони. Напряжение этой ночи буквально прибило его к полу. Все тело содрогалось, протестуя против такого насилия над собой, только хуй стоял, напоминая, что у Мирона не все в порядке с головой. Кажется, он снова был готов скатиться в настоящие рыдания. — Поднимайся, плакса, — Дима вздернул его на ноги. Мирон попытался отпихнуть его, но было бесполезно и пытаться противостоять Диме сейчас. В итоге так его, брыкающегося, и дотащили до ванной. Ухватившись за край раковины, как за спасательный круг, Мирон выкрутил вентиль и сунул лицо под холодную воду. Грудная клетка продолжала сокращаться сухими спазмами. — Уйди уже, блять! — истерично выдал он, заметив, что Дима остался стоять рядом. — Можно мне хотя бы умыться без присмотра?! — Хули орешь, ртом не наработался? — огрызнулся тот. — Сморкайся уже давай, нашел, блять, чего стесняться. — Сука, блять, чтоб ты сдох, урод, — зло цедил Мирон, пока тер лицо обеими ладонями. — Скажи спасибо, что так легко отделался. — Охуеть. Ну спасибо, блять! — теряя всякий страх, ядовито протянул Мирон, и тут же едва не впечатался зубами в бортик раковины. Зато следом его — все еще задыхающегося и мокрого — что есть силы прижали к себе. Так, что аж снова в груди перехватило, а глаза защипало. — Полотенце дай, — спустя пару минут долгожданных примирительных объятий, Мирон позволил себе нарочито недовольный тон. — А хуем по лбу не хочешь? — Мне хватило, — страдальчески скривился Мирон. — И по лбу, и по губам, и по самые гланды. Диме шутка явно понравилась — он окончательно подобрел, расслабился, потянул свою футболку за край и принялся вытирать остатки воды с лица Мирона. Настойчиво так, как вертлявому непослушному ребенку. — Нет тут моего, а чужое брать не советую. — Ну мы, шлюхи, народ неприхотливый, — снова съязвил Мирон и прикусил язык, когда встретил уже знакомый колючий взгляд. — В следующий раз я убью, — мрачно предупредил Дима. — Клянусь. «Следующего раза не будет», — хотелось ответно пообещать Мирону, ведь он был в том возрасте, когда клятвы еще имели значение. Когда они с Димой еще умели прощать.