Огниво

      Мирон старательно убеждает себя, что не справиться Рома не может: тот уже столько чудес показал, что неспасённым Дима останется только в том случае, если Рома его просто не захочет спасать. Но такого не произойдёт, нет. Мирон, каким бы наивным он не казался, отлично видит, как у этих двоих искрит, даже когда в порывах ревности лаятся — всё равно следуют к негласному соглашению, чтобы на больное не наступать друг другу, не задеть.       Мирон одёргивает себя от картинного заламывания рук, пустой беготни и бессмысленных причитаний, когда демон, наконец, врывается в дом со своей ношей. Дима не похож на человека сейчас, он состоит из кровавых ран, гематом, неестественно выгнутых конечностей, слабого прерывистого дыхания, странной дрожи в теле, больше напоминающей агонические судороги, чем реакцию на холод. Мирон, никогда в себе особых физических сил не находивший, привыкший быть «за кем-то» в вопросах, касающихся не интеллектуальной деятельности, не дожидается, пока демон в привычное человеческое состояние перетечет. Он внезапно легко тело нелегкое под подмышки подхватывает, ощущая, как ладони от крови чужой мокнут, тянет на себя, прижимая спиной широкой к своей узкой груди, тянет к койке, не сразу замечая, как пёс за ноги Диму подхватывает, придерживает, помогает, не вступая в препирательства.       Мирон спокоен и холоден, у него даже руки не дрожат, только мысли скачут, не остановить никак, и он, выхватывая случайные обрывки, старается собраться, старается помочь, не мешаться, быть полезным на все сто и даже больше.       — Надо бы его обтереть. Крови много, я не понимаю насколько всё плохо, — шепчет, сам с собой говоря, спешит намочить заготовленную заранее ткань в воде тёплой, не сразу замечает, слишком погруженный в то, чтобы просто оставаться спокойным, как демон, стоящий рядом, рукой проводит как-то странно, а крови на теле чужом меньше становится сразу, но ситуация от этого ни капли не улучшается.       Мирону щеку изнутри прикусывает, хмурит брови, стискивает зубы и упрямо тело чужое обтирает, а вода в тазу на третьем прополаскивании тряпки розовой становится, хоть и чище остаётся, чем могла бы быть, не принимай участие в процессе колдовство Ромино. Сам Рома что-то бормочет, шепчет под нос себе и, кажется, язык это не тот, что принцессе знаком, какой-то витиеватый, сложный, напевный, плачущий, хоть слова и остаются от чего-то доступными человеческому пониманию. Сразу кажется, что в комнате темнее становится, душнее, тише, будто бы внешние звуки, которых в лесу не так уж и много, обрубают вовсе, выключают, подкрутив громкость. Мирон лицо Диме утирает тканью, придерживает его осторожно за плечо, потому что Дима от любых прикосновений дергается так, что, было бы в его теле жизни побольше, с узкой кровати слетел бы уже на дощатый пол.       Рома читает долго. Мирон, не отвлекаясь от того, чтобы тканью утирать все открытые участки чужого тела, распростертого на кровати сбитой, уже не вслушивается в речь заговора, колдовства демонического, просто пальцами чувствует, как ходят под кожей ткани, как движутся суставы и кости, вставая на места, принимая верное положение. Диме, наверное, больно. Он не кричит, но, мокрый от пота, мечется в забытьи, стонет, никак не может отдышаться, но дышит, дышит! Роме, наверное, тоже больно. Он иногда в голосе меняется, словно приходится дыхание затаить, чтобы сдержаться, словно то, что с телом чужим происходит, в нем самом отдаётся не «эхом», как должно, а ярче, больше. Мирон следит за пульсом того, кого, казалось, спасти невозможно, ощупывает из раза в раз то, что уже зажить должно. Иногда ненавязчиво, но уверенно позволяет себе касаться демона, ощущая от этого, словно падение в яму, оттоки сил собственных, зато отчётливо слышит тепло благодарности в, не сбивающемся с ровного чтения, голосе.

***

      Диме снится сон. Липкая, густая и ледяная жижа топит в себе его ноги, хватает ступни и тянет, тянет вниз, в черное и страшное, жуткое. Димка бежать пытается. Куда — чёрт его знает (а чёрт все знает, знает, не сомневайся). Топь окутывает своим мерзким и тягучим нутром ступни, цепляется всплесками-пальцами за голени и заставляет споткнуться, упасть, испачкаться в темной массе до самых щёк. Тянет глубже, хватаясь за запястья, тянет-потянет.       Моргнуть всего раз — и оказаться в полном мраке. Моргнуть лишь раз — лишиться и рук, и ног. И вместо них у Димы теперь четыре лапы, как у собаки. Он ими неловко волочит, не понимает, как ходить теперь на четырёх конечностях, путается. Дима себя тащить пытается, как-нибудь передвигаться вперед, потому что нечто зовет его безмолвно и скорбно, к себе подзывает и обещает, что станет, обязательно станет легче и проще. Хинтер поднимает взгляд и видит свет.       Делает шаг за шагом, с трудом отрывая лапы эти нелепые, упрямо прётся к двери незапертой, из-за которой проникает теплый и мягкий свет, святым ореолом создавая контур самой обычной двери. И Хинтер осознает внезапно, что он уже за чертой. Он не зверь даже, существо не из этого мира, демон. Это, наверное, связь с Ромой в игры с ним играет, но Дима сейчас с трудом понимает, кто такой Рома. Это будто бы не его воспоминания, а чьи-то чужие, случайно услышанный краем уха рассказ, припорошенный шумом и треском виниловой пластинки. Диминого вообще здесь нет ничего, кроме стремления одним рывком открыть дверь и убежать туда, к ласковому свету поскорее. Хотя, к счастью, ощущений собственного измученного и покорёженного тела тоже нет, только отголоски: там стрельнет, там потянет, там прижмёт острой вспышкой боли. Но за вспышками этими нет ничего, там тихо-тихо, лишь пустое ожидание.       Дима от этих вспышек, словно зарницы, рвётся к выходу, волочит себя волоком, старается. Ему раскрыть широко пасть и кричать во все горло хочется от того, что не выходит никак, от того, что его будто сотня рук, вцепившихся во все тело, держит уверено: то за плечи хватают, то за лицо, то за бока. Не отпускают, мешают, а он кряхтит, тянется, рвётся, заходится дыханием.       А потом приходит голос. Голос тихий и чёткий, и не живой, не мертвый. Искусственный, но в то же время будто бы знакомый давно. Голос этот звучит в самой голове, изнутри, оглушая все звуки, даже громкое и сипящее дыхание. Он рассказывает о жизни, о пережитом и ожидающемся, о том, что нельзя сопротивляться и надо, наконец, увязнуть, надо поддаться вечному и утонуть тут, чтобы получилось *остаться*. И сопротивляться двум неким силам, что заставляют остановиться, у Димы стремления не хватает. Он замирает, застывает, тонет, захлёбывается, ощущая, как жижа эта густая и вязкая попадает в рот, в нос, затекает в уши, залепляет глаза. Торопится, наваливаясь волной и пряча от света, сдавливает, душит, тянет глубже-глубже-глубже…

***

      Дима у Мирона под руками вдруг умирает. Становится совсем тихим, не хрипит, не дёргается, не вздрагивает. Всё ещё тёплый, но какой-то безвольный совсем. Мирон боится проверять его пульс, беспомощно взгляд на демона вскидывает, пытается в выражении его лица углядеть хоть что-то, что объяснило бы случившееся, даже дыхание затаивает, чтобы не упустить ничего, не отвлечься. А Рома вдруг на пол садится, опускается так, будто бы колени подкосились, лбом утыкается в бок «хозяина», выдыхает и как-то совсем просто, найдя его ладонь, сжимает её своей.       — Всё, — говорит, а у Мирона сердце сейчас остановится, — всё. Пусть поспит. Дальше, как со всяким больным, перевязки, много воды, жрачка по расписанию. Жиденькая, пока горло в норму не придёт.       И Дима вдыхает глубоко-глубоко. И начинает дышать ровно и спокойно, хорошо, будто бы не он кровью из отбитых лёгких захлёбывался. Глаз только не открывает, но это, демон сказал ведь, так и надо, пусть поспит.       Мирон к демону приваливается, прижимается, по-детски в этом жесте стремясь выразить всё и сразу: благодарность, восхищение, поддержку, любовь. У него внутри буря из всевозможных эмоций и чувств, но она не добирается наверх, она притупляется и глушится ощущением усталости, накатившей в полной мере, от двух почти бессонных ночей, от переживаний собственных.

***

      К уходу за больным Миро приступает с особым рвением. Он его обтирает, перевязывает, делает, как в книгах читал, примочки травные, под руководством демона знающего. Дома пахнёт ментолом, лавром, перцем, полынью, землёй и огнём. Дима, хотя у него видимых травм не остаётся почти, после того, как демон с ним поработал, почему-то ещё долго не приходит в себя. Фёдоров волнуется, злится, но усердно возится с телом безвольным, пока, наконец, не встречается, решившись к середине нового дня переодеть подопечного в домашнее-просторное, с ещё мутноватым взглядом карих глаз, уже, к чести Ромы, не заплывших даже.       — Пиздец, — хрипит это недоразумение, тянет руки к шее своей, словно намереваясь проверить, нет ли там удавки душащей, губы облизывает. — Пить есть? Где бес?       — Не выражайся, — Мирон даже нахмуриться показательно не может, не в силах скрыть того, как искренне рад тому, что Дима пришёл в сознание, радостный донельзя тем, что всё, наконец, закончилось. — Сейчас воды налью. Рома за едой ушёл, — и, поднимаясь, не сдерживается, всё же шепотом выдыхает, — дебильный, — и сразу легче становится, стоит получить в ответ возмущённый, более осознанный взгляд.       Воду наливает в кружку самую большую, не думает о том, что её держать может быть тяжело, он, если надо, сам подержит, не трудно совсем. Слышит, как входная дверь хлопает, оповещая о вернувшемся домой Роме, да по ногам босым холод проносится воздух уличный. Назад Мирон идёт медленнее, думает, что этим двоим поговорить надо, хотя бы даже для себя в головах уложить, что выжили и справились. Хочется, чтобы уже на словах выяснили, идиоты, Мирону с их пререканий уже не грустно даже, скорее забавно, вмешиваться не хочется, взрослые же мальчики, поэтому, остановившись у входа в комнату, он, не скрывая своего присутствия, всё же не спешит заходить. Дима всё же не выглядит умирающим от жажды. Он вообще не выглядит уже умирающим и этому невозможно не радоваться. Зато выглядит раздосадованным и самую малость благодарным, сипит своим надломленным голосом что-то оскорбленное о том, что Рома мог бы и поспешить со спасением, а тот так смотрит, что у Мирона мурашки по загривку разбегаются табуном. Счастливо смотрит.       — Я бы раньше спас, но тогда никакого переворота бы не вышло. Считай, страдал бы зря, — отбрехивается, а Мирон помнит, как демон напряжен был самой мыслью, что не спасёт теперь, когда тот почти бездыханное тело домой внёс, что опоздал и теперь упущенное время не нагонит. — Как руки твои?       Дима будто бы только вспоминает. Поднимает кисти вверх, демонстрирует гордо, будто его заслуга есть в том, что кости срослись, что связки целы, что суставы не размозжены, как были днём ещё ранее. Сжимает пальцы осторожно, разжимает, улыбается даже. А Рома беззвучно выдыхает и опускает плечи, Мирон ощущает буквально, не видит, нет, чувствует, как демон расслабляется окончательно. Видимо, с руками было также трудно, как с органами.       — Голодным не останется, — комментирует от двери, решая, что выжидать больше нечего, заходя, наконец, в комнату, поясняя на вскинутые демоном брови, — ну, художника же руки кормят, — и, смутившись, подбирается ближе, подсовывая чашку к губам Диминым, поддерживая его бошку тяжелую свободной рукой, подсунув ладонь под лысый затылок.       Дима пьёт тяжело: давится, с трудом сглатывает, как при острой ангине, но так жадно, словно бы ему не напиться никак, постепенно опустошает всю огромную кружку, поддерживая её осторожно за бока пузатые, но руку Мирона ото дна не отстраняя, принимая помощь благодарно и молчаливо. А вот Рома оказывается сосланным готовить еду, стоит ему неловко пошутить, что Дима так водку пил в лучшие свои времена, а тут всего-то вода.       Мирон не перестаёт волноваться. Полностью вкладывает себя в то, чтобы, если и не исправить произошедшее, то хотя бы сгладить неприятные итоги, что на Диме отразились ярче всего. Очень хочет выразить признательность за своё, пожалуй, это действительно так, спасение, за изменения в жизни, возможность решать самому и быть достаточно свободным. Он возится с тем, чтобы намазать везде, где рубцы грубые остались, старательно втирая самодельную пахучую мазь, про приготовление которой вычитал когда-то в книге по травничеству развития общего ради. Не разрешает лишний раз вставать, даже еду приносит в комнату, заранее помогая усесться, то и дело поправляя то одеяло, то подушку. Волнуется, чувство стыда за чужое состояние, как и чувство вины за него же, уходят быстро, остаются только закономерная тревога и желание позаботиться, поэтому Мирон решительно игнорирует любые ворчания и протесты, разве что с ложечки не кормит и не предлагает ничего придержать, наблюдая, как Хинтер, поначалу кряхтя, ползает до туалета.       Мирон внимателен к вопросу реабилитации. Был бы настолько же внимателен к лечению, но Рома хорошо постарался, теперь нужно только, чтобы Дима не перенапрягался, пока тело его восстанавливается после нанесённых ему неслабых травм. Мирон носится с пострадавшим так настойчиво, что иногда забывает спать, забывает готовить что-то, кроме порционной легкой и питательной еды для Димы, забывает обо всём, но демон, часто пропадающий где-то, но, кажется, приходящий ради этого, следит, чтобы бывшая принцесса окончательно себя не извела.       А Рома чувствует себя лишним. Не ревнует, нет, отлично понимает, почему Хинтеру внимания нужно больше сейчас и участия, но никак не может найти для себя причин, чтобы остаться здесь, кроме обязанности перед владельцем огнива. Обязанности, от которой демон надеется успешно избавиться, надавив на остатки хинтеровской совести тем фактом, что за спасение неплохо бы дать свободу, например. Рома ведь мог бы позволить Диме умереть и избавился бы от постоянной рабской кому-то принадлежности ещё более простым путём, а заодно избавился бы ещё и от конкурента, смог бы жить так, как грезится, только вот, как убеждает себя сам, не смог бы потом Мирону в глаза смотреть. На деле всё намного проще, Рома и сам это понимает, просто признавать не хочет, ему слишком очевидно небезразлично то, что с Димой происходит, ему оба этих человека до тошноты не безразличны, иначе он бы не вникал, иначе он вовсе не проявлял бы инициативы, не делал бы ничего, кроме исполнения чётких прямых приказов, для чего, наверное, и существует. Рома вообще слишком к этим двоим привязался, при этом не отдаёт себе отчёта, засматриваясь на сосредоточенного Мирона, что-то вычитывающего в очередном, раздобытом бесом с бывшей королевской библиотеки, справочнике, не отслеживает, как напряжённо замирает, приходя ночью и улавливая, как дыхание Димино сонное сбивается, потревоженное шумом.       Рома не слишком понимает, что со всем этим делать, не знает, как поступить, чтобы упростить жизнь всем троим, чтобы разобраться в сложившейся ситуации. А ещё трусит, малодушничает даже с самим собой, стоит мыслями в это углубиться. Он решает совершить побег, уйти, не прощаясь, но собирается с духом непростительно долго, оправдывает себя волнением за этих двоих, оправдывает себя тем, что хочется расстаться на хорошей ноте, не предавать, вдруг ещё окажется нужен. О том, что, если окажется нужен, у Мирона с Димой есть огниво, предпочитает не вспоминать, иначе все оправдания рассыпаются.       Сидя на кухне, бес в кружке большой болтает остатки чая, заваренного принцессой. Что-то на травах для хорошего сна и спокойствия. Демону надо бочку с таким и в ней утопиться, только тогда, кажется, внутри угомонится бестолковое сердце, прекратят мельтешить мысли противоречивые, колкие, непривычные. Рома болтает в чашке чай и, отвлеченный, не сразу замечает вошедшего Хинтера. Дергается навстречу, чтобы помочь, но тот рукой машет, дескать, сиди, не дёргайся. Оглядывается, будто опасаясь, что следит кто, а может просто разбудить Мирона не хочет, достаёт себе кружку тоже, наливает остывшего настоя, который Рома, едва заметно шевельнув пальцами, без лишних просьб чуть подогревает, чтобы приятнее было пить. Из чувства долга, конечно, ничего лишнего, ничего личного.       — Ром, если собираешься съебаться, я тебе врежу, — как-то слишком-слишком дружелюбно сообщает Дима и остатки бесовского спокойствия рассыпаются, и всё это окончательно становится личным.       — С чего ты взял? — как-то жалко пищит, кашляет в кулак, прочищая горло, пробует ровнее сесть, плечи расправить, — с чего ты взял, что я куда-то ухожу?       — Сдуйся, — Дима садится с заметной неловкостью в движениях, медленно и осторожно, а Рома сам коротко морщится, ощущая, как простреливает собственное бедро. Плохо срослось у Димы, видимо, надо будет подлечить, — серьезно, не петушись. Трудно не заметить, как ты стараешься всё побыстрее доделать и сбежать, каждый день почти прощаешься, — отпивает ещё, а Рома, откровенно ошарашенный чужой нетипичной прозорливостью, послушно «сдувается», молчит, уставший искать оправдания, надеющийся, что их найдут за него, но Дима не собирается помогать. — Мирон будет грустить. Я, наверное, тоже.       — Утешитесь, — огрызаться даже стыдно, это у Ромы просто нелепый способ самозащиты, потому что о своих переживаниях говорить кому-то вовлеченному неловко и стыдно.       — Да без тебя бы не было ничего. Серьезно? — Дима пальцем у виска своего крутит, свистит негромко, в очередной раз оглядывается, не разбудил ли, понижает голос, чуть подаваясь вперёд, чтобы, видимо, лучше слышно было. — Я, когда в камере ждал, что повесят, столько всего подумать успел. Дохуя, Ром. Но ни разу не пришло, что лучше бы ты или он. А я трус тот ещё, так что, блять, что-то это точно значит.       Рома плечами пожимает неопределённо. Молчит. Не хочет перебивать, не знает, что ответить. Его собственные аргументы о том, почему уйти нужно, веса не имеют теперь окончательно, раздавленные чужой искренностью. А Хинтер, будто не замечая, что словами кости ломает чужие, отпивает ещё немного из кружки, пытаясь горло промочить, отвыкший от разговоров за те дни, что больше пары фраз из себя выдавить не мог. И продолжает:       — Всё работает заебись, зачем ломать-то? Это бессмысленно, — будто бы сам всегда чертовски осмысленный и логичный, но бесу в голову не приходит в этом Диму сейчас уязвить, у беса вообще сейчас выходит только взгляд отводить, словно нашкодивший пёс, стараясь не распаляться, а вслушиваться в суть.       — Ты сам, до того, как короля скинули, ревновал и бесился постоянно, — вяло парирует, просто чтобы хоть что-то вставить в чужой монолог, а Дима хмыкает, кивает, чешет звучно щетинистую щёку.       — Было, да. Я и сейчас ревную, когда ты слишком уж, не знаю, лезешь. Но и ты ревнуешь. А Мирон к нам относится одинаково, значит, наверное, надо между собой понять, что делать.       — Ага. Всегда это у нас так просто выходит, да? Взяли и порешали, великие решалы, — Рома всё же заводится, чуть повышает голос, ярче реагирует.       А Дима с места ещё сильнее вперёд подаётся и вдруг ладонью тёплой, которой до этого кружку держал, запечатывает бесу рот, брови вскидывает и улыбается, сука, так хулигански, что у Ромы в мгновении сердце нежностью сжимается. Он, Рома, руку чужую от себя отстраняет осторожно, кивает, что, да, понял. Не спешит отпускать, в глаза даже смотрит.       — Рад, что ты жив, — и это от него самого, от демона, самое честное, что вообще прозвучало в кухне этой.       — И я рад, — Хинтер это без намёка на шутку, правда рад, возможно, впервые за все свои годы, тому, что жив, потому что сейчас есть какая-то цель, какое-то, хоть и очень размытое, понимание, чем ему самому вообще от жизни хочется. — Что делать-то будем?       — Ничего. На самом деле, — Рома внимание переводит на руку чужую, в свои ладони пойманную, — мне странно оставаться тут ещё от того, что у меня будто бы статус раба. Огниво это чёртово…       — Давай я от тебя откажусь? Или кто из нас должен? Мирон? — Дима на свою руку тоже смотрит, ему странно немного, но больше тепло и как-то спокойно даже, будто не решается то, что же там и как впереди будет. — В смысле, от владения огнивом откажемся, от тебя, очевидно, никто отказываться не планирует.       — Да я вообще не уверен, что это так работает, — отвечает и вдруг понимает, что это и не важно вовсе, что он, в очередной раз находясь в подчинении у смертных, вдруг не ожидает подставы, ему эти двое ни разу ещё, не считая вынужденного Диминого спасения, не приказывали, кажется, будто и не считали нужным, всё на каких-то дружеских началах, на добровольности и желаниях общих. — Вот смерть хозяина, да, это решение… Но сейчас я на такое не готов.       — Ты бы с Мироном переспал? — Дима вдруг спрашивает нейтрально, без претензии, ему просто искренне интересно, что на это бес ответит, а ещё это кажется правильным развитием темы, раз основная проблема их с Ромой взаимодействия именно в этом человеке.       — Да, — Рома отвечает незамедлительно, головой даже встряхивает для пущей убедительности, руку чужую сжимает чуть крепче, — переспал бы. Я бы его, Дим, бля, я бы его сожрал, он будто сахарный.       И Дима, внезапно для самого себя, тихо, но беззлобно с этой характеристики фыркает, по-доброму так, словно сам никогда не думал о том, что, стоит чуть усерднее шею эту тонкую облизывать или чуть больше внимания уделить плечам, а принцесса растает просто.       — А со мной? — интересуется, не считая нужным говорить, что сам такого же о Мироне мнения, всё и без лишних слов здесь ясно.       — Сложнее, — Рома слегка напрягается, почти незаметно, но Дима видит, чувствует, как чуть сильнее пальцы чужие собственную руку сжимают, но не торопит, молчит, даёт собраться, а Рома всё же объясняется опасливо, будто Дима вопрос с подвохом задал, а не просто разобраться пытается во всём их общем дерьме. — Да, думаю, да. Просто ты вот, Дима, — и Рома, в глаза собеседнику заглянув, вдруг отчаянно так и нагло скалится, скрывая неловкость и, Хинтер себе не верит в этом внезапном осознании, смущении, — ни разу не сахарный. Будто сам вечно укусить готов или зажать. Это будет скорее дракой, а?       — А я бы с тобой запросто. У тебя глаза красивые, — и Диме тоже неловко, а ещё неестественно всё так, что после каждого слова нервный смешок хочется вставить, словно бы прикрываясь этим, оставляя себе возможность всё на шутку списать, но сейчас вдруг совсем не хочется малодушничать. — Давай проще. Мне не противно тебя трогать, я бы, наверное, попробовал с тобой пососаться, — и так грязно вдруг звучит это вполне привычное словечко, что аж уши гореть начинают, но Дима всё равно продолжает говорить, — и всё это, конечно, пиздец, но иногда я не только Мирона к тебе ревную, но и тебя к нему. Короче, полный набор, чтобы хотя бы попробовать.       Бес молчит, обдумывает, видимо, только вот брови свои чёртовы вскидывает, будто высмеивать собрался, губы растягивает в неуверенную полуулыбку, с которой обычно язвить начинает, а Хинтер, решив, что подобного дерьма сейчас, обнаженный до освежеванного состояния, не вынесет, руку отнимает резко, вскакивает, чтобы поскорее уйти. И останавливается, отрезвленный прострелившим бедром, остановленный тем, как вся усмешка на чужой наглой морде сменяется озабоченностью, когда Рома тоже с места подрывается, зеркально ухватившись за то же бедро у себя. И вдруг остывает, понимая, что зря пыжит, что ничего критичного не случилось. Внезапная чрезмерная рассудительность человека, успевшего побывать в петле.       — Ладно, раз встали оба, — под нос себе выговаривает, хмурится, будто драться собрался, будто сейчас стол перевёрнут, их разделяющий и начнут давать друг другу тумаки за всё плохое и хорошее, — давай отвечай тогда по существу, или я пошёл спать. Не хочу один распаляться!       — Я готов. Если вы оба готовы и понимаете, что это будет из себя представлять, — Рома тоже хмурится, пальцы свои в замок сцепляет, расцепляет, прячет за спину, скрещивания на груди, никак не найдёт им применения, а Дима вдруг находит, ловит за одно из запястий, сжимает не в пример аккуратно, почти не прикладывая силу, тянет к себе ближе и, совсем как любит делать это с принцессой, целует в выступающий сбоку сустав, только вот так, чтобы ещё и зубами прихватить за кожу, прикусить ощутимо из какой-то врожденной вредности, из нелюбви к проигрышам. Впрочем, разве храбрость первого шага можно назвать проигрышем?       — Это, пожалуй, убедительный аргумент, — Рома на свою руку, довольно поспешно Димой из его ладоней выпущенную, смотрит, для уверенности даже трогает розоватый след, довольно быстро сходящий на нет, и повторяет как-то менее обреченно. — Ладно, так делать-то что будем?       — Спать пойдёте. Оба. И прекратите такие вещи обсуждать без меня, — а Мирон в кухне возникает беззвучно, неотвратимо и очаровательно, в своей этой растрёпанности, очередной ночной сорочке, с отпечатком подушки на щеке. — В чём проблема-то? У вас друг с другом отношения налажены даже лучше чем со мной. Это я тут, — он Димину чашку с остывшим чаем со стола подхватывает, подходя ближе, босыми ступнями шлёпая по дощатому полу, отпивает, — как кость. Грызётесь всё. Я может вообще отца заменить должен, вот и не будет третьего лишнего.       — Да не грызёмся мы, остынь, — Рома пробует как-то ситуацию исправить, но тон нравоучительный явно выбирает зря, потому что Мирон на него тут же такой злой взгляд кидает, что даже Диму передергивает слегка.       — Мне не надо остывать, я не закипал, — чеканит жестко, насколько умеет, давая понять, что абсолютно серьёзен, но никто здесь не пытается его, Мирона, высмеять или уязвить.       Поэтому оба тут же тянутся ближе, не сговариваясь. Обнимают утешающе, оба хотят помочь, хотя, конечно, оба во всём этом запутались не меньше, будто можно такие вещи одним разговором выяснить и зажить дальше так, будто ничего и не было.       — Сейчас я разобью эту несчастную кружку, если вы от меня не отлепитесь, — Мирон всё ещё недовольно, но сам отстраниться не пытается, так и стоит, позволяет.       — Посуда к счастью бьётся. Хуярь её, — Диме внезапно очень весело, будто бы этот один разговор и правда всё для всех выяснил, надо только пару вопросов ещё, чтобы последний участник балагана сумел своё мнение обозначить. — Принцесс, мы все трое —кто?       — Идиоты? — Мирон глаза свои огромные щурит хитро, будто бы и не собирается ничего говорить, будто всё понял и во всём разобрался намного раньше, понимает, видимо, что это по лицу читается, взгляд отводит, закусывает губу, слишком очевидно сдерживая улыбку. — Вы двое, временами, точно. И я, наверное, тоже. Кто мы все, Дима, если, даже когда дело уже сделано, всё равно продолжаем находиться тут вместе, заботиться друг о друге? Или идиоты, или семья.       — Идиотская семья, — Дима расслабляется окончательно, смотрит на Рому, который, неуверенно ещё губы поджимает, но явно не планирует спорить, а потом, стараясь не вызвать этим чьё-либо негодование, скорее даже не думая о возможности оного, губами утыкается в висок принцессы, вдыхает глубоко и тянется рукой, чтобы демона за плечо потрогать, пытаясь сложить в голове новую картину собственного мира. — Ебанись, мне нравится.       — Если кто-то куда-то всё ещё планирует вдруг съебаться, особенно — молча, могу прямо сейчас собраться и уйти в отцовский замок, мне там правление вроде должно достаться, — Мирон это так скучающе выдаёт, что прозрачная угроза ощущается сразу, манипуляция неумелая, слишком явная, чтобы остаться незамеченной.       — Не выражайся, — Рома шутит, конечно, они с Димой вообще часто позволяют себе словами мараться, просто подтрунивает, дразнится, припомнив эту фразу Мирону из общего недавнего ещё прошлого, — никакого тебе правления. Там интриги, жестокость, обман. Очень мало романтичного, если честно. Не марайся, на такое найдутся другие и более подходящие люди. Давай лучше просто попробуем жить, — и, будто не жил до этого, зеркально, как Дима, к виску Мирона губами прижимается, поглядывая, впрочем, на «хозяина».       А в Хинтере вдруг нет никакой ревности. И, пытаясь это показать, он коротко так кивает, глядя бесу в глаза, будто соглашается с чем-то (со всем и сразу), а принцесса, заметив эти переглядки, на шеи им обоим, Диме и Роме, руки закидывает, встряхивает успевшими неплохо отрасти волосами, и тоном, не допускающим дискуссий, командует:       — По кроватям. Всем нам надо с этим решением переспать, — и даже не краснеет от своего «переспать», герой.       — Тоже верно, — Рома соглашается неожиданно быстро, Дима даже успевает удивиться, но у беспокойств глаза хитрые, горят в полумраке кухни, в очередной раз что-то задумал, — пойдём спать. Надо только немного долечить.       Мирон довольно улыбается, кажется, ни чуть не взволнованный принятым общим серьёзным решением, так и не убирает руки с плеч Димы с Ромой, тянет обоих в сторону комнат. И тогда становится ясно, откуда этот хитрый бесовской взгляд, потому что в первой же комнате, той, где Дима отходил от встречи с королевским «допросом», вместо кушетки узкой вдруг красуется огромная такая кровать, на троих явно хватит.       — Ну и что это? — Хинтер интересуется сердито, но с такой выразительно поддельной претензией, что не прикопаешься, а сам на Мирона косится, следя, чтобы тот не выглядел слишком напряженным всем происходящим, впрочем, кажется, именно Мирон понимает ситуацию лучше остальных, верно выбравший себе объяснение для происходящего, верно обозначивший всё их взаимодействие семьёй.       — Ложись, больной, — между тем принцесса командовать берётся, ощущая, видимо, неуверенность своих товарищей, от Ромы отцепляется, Диму подталкивает к кровати.       Рома забирается следом, ладонь свою на бедро хозяйское плюхает, постукивает подушечками пальцев, а у Димы на месте прикосновения тепло волнами расходится, вдруг перестаёт дотошно ныть, тянуть, выворачивать. И демон хмуриться перестаёт, знает, что легче, сам ощущает почти равное.       — Ну, вот, всё. Теперь ты у нас больной исключительно на голову, — и, соскочив с кровати, уворачиваясь от заслуженного увесистого подзатыльника, кланяется шутовски, шаркнув ногой по полу, — не надо благодарностей, хозяин, мне хватит дарованного счастья ваш лик лицезреть счастливым.       — Фигляр, — Мирон в бок тычет, смеётся, добавляет тише, — с отцом также подданые общались. Лицемерия через край, ничего личного.       — Ага. И так будет, даже если король будет самым-самым понимающим и добрым. Там же власть, всё хотят к ней поближе, вот и стелятся, — Рома плечами пожимает, ему явно не привыкать так себя вести, хоть здесь это и было делом исключительно игры, мало ли, что за хозяева попадались раньше. — Ты же на отцовское место не метишь, да? Не надо тебе туда, грязь одна.       И мрачнеет сразу, а Мирон, вслед за демоном, брови свои светлые сводит, явно до этого особо серьёзно не задумывавшийся о том, что вообще делать со своей ролью в этом балагане со свержением короля, скрещивает руки на груди, защищается, молчит.       — Не мечу, — отвечает, спустя долгий такой промежуток времени, головой встряхивает, подтверждая свои же слова, решительный и отвратительно собранный, будто дальше его ждёт какой-нибудь прыжок со скалы, не меньше, — я там и не смог бы ничего, никакого понимания того, что требуется от королевской особы.       — А я вот с Ромой не согласен, были же у власти те, кого действительно уважали, цари были и короли, взять хоть прошлого, почившего уже. Отец говорил, что хороший был мужик, много для народа сделал и вообще справлялся отлично. Его и уважали по-настоящему, а не ради галочки, — Дима со своего места голос подаёт, дожидается, пока две пары глаз за него зацепляются, удовлетворенно хмыкает и, удобнее усевшись, поясняет, — уроды, которые хорошим отношением хотят себе что-то выслужить, будут всегда, но не все же такие. Главное, иметь личную адекватность и вот всякое такое.       — Смотрю, ты разбираешься, — Рома вроде поспорить готов, но, натыкаясь в Димином лице на немое предостережение от этого, внезапно отступается, кивает. — Ладно, может и так. Как повезёт, наверное.       — Так или иначе, — подводит черту Мирон, усаживаясь, наконец, на кровать тоже, поджимая ноги под себя зябко, шаря рукой не глядя в поиске края одеяла, — в короли я не хочу. Нормальная жизнь мне как-то улыбается больше. А с двумя вами меня вообще всерьёз никто не воспримет.       — Мы что, выглядим недостаточно внушающими уважение? — Дима руками всплескивает театрально, впервые о себе и Роме, кажется, говоря разом, называя их двоих «мы». — Идите уже сюда. Мирон, сам же сказал, что хочешь переспать с этим, сейчас нарешаем всякого. Можно, например, попробовать привлечь сопротивление. Выдыхай.       — Да нечего решать. Я не пойду в политику, я хочу жить, а не быть, не знаю, предводителем, примером, образом. Просто, не знаю, кто, если не я? — Мирон одеяло находит, укрывается, поднимает подушку повыше, чтобы сидеть удобнее было, поджимает к груди колени острые, сутулится, ставит на них подбородок, — может быть, не знаю, может ты прав и человек со стороны — приемлемый вариант?       Хинтер подтягивается поближе, за плечи приобнимает. Хмыкает, замечая, как собственные вещи становятся довольно удобными штанами и рубашкой, прослеживает за тем, как Рома, в примерно таком же уже виде, забирается следом, чувствует, как под руками меняется одежда принцессы.       — Смотри, я сделал нам одинаковую пижаму. А Дима, да, предложил отличный вариант. Я даже знаю, кто из сопротивления согласится и пойдёт на эту роль. А мы, если волнуешься, вполне могли бы иногда помогать, если это потребуется, никто не обязует тебя совсем уж бросать правление вовсе.       — Да нет, я бы не хотел вообще быть причастным ко всему, что там в короне происходит, — Фёдоров позволяет себе тихонько хихикнуть, выпрямляется, трогает ткань надетой на себя пижамы. — Здорово, кстати. А можешь синей сделать? — и цвет из белого как-то плавно-плавно перетекает в тёмно-синий, словно ночное небо, а Мирон становится ощутимо довольнее, легко радующийся любым мелочам.       А на утро вдруг в Мироне неловкости окончательно не остаётся, когда, глаза открыв, он себя находит в переплетении рук и ног. Замирает так, прислушиваясь к ощущениям, к тому, насколько это приемлемо вообще и понимает, что, да, приемлемо. Правильно. Дима вон носом своим сопит, Рома во сне иногда дергается, будто бежит куда-то. Уютно. У Мирона такого никогда не было, чтобы уютно и так вот по-человечески от человеческого тепла тепло. Не везло на людей, а здесь — сразу двое и оба без какого-то злого умысла. Хочется верить. Внутри такое всепоглощающее спокойствие, что даже волнения вечерние о том, что делать дальше с троном, как-то притупляются. Нет никакого желания со своей головы на Диму и Рому перекладывать ответственность за всё это, Мирон устал быть в стороне, слишком долго вовсе был лишён права голоса, выбора, мнения, но сейчас он и не собирается сдавать полномочия по решению своих проблем, просто позволит себе помочь тем, кто сам вызвался помогать.       Всё же решается вставать, осторожно возится, стараясь никого не разбудить, но, почти сразу же прижатый к кровати сильнее, сдаётся, смиряется с ленивым неспешным утром и просто снова закрывает глаза, не собираясь спать, но откровенно наслаждаясь состоянием покоя.       А потом просыпается Дима. Поднимает голову с подушки, утирает морду помятую ладонями, оглядывает лежащих рядом и в улыбке расплывается довольной-довольной. И сразу же лезет целоваться, наплевав на нормы приличия или хотя бы утреннюю чистку зубов. Мирон особо не сопротивляется, правда, играть в жертву было бы глупо, а глупым он себя никогда не считал, поэтому просто подставляется, жмурится счастливо и смущенно на пару звонких чмоков.       — Может и меня тогда, Хинтер? Всем доброе утро, — демон в тишину врывается с ноги, спавший на спине, потягивается сильно-сильно, вытягивая руки и ноги, лишь затем на бок голову поворачивает, смотрит заинтересованно на происходящее, — ну?       Мирон ожидает привычной вспышки. Не напрягается уже даже, утомленный постоянным пребыванием в ожидании чего-то плохого, а Дима почему-то усмехается, подмигивает, глядя принцессе в глаза, а потом, прямо через неё, тянется к Роме и также звонко и беззастенчиво чмокает его куда-то в щеку.       — Как девочку, Димон, — Рома скалится, ловит плечи, приподнимается с подушки, подаваясь навстречу и целует сам, коротко, но пылко, позволяя себе в завершении губу чужую зубами сжать, прикусить ощутимо, только затем снова откидываясь на спину, из воздуха доставая привычную сигарету. — Я так понимаю, все отлично переспали с мыслью о том, что мы трое решили попробовать стать идиотской семьёй, так?       — Точно так, — Дима кивает, Мирона по волосам треплет, снова на своё место приземляясь. — Не кури в общей кровати. Или хотя бы предлагай всем.       — Без дыма только, — Мирон без недовольства, какие могут быть претензии, если пока всё именно так, как ему самому хочется и кажется верным.       «Без дыма только», — и Рома, вручив Хинтеру сигарету, делает так, чтобы в воздухе не было и намёка на запах табака.