Огниво

      — Мир, иди сюда, я тебе что-то покажу, — Рома просит чертовски загадочно, словно сказку рассказать задумал, прижимается к Диме со спины, через плечо его поглядывая на принцессу глазами бесовскими, озорно блестящими, — иди-иди, — и резинку штанов чужих оттягивает, прихватывая вместе с бельём, подёргивая вниз.       Мирон краснеет мгновенно, яростно, жарко, в миг вспыхивая щеками, ушами, шеей. Хмурит брови, жмурит глаза свои огромные, замирая на месте, растерянный и смущенный до потери голоса, кажется, абсолютно сражённый тем, что только что произошло. А Диме становится стыдно, будто сам ребёнку письку показал, он от Ромы отстраняется торопливо, почти нервно, оправляет на себе одежду, подходит к Мирону осторожно, приобнимает за плечи.       — Эй, ну, Мирон. Рома просто, за годы существования, подрастерял весь такт в таких вопросах, забыл, какого быть тобой, когда всё в новинку и в смущение. Всё будем постепенно, принцесса.       Мирон не отстраняется, просто глубоко вдыхается пару раз, выдыхает шумно, собираясь с духом видимо, словно в прорубь ледяную прыгать вознамерился, а на деле лишь открывает глаза, смотрит на Диму с вызовом, весь такой взъерошенный, словно воробей, попавший в дождь, но чертовски решительный.       — Я не принцесса. Пойду в ванную. И это вам двоим надо будет смущаться сегодня, — чеканит, и, спину выпрямив, резко на пятках разворачивается, спокойно и неторопливо выходя из комнаты, впрочем, судя по звуку шагов, за дверью почти сразу срывается на бег, как только чувствовать перестаёт взгляды в собственную спину, очевидно, спеша остаться с собой наедине.       — Рома, ты — говно, — Дима это констатирует совершенно беззлобно, просто делится с демоном наблюдением, а последний скалится широко, но как-то натянуто, отвешивает «хозяину» шутовской поклон. — Чего фиглярствуешь? Запугаешь пацана, он потом не то что сексом с тобой не займётся, вообще спать в одной комнате будет опасаться. Он тебе тут о чувствах, о высоком. От престола вон отказался, а ты его норовишь членом по лбу стукнуть. Причем не своим.       — Ну а чего он? Членов никогда не видел? — Демон плечами пожимает нарочито показательно, но по голосу всё равно слышно, что он ощущает себя неловко от слишком бурной реакции Мирона на, казалось бы, безобидную шалость, взгляд отводит, пинает ногой невидимую пылинку, тянет с напускной язвительностью, — принцесса, — и из воздуха достаёт знакомую сигарету, раскуривает от воздуха же, смурнеет.       — Он пацан ещё совсем, — Диме ответить нечего, но поддержать Рому внезапно кажется важным, — когда я впервые с парнем в постели оказался, я тогда, помню, чуть не ёбнулся от стыда, восторга и возбуждения. А это я был улицей воспитан, а не дворцовыми придворными. И под синевой, — делится, пытаясь объяснить такую простую, с его точки зрения, истину. — Мне тогда тоже мало лет было, меньше даже, скажем, шестнадцать? Но хотя бы с девами уже бывало. А у этого вообще ничего, понимаешь? — и замолкает, тоже руку протянув, чтобы курево выдали, затягивается глубоко, выдыхает, наблюдая, как дым исчезает, не успевая развеяться по кухне. — Мирон, он, знаешь, с другого теста. Нежный такой и трогательный. О тебе такого не скажешь, обо мне — тоже, — помолчав, всё же решает обозначить, почему так активно впрягается за спокойствие принцессы во всем этом их почти что фарсе, а не отношениях, — не хочется, чтобы это всё было на уровне шуток твоих дебильных.       — А ты как хотел? Чтобы большая кровать, лепестки роз, два тела под шелковыми простынями? — Рома зубоскалит, защищается, но, это очевидно, чувствует себя неуютно от того, что шалость безобидная такую реакцию в принцессе вызвала, что вообще оправдываться теперь вынужден, хотя, конечно, никаких оправданий Хинтер от него не ждёт. — Не получится так. Мы в бегах, нас, твоими стараниями, Дима, трое, это же ты мне уйти тогда не дал. На мужские письки ему всё равно посмотреть придётся.       — Ну и посмотрит. Спокойнее просто, без экспрессии, — Дима плечами пожимает, прислушивается к плеску воды. — Давай как-то, не знаю, сначала предупреждать словами, а потом уже делать и показывать?       — Хочешь, чтобы он от смущения прожег собой кровать, пол, землю, планету всю и с другой стороны оказался? — демон фыркает насмешливо, но ощутимо расслабляется, получая хоть какой-то вариант того, как действовать нужно. — Дим, мне столько лет, а я впервые дело имею с кем-то, вроде него.       — Мне, очевидно, меньше, но и я тоже. Вот и будет у нас на всех троих один общий первый раз, — Хинтер фиглярский поклон Ромин пародирует, бычкует самокрутку о пепельницу, возникающую прямо под потянувшейся рукой, благодарно и коротко бесу кивает. — Пойдём? Чтобы всё честно и никому не обидно.       Рома Хинтера взглядом окидывает, кивает, туша туда же, щелчком убирая все следы перекура общего, подступается, тянет Диму за грудки к себе, широкой ладонью прихватывает его за заднюю поверхность шеи, вынуждая к себе приблизиться.       — Обиженным я оставаться точно не планирую, — и жадно, жарко прижимается своими губами к губам того, кого должен бы считать хозяином, лижется, с какой-то чрезмерной нежностью проходится языком по Диминому нёбу, а потом, будто устыдившись, лезет кусаться, тянет за нижнюю, отстраняется вовсе, прикусив напоследок ещё и у линии нижней челюсти.       — Идём? — Мирон возвращается ожидаемо, но довольно внезапно, видимо, обдумав всё, выглядит отчаянным совершенно, а ещё — взъерошенным сильнее, чем до этого, растрепанным, с торчащими во все стороны, влажными после душа, вьющимися светлыми прядями волос. — Куда-нибудь. Не в кухне же, — и сглатывает шумно, а у самого кадык дёргается так завораживающе, что отказать себе невозможно.       Никто и не отказывает. Дима приобнимает сразу же, Рома с другой стороны приникает, тут же тянется по этому самому кадыку лизнуть, а Хинтер целует в губы, которые Мирон успевает в улыбке скривить, хихикнув неловко прямо в поцелуй, пальцами цепляясь за плечи и беса, и Димы.       — В спальню, — Рома всех собраннее оказывается, он вообще, кажется, один готов контролировать ситуацию, оценивший реакцию на свою недавнюю шутку и, очевидно, решивший теперь держаться в рамках условного приличия, — Хинтер, — и за ворот рубашки свободной дергает, привлекая к себе внимание, отвлекая от Мирона, ловя взгляд абсолютно ошалевших глаз, — там будет удобнее.       Дима встряхивается, хмурится, но кивает согласно. Ещё раз коротко целует Мирона в губы, вдыхает глубоко и жадно, пройдясь носом от его плеча, оттянув край плотного и теплого халата, в который так любит кутаться парень после банных процедур, чтобы не замерзнуть по пути от ванной до постели, по шее и до подбородка почти, чмокнув и туда в завершение, будто точку поставив.       Пара шагов. Увлечённые друг другом, они чудом в ногах не путаются, достаточно хорошо ориентируясь в знакомом помещении дома, бывшего раньше лишь временным убежищем, но вполне уже обжитого, уютного, можно сказать. Можно сказать, но говорить не хочется, не можется совершенно, потому Рома даже не пытается сейчас играть с пространством и перемещать их троицу иначе, чем пешком, опасаясь навредить, не рассчитать, уронить мимо огромной кровати или вовсе оставить в ближайшей стене.       Дима первый ногами задевает ножку кровати, на неё, кровать, и усаживается сразу же, утягивая к себе на колени Мирона, обхватывая его руками поперёк живота, прижимая спиной к своей груди, часто и мокро зацеловывая шею, плечи, красные от смущение уши. А тело чужое горит, от него, в такой предельной близости, даже через преграду шмоток, жарко, ещё немного и можно было бы обжечься.       — Принцесс, — окликает, проверяя, в сознании ли вообще Мирон, понимает ли, что происходит, а тот оглядывается, раскрасневшийся и серьёзный, брови свои светлые сводит, не отвечает, но по лицу отлично читается неудовольствие к этому обращению, — прости, знаю, не любишь, но ведь принцесса и есть.       И, извиняясь за это, ладонями проходится по бёдрам чужим, не раскинутым бесстыдно, конечно, но доверчиво не сведённым, оглаживает с нажимом, проходясь так, чтобы член не задеть, намеренно не спеша с этим. Снова тянется к животу, осторожно под кушак в тон халата запускает руки, гладит по животу, чувствуя, как ещё чуть быстрее становится чужое дыхание, словно бы, немного ещё, и Мирон начнёт вовсе от всего происходящего задыхаться. Целует в плечо, прижимаясь через толстую ткань, в то время, как Рома, очнувшийся от созерцания, наконец снова оказывается ближе, опускается рядом, ловит лицо принцессы в свои пальцы, тянется его поцеловать. А Фёдоров под каждое прикосновение ластится, выгибается весь, подаётся навстречу то одному, то второму и этого так очевидно для него одного много, но попросить обождать он даже не пытается, кажется, не допускающий и мысли о том, чтобы прерваться.       — Всё в порядке? — Хинтер спрашивает осторожно, негромко, а Мирон в ответ только как-то совсем уж тихо ахает на очередное прикосновение к себе, на руку, которой Дима неспешно по его груди ведёт, намеренно задевая соски, прикрывает глаза, от чего тень от ресниц падает на щёки, коротко мотает головой. А потом вдруг отстраняется резко, вдыхает рвано и глубоко, оборачивается, цепляясь за Димино плечо и, как сидел на нём, так и разворачивается, оказываясь лицом к лицу, тянет Рому к себе ближе, прихватив того за шею пальцами тонкими, целует его сам мокро и неумело, но настойчиво, вместе с тем прижимаясь к Хинтеру ещё ближе, притираясь всем телом.       Дима пальцами проходится по спине чужой, развязав нетугой узел пояса и запуская руки под ткань халата, касается поясницы оглаживает кожу, с внезапно вспыхнувшей нежностью ощущая мягкий пушок на пояснице. Наверняка, рыже-золотой, чуть светлее волос на беспокойной голове.       — Персик! — шепчет с восторгом, а Рома, оторвавшись, наконец, от заласканных чужих губ, неприлично громко с этого комментария хрюкает, тоже тянется потрогать, задевая пальцы Хинтера, не пытаясь отстраниться или отстранить, словно так всё и должно быть.       Трогает и тянется Диму поцеловать, кусается снова, как в кухне, будто пытаясь сожрать, не осторожничая, как с Мироном, заставляя губы, быстро раскрасневшиеся, пульсировать в такт прилившей в них крови.       А Мирон Диме руки запускает под одежду. Неуверенно так, но быстро, будто бы, если не поспешит, то обязательно запретят, а может просто решимость всю свою в моменте собирает в кулак, трогает его, Димин, живот, грудь, гладит бока, чуть ёрзает, устраиваясь будто бы удобнее, а потом вдруг по щекам проводит руками: по Диминой и по Роминой. И улыбается, светится весь, всё такой же смущённый, но явно наслаждающийся происходящим не одним лишь телом. Лезет поцеловать обоих, рассыпая прикосновения по плечам, по шеям, по щекам, подбородкам, скулам, векам, лбам, уголкам губ. Лижется, что щенок нерадивый, пока, наконец, не оказывается заваленным на кровать, прижатым сверху Хинтером, торопливо его раздевающим окончательно, пока Рома, уже успевший в одних только трусах остаться, целует в шею, в открывшуюся бледную грудь, покрытую такими же светлыми и мягкими волосками, в подрагивающий худой живот. А принцесса, лицом к демону уже, обернувшись, предсказуемо выгибается, стоит губам чужим сжаться на одном из его сосков, задницей прижимается к паху Хинтера, вздрагивает, понимая, видимо, до чего дотронулся, оглядывается через плечо и вдруг, улыбнувшись по-озорному широко, уже намеренно притирается снова.       — Щекотно, — сообщает Роме, когда тот щекой потирается где-то над диафрагмой, — и тепло. Приятно, — и голову откидывает, упираясь макушкой ровнёхонько в подбородок Диме, пока бес шею открывшуюся подаётся зацеловать.       Дима, чуть подтянувшись выше, в макушку эту русую целует нежно, отодвигается слегка, обхватывает Фёдорова руками, наглеет, под резинку белья его руки запускает, снова, как до этого, оглаживает бёдра и тянет, наконец, исподнее вниз, раздевает, высвобождая нежное, уже основательно заласканное, тело из мешающихся тряпок безвозвратно, совсем-совсем окончательно, целует Мирона, замершего вдруг, в загривок.       — Остановимся? — спрашивает, ловит Ромин яростный взгляд, но ждёт ответа именно от Мирона, а тот, будто очнувшись, головой мотает быстро-быстро, разметав по подушке ещё влажные волосы, оглядывается, щурит глаза светлые, облизывает губы.       — Пожалуйста, — и ещё бы уточнил то, о чем просит, хотя в этом, конечно, нет никакой нужды, Диме и так ясно, он, под подмышки подхватывая, тянет вверх, увлекает подняться, встать на колени, откинувшись спиной на подоспевшего беса, тихо, но выразительно на чужом языке ругнувшегося, как только спина узкая к его груди прижатой оказывается. Как только Мирон, выгнувшись, уже к нему прижимается ягодицами.       Рома руками проходится от шеи принцессы до её пупка, скользит ниже, оглаживает член, легко сжимает ладонью яйца. Чуть сильнее прижимается, подаёт бёдрами, ненавязчиво протираясь, через ткань своего белья, членом о подставленную Мироном задницу, а тот выгибается, словно пытаясь подставиться, стонет низко и непривычно шумно, обычно тихий во всём, собранный.       А Дима перед ним опускается ниже, садится, припадает на локти, придерживаясь одной рукой о худое Мироново бедро. Рома же убирает руку от члена Фёдорова, возвращаясь к поглаживаниям его живота и груди, смотрит сверху вниз на то, как Дима, опасаясь спугнуть, опасаясь вызвать новый виток ненужного смущения, неспешно целует в головку, обхватывает губами, обводит языком, обхватывает плотнее, не спеша пропускать глубже, поднимает взгляд, чтобы в лицо Мирону заглянуть. Мирон жмурится, дышит ртом, облизываясь то и дело, чувствует, что Хинтер остановился, руку ему на затылок укладывает наощупь, приоткрывает глаза, смотрит, как на божество: с восторгом и обожанием, с волнением.       — Ну же, — и давит пальцами, будто притянуть ближе хочет, наверное, тягал бы за волосы, но здесь с Димой неувязочка вышла, впрочем, он и сам, Хинтер, к своему занятию вернуться совсем не против.       И Дима медленно подаётся ближе, сжимает губы плотнее, прижимает член к твёрдому нёбу, гладит по стволу языком. Мирон стонет снова, опять глаза свои жмурит, напрягается, на что уже Рома, свою руку поверх руки принцессы уложив, на затылок Хинтеру давит, понукает взять глубже и не дразнить больше, заодно снова бёдрами подавая, пока Дима, пропуская в глотку, послушно скользит губами ниже, к корню.       Фёдоров, между двумя телами зажатый, почти скулит, бьётся, изворачивается вдруг, ужом выскальзывая в сторону, отстраняясь. Тянет Диму к себе, лезет к нему целоваться, красивый, разгоряченный, жадный до ласки. Руку за спину заводит, находит Рому, прижимает последнего к себе крепче, чтобы не подумал отодвинуться, а тот, не пытается даже, гладит, прижимает к себе, не отрывая при этом от Димы, заодно и по самому Диме то и дело пробегается пальцами, задевая то по щеке, то по шее, то по животу, то по скрытому ещё одеждой члену.       — Вы почему вообще одетые? — Мирон это как-то обиженно, наверное, мог бы и правда оскорбиться, если бы не был так сильно заведён сейчас, что вон даже прервался на вынужденную передышку, а пока просто спрашивает, пытаясь разобраться. — Если это, чтобы меня не смущать, то я уже достаточно насмущался. Давайте.       И такой решительный, что отказать невозможно просто. Через пару секунд одежды ни на ком не остаётся вовсе, а Мирон снова оказывается заваленным на кровать, уложенным бережно прямо на Диму, прижатым грудью к его же груди, с ним же увлечённо и целующимся. А бес, склонившись, проходится пальцами по линии Миронового позвоночника, ведёт от шейных позвонков до самого копчика, повторяет это пару раз, пока Хинтер, не отвлекаясь, под бёдра его, Фёдорова, подхватывает, тянет ноги раздвинуть, согнуть в коленях, опираясь с обеих сторон от себя об матрас.       Рома, склонившись, целует в поясницу, прижимается губами к ямочкам очаровательным, ладонями чуть шире разводит ягодицы в стороны. А Мирон напрягается, пробуется от Димы отстраниться, но тот, руку пропустив между своим и его животами, обхватывает оба члена ладонью, снова лезет целоваться, мешая сосредоточиться на неловкости.       — Пусть, не только же ему язвить, смотри, какое ещё полезное применение языку нашёл, — шепчет насмешливо, пытаясь воздуха поймать хоть немного в этой духоте комнаты, но воздуха нет и приходится довольствоваться поцелуями с точно также задыхающимся от происходящего Мироном, послушно жмущимся ближе, как-то почти неосознанно вскидывающим бёдра, когда демон ещё ближе к нему склоняется.       Рома лижет широко и мокро, проходится языком от яиц до копчика, не отстраняясь, заставляя Мирона почти по-девичьи звонко взвизгнуть, прогнуться сильнее, окончательно коленями разъезжаясь по простыням, на которые и упал бы, если бы не лежал уже на Диме, который, не желая оставаться в стороне, ладонью ласкать не прекращает, большим пальцем головку члена чужого обводит, как языком до этого, размашисто и широко проходится кулаком вверх-вниз, пока принцесса до дрожи в стонах заходится, явно ко всему этому совершенно невообразимо восприимчивая.       И, ловя Мирона в почти невменяемом состоянии, Дима его успокаивающе по лицу гладит ладонями, по шее, по спине, а Рома, отстранившись, под живот подхватывает, приподнимает, ставя на колени, пристраивается сзади, укладывая член свой между ягодиц.       — Не напрягайся, ничего не сделаю, правда, — уговаривает, а у самого голос ниже обычного, у самого голос дрожит, словно сорвётся сейчас, пока он, сплюнув прямо на свой член, слюну используя, как плохую, но доступную смазку, сжимает ладонями ягодицы Мирона с двух сторон, трётся, сильно подаваясь бёдрами, видимо, проезжаясь из раза в раз головкой по анусу, потому что Мирон скулит как-то совсем уж жалко и тонко, Диме лицом в плечо утыкается, пока тот, в волосы его пальцы зарыв, массирует затылок принцессе мягко и ощутимо.       Мирон в итоге так и кончает, перевозбужденный, захлёбывающийся воздухом, пытающийся податься бёдрами назад, чтобы сильнее прижаться к члену беса и, вместе с тем — замереть на месте, плотнее притереться своим членом о Димин. Задушено что-то пищит в губы целующие, замирает, а потом вдруг смеётся расслабленно, возится, откидываясь в сторону, разметавшись по постели, раскидывая руки и ноги на манер морской звезды, не смущаясь, не пытаясь прикрыться.       — Охуеть, — сообщает счастливо, абсолютно обалдевший от всего, что только что случилось, разнеженный, неспособный, кажется, к хоть какой-то конструктивности, — идите сюда, чего расселись? — и снова смеётся, будто бы наполненный счастьем до краёв.       И тянется к первому, до кого достаёт рукой, цепляется за Ромино запястье, увлекает его к себе ближе, лезет целоваться, внезапно развязный, расслабленный, нежный. А Дима, наблюдая за этим, не чувствует вдруг себя лишним, чётко осознаёт свою причастность к происходящему. Потому лишь склоняется тоже, прижимается к Мирону со второго бока. Тот на это фырчит довольно, ловит беса ладонями за щёки, тянет его лицо ближе к Диминому, без слов давая понять, чего хочет. Хинтер и не против, у Ромы, как выяснилось, не только глаза красивые. Поэтому целовать его внезапно приятно и правильно, особенно когда тот вдруг с покорностью, совершенно несвойственной, подаётся навстречу, открывает рот, позволяя Диме в него языком толкнуться, выдыхает горячо, жарко. И Дима, предложением пользуясь, через принцессу склоняется, подаётся навстречу, спешит, словно отберут, целует в жадном порыве, пару раз носом своим сталкиваясь с Роминым, рукой, свободной от объятий с Мироном, в волосы курчавые зарывается, сжимает пряди влажные у самых корней, придерживает, направляет.       Демон членом о бедро Мирона потирается. В поцелуй этот стонет, скулит, прикусывает вдруг Диму за губу сильно, болезненно, до крови, а потом выпутывается из-под удерживающей за затылок руки, в плечо "хозяина" своего толкает, смотрит диковато, не скрывая своей бесовской натуры, не скрывая пламени адского, что внутри зрачков пылает, горит, грозит расплавить, сжечь, обратить пеплом. Поднимается, садится, из воздуха выхватывает бутыль стеклянную, встряхивает демонстративно, плавно, позволяя увидеть, как внутри полупрозрачной емкости всколыхнулась маслянистая жидкость, густая, почти желеобразная.       — Быстро. На два и можешь, — и не просит, не жеманничает, не флиртует, предлагая себя, а просто и прямо командует, ведёт плечами, выпрямляя спину, плавно перетекает в коленно-локтевую, пока Хинтер, не успевший обдумать, не успевший растеряться, не успевший понять хоть что-то, уже рядом оказывается. Бутыль забирает, не замечает сам даже, как крышку скручивает, выливая щедро и разом между чужих бледных ягодиц, так, что заодно и по ним самим, и по яйцам, и по бедрам, и на утром перестеленные простыни — расплёскивается, пачкает.       Рома дергается, не напрягается, нет, просто вздрагивает, а потом, выдохнув, опускается грудью на постель окончательно, вскидывая повыше зад, пока Дима, неприлично поспешный, пальцами собирает смазку с кожи чужой, плавно проталкивает на один палец в горячее тело. Трахаться с демоном, пожалуй, самое странное, что могло с ним случиться. Ну, может второе по странности, стоящее после того, что ему, Хинтеру, не просто нравятся два человека, а вполне по сердцу этот самый демон, старающийся не напрягаться, но сжимающийся на пальце, хрипловато дышащий в сложённые крестом под головой руки, и вот эта определённая принцесса, глаза свои огромные в их, Димы и Ромы, сторону щурящая заинтересованно, почти без смущения.       — Миро, иди сюда, — Рома зовёт негромко, а Мирон с готовностью ближе подтягивается, оглаживает беса по спине, под живот ему соскальзывает этой же ладонью и, собрав с бедра его смазку, член обхватывает, сжимает легко, проводит кулаком достаточно плавно, примеряясь просто.       А тело чужое на это волной почти судорожной дрожи отдаётся, Рома скулит тихо-тихо, как настоящий пёс, подаётся назад, на палец Димин резче и глубже насаживаясь. А Хинтер с трудом сдерживает комментарий о годах воздержания чужого вынужденного, дескать, ясно, чего ему одного партнера недостаточно, тут проблема особая. Сдерживает и придерживает беса за бедро покрепче, чтобы не торопился зря, никто же никуда не денется теперь.       — Давай, бля, не жеманничай, охуенно всё, — Рома зло почти, даже голову вскидывает, оглянуться пытается, сверкнув глазами, но тут же оказывается пойман своевременным Фёдоровым, который, продолжая не слишком умело бесу дрочить, вполне уже умело его же целует, благо этого за последнее время было столько, что не распробовать и не понять, как нравится самому и как нравится остальным, пожалуй, было почти невозможно.       Дима своих действий не прекращает, хоть и понимает, что тело чужое много более выносливое, чем человеческое, не хочется травматизма, даже если и контролируемого, даже если с минимальным уроном. Дима вообще ни разу не приверженец боли, страха и дискомфорта в постели, тем более с тем (с теми, черт возьми!), кого считает партнерами, любовниками даже. Поэтому, доливая ещё смазки этой, продолжает уже на два пальца растягивать ровно до того момента, пока бес, явно уставший ждать, руку за спину свою не заводит и за запястье его не перехватывает жестко.       — Я сейчас отсюда уйду, — и в голосе столько предупреждения явного, что поспорить было бы опасно, вдруг правда уйдёт, — или трахай или подставляйся, надоело, — и звучал бы ещё более недовольно, если бы не дыхание сбитое, если бы не голос севший, если бы не то, как, возмущаясь и угрожая уходом, откровенно бёдрами сам на пальцы подаётся, сдувает со лба налипшую чёлку.       Мирон, Рому в плечо целует, чуть смещается, не переставая его касаться, просто теперь, выпустив сочащийся предсеменем член, поглаживает по одному из бёдер, наблюдая за происходящим с любопытством юного исследователя, нашедшего особенно красивую бабочку. Диме забавно с того, сколько интереса, сколько неприкрытой ни чем азартности к новому в этом парне, сколько желания от жизни получить всё-всё, чего был лишён все эти годы, сколько искренности в выражении каждой эмоции, каждого чувства.       — Всё-всё, — Дима соглашается сорвано, негромко, так, словно долго и натужно кричал до этого, сорвав голосовые связки до просвистывающих хрипов, — сейчас.       И Рома отпускает, снова отворачивается, метнув прежде последний предупреждающей взгляд, внимательный и острый, жаждущий. А Хинтер, отстранив запястье, извлекая пальцы, на ладонь выливает себе ещё этого геля, размазывает по члену своему, удобнее встаёт за подтянутыми бёдрами бесовскими, прихватывает Рому за бок, подтягивает чуть ближе к себе, вынуждая легко качнуться и шире расставить колени по простыне.       — Можно? — у принцессы глаза горят, он ответа на вопрос, который, похоже, сил сформулировать не находится, не дожидается, придвигается ещё ближе, ладонями накрывает ягодицы Ромины, разводит их в стороны.       И таращится своими глазами огромными, птенец диковинный, красивый, сука, Дима уверен, что они с Ромой выиграли у этой жизни самый дорогой и желанный приз. Таращится, пока Дима, долив ещё смазки, позволяя ей стечь от чужого копчика вниз, член свой приставляет к телу демона, прижимаясь головкой. И сейчас бы подразнить еще немного, заставить рычать от желания и неудовлетворенности, но Дима сам хочет до звёзд разноцветных, что вспыхивают каждый раз, стоит веки сомкнуть, моргая. Но Дима не любитель мучать партнера, тем более тогда, когда к этому самому партнера чувства в себе находит бо́льшие, чем просто страсть. Дима плавно подаётся навстречу, толкается в горячее податливое тело до шлепка тривиального, до соприкосновения собственных яиц с яйцами Ромы. А тот стонет на это протяжно и громко, несдержанно совершенно, жадно.       — Больно? — голос у Мирона чуть испуганный, он, ладони убрав с задницу беса, поглаживать его принимается по пояснице, озабочено оглядывая происходящее, тянется к Диме, чтобы также за поясницу придержать, мешая двинуться, дожидаясь ответа на заданный вопрос.       — Охуительно, — бес это выкрикивает почти, на локтях переступает пару раз, устраиваясь удобнее, прогибает спину сильнее, оглядывается, — иди сюда, Принцесса.       И Мирон, подумав, идёт, послушно просачивается под беса, предварительно к Диме потянувшись, за щеки его ухватив, поцеловав неожиданно мокро и развязно, напоследок лизнув по губам широко, оставляя в Хинтере мысль, что научился этому Принцесса у беса, не иначе, что-то животное в этом есть, что-то жадное и собственническое.       Дима губы облизывает за следом, хочет продлить это ощущение поцелуя, смотрит, как Мирон под Рому перетекает, чувствует, как напрягается тело демона, когда рука парня ему по затылку проходится, по шее, по загривку царапает чуть. И Дима, внезапно ещё острее возбуждение от этой картины ощущая, отстраняется слегка и снова подаёт бёдрами навстречу поджарым ягодицам, напряженным, красивым, этого не отнять, бёдрам. А Рома вдруг отзывается на это громким протяжным стоном, сладким, хрипит, подаётся навстречу, замолкает, явно увлечённый Мироном, завозившимся под ним, в поцелуй. Но всё равно фырчит животно, напрягается то и дело, так, что мышцы под кожей спины перекатываются красиво, не описать. Дима и не пытается ничего описывать, он только наваливается слегка, прижимает собой, не брезгуя тем, как тело чужое, мокрое от пота, к собственному, такому же потному, липнет будто бы, ему сейчас даже нравится, ему сейчас совсем не до брезгливостей.       И надолго ни одного из них не хватает. Дима чувствует только, как тело сильное под ним напрягается в очередной раз, как сжимается, замирая, кажется, даже не дышит. И сам спускает следом, не успевая отстраниться, предупредить, подумать даже. Перед глазами только круги цветные, а на ровное дыхание совсем не хватает сил. Сил вообще ни на что не хватает, только на то, чтобы отстраниться, член извлечь, заваливаясь спиной на простынь, предусмотрительно демона за бока дёрнув следом, чтобы принцессу не прижал. А Принцесса, кажется, крайне недовольная тем, что не прижали, сам в ленивой плавности растекаясь, перемещается с кровати широченной на партнеров своих, как-то непозволительно долго пытается примоститься, пока между ними не оказывается, прижатый сразу двумя руками: Диминой и Роминой разом, расслабляется, наконец, разомлевших от ласк, от всего того нового, что сегодня пережить удалось.       И всё хорошо. Впереди ничего, кроме лучшего будущего, потому что деспот и самодур снят с трона, потому что корона полностью теперь состоит из тех, кто пришёл из народа, кто знает, чего этот самый народ хочет, чего народу нужно, чтобы жизнь стала не просто терпимее, стала лучше. Впереди ничего, кроме счастья, потому что, признаться честно, каждый из троих: и Дима, и Рома, и Мирон — каждый из них нашёл своё место. Мирон, например, пишет, много пишет. Когда-нибудь опубликует целую книгу о чём-то большом и важном и прославится на всю страну. Дима тоже пишет, но красками, пишет на главной базарной площади, пишет в замке, пишет под заказ и для души. А Рома, на первый взгляд, не делает ничего, на деле, углубившийся в систему управления государством, он негласно занимает пост главного советника короны.       Но больше всего счастья, пожалуй, всем троим приносит то, что дом теперь правда кажется домом, что недомолвок не осталось, зато нашлось много-много любви, больше, чем можно было предположить в начале этой истории.       Истории, финал которой обречен быть счастливым.