Чистокровность

Гермиона прибыла в Малфой-мэнор в три часа дня. Сегодня она решила взять на работе выходной, когда вспомнила, что это был день посещения в поместье Люциуса Малфоя. С момента суда прошел месяц, и она уже начинала уставать от той рутинной работы, которую навязал ей Шеклболт. Как обычно, она обнаружила, что дверь дома гостеприимно открылась, чтобы она вошла, а это означало, что Люциус стал в некоторой степени доверять ей. Сам факт казался для нее несколько лестным. И хотя Гермиона по-прежнему не была большой поклонницей Малфоя, теперь этот человек раздражал ее все меньше и меньше. Войдя в дом, она направилась привычной дорогой в его кабинет, и шаги ее, как обычно, заставляли подниматься небольшие облачка пыли, что лежала на полу. Малфой был в кабинете всякий раз, когда она приходила с проверкой, или же появлялся там совсем скоро. Гермиону это несколько удивляло: ей было довольно странно осознавать, что волшебник, которого она всегда считала редким чистокровным снобом, проводит так много времени среди книг. — Вы сегодня позже, чем я думал… — поприветствовал ее Малфой, уже скоро входя в кабинет. Гермиона фыркнула. — Прошу прощения за то, что не пришла тогда, когда вы меня ожидали, — иронично отозвалась она. — В следующий раз я обязательно постараюсь быть более оперативной. — Вы сегодня ужасно раздраженная, мисс Грейнджер, — прокомментировал он. — Уверены, что не подражаете профессору Снейпу? — Конечно уверена. Ну… а чем вы занимались со времен моего последнего визита? — спросила Гермиона, почти игнорируя его последний комментарий. Она не очень любила говорить о своем покойном бывшем преподавателе. — Да так… кое-каким исследованием, — пробормотал в ответ Люциус, переместившись от стола на свое обычное место в одном из кресел у камина и жестом приглашая Гермиону присесть рядом. — Хотя, могу похвастаться, вчера вечером я наконец-то нашел то, что мне нужно. — И что же это могло быть? — спросила Гермиона, не в силах удержать свое любопытство, когда уже занимала место в соседнем кресле прямо напротив Малфоя. — Один редчайший ритуал, — ответил тот. — Это довольно сложная работа с очень непростыми заклинаниями и обменом кровью, но я думаю, что именно этот ритуал отлично послужит нашей цели. Полночи я как раз практиковал движения палочки. — Что вы имеете в виду под «нашей целью», Малфой? — нахмурившись, требовательно поинтересовалась Гермиона. — Видите ли, все очень просто, — тихо отозвался Люциус, внезапно вынимая палочку из рукава и щелкая ею в направлении своей собеседницы. И Гермиона сразу же оказалась привязана за запястья и лодыжки к подлокотникам и ножкам кресла. Ее теперешние путы были очень похожи на те виноградные лозы, что пленили ее больше месяца назад у книжного шкафа, за исключением шипов. Она возмущенно уставилась на Малфоя, выглядевшего, нужно сказать, каким-то удивленным, но немного самодовольным. И поняла, что он радуется тому, что застал ее врасплох. В голове мелькнуло: «Вот же ублюдок…» — Что все это значит? — спросила она, пытаясь освободить правую руку. Малфой коварно улыбнулся. — Должен сказать, я провел довольно много времени после суда в поисках дневника одного из моих предков, в котором содержится определенный ритуал, очень меня интересовавший, — спокойно ответил Люциус. — Дело в том, что теперь я в долгу перед вами, у меня есть только один способ отплатить вам, и я решил, что отплачу именно этим ритуалом. — О чем это ты, Малфой, черт возьми? — гневно спросила Гермиона, и щеки ее вспыхнули от возмущения и злости. — Хочу просто сделать тебе подарок за спасение моей свободы, Гермиона, — мягко пояснил он, показывая в какую-то старинную книгу в кожаном переплете. — Я отнюдь не могу назвать себя добрым или хорошим человеком, но у меня есть способность обнаруживать чужие слабости, и вот… я обнаружил, что знаю твою. И могу дать тебе кое-что, что навсегда избавит от мучающей тебя неуверенности. — Не понимаю, о чем ты, Малфой. Точней, отказываюсь это понимать, — отрезала она. — И требую, чтобы ты сейчас же освободил меня. — Увы, пока я не могу этого сделать, мисс Грейнджер, — снова очень тихо ответил он, и голос его почти завораживал Гермиону, обволакивая ее, будто успокаивающие чары. — Вы ошибаетесь… Меня. Не мучает. Никакая неуверенность, — с нажимом произнесла Гермиона. Малфой мрачно усмехнулся. — О, а я вот сомневаюсь, — произнес он, поднимаясь и обходя кресло, оказавшееся для нее ловушкой. Потом Люциус остановился позади и, наклонившись, прошептал ей на ухо: — Подумай, ты тридцатилетняя маглорожденная ведьма. Ты до сих пор одинока, а еще тебе не хватает связей, необходимых для продвижения по работе, да и вообще в волшебном обществе. Даже несмотря на твою давнюю дружбу с Гарри Поттером. Признайся — я тебе нужен. — Мне никто не нужен, мистер Малфой, — резко возразила она, не в силах сдержать эмоции в своем голосе. Конечно, Малфой был прав… пусть и в некоторой степени. «Да, я маглорожденная ведьма, правда, очень неглупая и, говорят, даже привлекательная». Все, с кем сталкивалась Гермиона Грейнджер до того, как попала в волшебный мир, были уверены в одном: плох или хорош человек, и все, что в нем есть — плохого и хорошего — зависит лишь от него самого. А уж никак от его крови. Гермиона с рождения росла в светлом, открытом и благополучном мире. Будучи дочерью двух очень успешных стоматологов, до Хогвартса она ходила в дорогую частную школу. В мире маглов семья Гермионы считалась довольно обеспеченной и счастливой, такой, что многие из знакомых стремились быть похожими на Грейнджеров. Первые одиннадцать лет жизни Гермиона существовала, если не в роскоши, так в стабильном достатке, что предоставляли ей родители. Которые, откровенно говоря, бесстыдно баловали ее в силу своих возможностей. Все ее вещи всегда были довольно дорогими. Каждый раз, отправляясь в путешествие, родители брали с собой и ее, и Гермиона успела побывать во многих странах и повидать многое. Но никогда она не думала, что в ней когда-нибудь увидят кого-то иного, а не дочку состоявшихся дантистов. Однако приехав в Хогвартс, она испытала первый и самый страшный шок, воспоминания о котором, наверняка, останутся с ней навсегда. Ведь в волшебном мире была другая… своя собственная иерархия — и в ней, как считалось, самую высокую ступень занимали чистокровные ведьмы и волшебники, а такие, как она, рожденные в семьях обычных людей, занимали одну из нижайших ступенек. И Гермиона в одночасье превратилась из одной самой яркой и популярнейшей девочки в школе в серую всезнайку, которой, не имея друзей, и поговорить-то не с кем. Неудивительно, что в конечном итоге она подружилась лишь с двумя единственными сокурсниками, что пожелали дать ей шанс: волшебником-полукровкой и чистокровным волшебником из семьи, симпатизирующей маглам и маглорожденным. Прозвища, что давали ей во время обучения в Хогвартсе, всегда оскорбляли ее. Впервые ее назвали грязнокровкой на втором курсе — назвал никто иной, как Драко Малфой. Который был как раз из той семьи, что породила худшее проявление собственной исключительности — свою чистую кровь, не запятнанную маглами. Шло время, и постепенно Гермиону все меньше и меньше стало волновать мнение других людей о статусе ее крови, и она превратилась в женщину, которой и была в этот самый день — в спокойную, умную, добрую и достаточно привлекательную волшебницу. Но было и еще одно… в этот миг она поняла то, что отрицала много лет. В чем не хотела признаваться себе много лет. Гермиону волновало это намного больше, чем хотелось. А ей на самом деле очень хотелось, чтобы ее в этом мире приняли, как свою, чтобы ее хвалили и желали, как свою. В ее внешности не было ничего ужасного, чтобы помешать мужчинам желать ее компании, но почему-то по-прежнему оставалась одна. И знала настоящую причину: предубеждения против маглорожденных все еще существовали в их мире, как во времена Волдеморта, так и в наши дни. — Я знаю, чего на самом деле ты хочешь, Гермиона, — мягко протянул Люциус. — Возможно, ты не хочешь говорить об этом вслух, но, знаю, в глубине души ты мечтаешь о том, чтобы быть чистокровной. — Ошибаешься! — закричала Гермиона, не желая позволять ему получить над собой такую огромную власть. — Я не хочу быть похожей на тебя. И никогда не хотела. Люциус снова усмехнулся. — Гермиона, сейчас ты просто пытаешься обмануть себя, — отрезал Люциус, подойдя к спинке стула, схватившись за ее лицо рукой и поднимая его, чтобы встретиться с ней взглядом. — Для грязнокровки ты довольно привлекательна. А теперь представь, насколько б ты была прекрасна, если б в твоих жилах текла чистая кровь. Гермиона фыркнула. — И что? Ты чистокровный, — сердито выплюнула она, — и всегда думал, что ты намного лучше всех остальных, Люциус. Должна сказать, ты несильно-то изменился. — А ты по-прежнему осталась наглой девчонкой. Приди в себя, — огрызнулся Малфой, отпуская ее лицо и тихонько шлепая по щеке тыльной стороной ладони. А потом опустился перед ней на колени и снова обхватил лицо Гермионы руками. — Я предлагаю тебе шанс стать по-настоящему чистокровной, Гермиона, — тихо произнес Люциус. — И ты будешь редкой дурочкой, если откажешься от такого подарка. На глаза навернулись слезы, и она яростно моргнула, пытаясь избавиться от них. — Я не хочу быть кем-то другим, хочу быть сама собой, — прошептала Гермиона, и лицо ее вспыхнуло от стыда. — Одно слово, и я смогу сделать тебя полноценной частичкой этого мира, — серьезно продолжал убеждать ее Малфой, сжав пальцы сильней. Гермиона продолжала неподвижно сидеть в кресле, чувствуя себя застывшей и онемевшей. Разум громко кричал «да», но совесть не позволяла открыть рот. Мысли метались во все стороны, и чем больше она боролась с этим ощущением, тем больше ей хотелось этого, и тем больше причиняло боль. — Я… согласна… — сказала она наконец, не в силах остановить слова, слетающие с губ. Малфой зло усмехнулся, освобождая ее лицо от жесткой хватки своих пальцев. Потом поднялся и подошел к столу. Схватив баночку, лежащую на самом верху, он бросил ее Гермионе. Та поймала и сразу же поняла, что ей бросили тот самый бальзам, который она использовала в последний раз, когда оказалась ранена в этом доме. Открыв крышку, она мазнула немного пасты с мятным запахом по щекам, на которых виднелись еле заметные синяки от его пальцев. Потом Гермиона увидела, как он открыл один из ящиков своего стола и достал из него что-то блестящее, а затем вернулся к ее креслу. — Тебе нужно аккуратно порезать правую ладонь, — холодно произнес Люциус, передавая ей блестящий серебряный кинжал. Кинжал выглядел очень эффектно: ручка его была декорирована змеей и инкрустирована множеством сверкающих изумрудов. — Я не могу этого сделать, — тихо проговорила она. — А придется, — категорично заявил Малфой. — Только ты можешь сделать порез на своей плоти, иначе ритуал не будет выполнен. Ты должна быть готова сделать для этого хоть что-нибудь. Глаза Гермионы наполнились слезами. Она чувствовала, что очень близка к панике, но понимала: она должна сделать хоть что-нибудь, чтоб заслужить право стать похожей на него. «Я должна сделать это», — твердо взяв клинок в левую руку, разжала пальцы правой и приложила острие клинка прямо к коже. Закрыв глаза, она нажала сильнее, потом ненадолго остановилась, чувствуя какой-то дискомфорт, но потом резко нажала снова и глубоко порезала собственную ладонь. А когда открыла глаза, обнаружила, что та сильно кровоточит, и сразу же сжала руку в кулак, пытаясь остановить кровотечение. — Нет! Не нужно этого делать, — проворчал Люциус, разжимая его и позволяя крови свободно стекать снова. Он взял кинжал и повторил ее действия, прорезая собственную правую ладонь, не дернув даже ресницей. И это отсутствие каких-либо эмоций вызвало у Гермионы озноб. «Что же он должен был делать на протяжении всей своей жизни, чтобы сейчас не испытывать ни малейшего дискомфорта, творя с собой подобное?» — странно, но Люциус почему-то казался ей уже совсем не таким, каким раньше. Он отложил клинок на стол позади себя, затем повернулся к ней и схватил окровавленную руку Гермионы своею. — Готовы ли вы к тому, что произойдет, мисс Грейнджер? — спросил Малфой ее, и в глазах у него сверкнул вызов. Прикусив нижнюю губу и вздохнув от боли, она кивнула. — Давай уже покончим с этим, — только и пробормотала. И он схватил палочку, указывая ею на их соединенные руки. — Свяжи нас кровью, necto nostrum sanguis, — тихо, но ясно произнес Люциус. Их руки сразу же начали светиться глубоким пурпурным светом, на который с благоговением уставилась Гермиона, будучи не в силах отвести глаз. — В обмен на ее нечистоту, возьми чистоту моей собственной крови, verto suus sanguis dum metallum. Сделай ее чистой, creo suus castitas, — продолжал он. Свечение между ними становилось все ярче и ярче, пока под конец не окутало их обоих белым светом с головы до ног, светящимся, казалось, целую вечность. Гермиона почувствовала, как внутри что-то переменилось, казалось, что теперь по венам побежала почти ледяная жидкость, заменяя ее старую кровь новой, очень холодной кровью. И продолжалось это до тех пор, пока Гермионе не стало почти невыносимо больно, а затем медленно прекратилось, стихая, а они с Люциусом перестали светиться. Как только Малфой отпустил ее руку, Гермиона попыталась встать с кресла, но, почувствовав головокружение, покачнулась, снова упала в него и потеряла сознание. _____________________________________________________________________________ Очнувшись, она пошевелилась и быстро моргнула, поняв, что окончательно пришла в себя. С кровати Гермиона могла разглядеть потолок, которого не должна была увидеть в своем собственном доме. Потом взгляд наткнулся на великолепные рамы картин, висящих на стенах, и удобную, богато убранную постель, на которой она и лежала. Все это говорило о том, что, должно быть, она по-прежнему находится в Малфой-мэноре. Медленно поднявшись, она попыталась собраться с мыслями и увидела двойные двери, украшенные резными змеями. «Это определенно Малфой-мэнор… Может быть, я просто потеряла сознание, и все эти сумасшедшие кровные узы, весь ритуал был просто кошмаром?» Подвинувшись к краю огромной кровати, она свесила ноги, прежде чем попытаться встать. А глянув вниз, обнаружила, что до сих пор находится в той же одежде, в которой и была по прибытию в поместье, но никаких следов крови не увидела. На какой-то миг даже почувствовала облегчение, пока не вспомнила о такой вещи, как очищающие чары. Нахмурившись, Гермиона подошла к дверям и, приоткрыв, выскользнула из комнаты и по коридору направилась туда, где, как и предполагала, находился выход. Наконец она достигла лестницы и спустилась вниз, оказавшись в пыльной прихожей. — Люциус Малфой, не могли бы вы притащить сюда свою задницу? — громко крикнула она, предполагая, что он как-то услышит ее и появится здесь. И правда, не успела она закончить, как с хлопком аппарации рядом появился Малфой. — Вы звали меня, мадам? — протянул он, и в голосе его прозвучал легкий сарказм. Гермиона обернулась к нему, и вдруг словно почувствовала нечто похожее на какой-то удар. Его серебристо-светлые волосы, длинные, шелковистые и вроде бы такие же, как всегда, казались ей теперь светящимися. А самодовольная ухмылка заставила внутри вдруг что-то дернуться, словно бы вопя о ее неожиданной реакции на привлекательность Люциуса. Нет, он был таким же, каким и в последний раз, когда она видела его, но теперь что-то в нем необъяснимо притягивало Гермиону. — Что я здесь делаю? — требовательно спросила она. — Ты потеряла сознание, — просто ответил он. — Я думала, что все это был только странный сон, — нахмурившись, пробормотала Гермиона. — Думала, что мне всего лишь приснился этот… — Ритуал чистокровности? — закончил за нее Люциус. — Нет, мисс Грейнджер, теперь вы и впрямь абсолютно чистокровны. Зрение Гермионы вдруг затуманилось, колени подкосились, а дышать стало совсем невозможно. Однако прежде чем бесформенной кучей опуститься на пыльный пол, Малфой поймал ее и осторожно удержал на ногах. И не отпускал, не давая свалиться в обморок на полу холла поместья. Последнее, что ему было нужно, это еще какие-то обвинения. Даже, если он и не был ни в чем виноват. Но когда Гермиона снова начала глубоко дышать, Люциус повел ее по лестнице вниз и провел в кабинет, где заставил сесть, а сам присел рядом. — Немного шокированы, не так ли? Да еще и неприятно шокированы… — спокойно задал вопрос он. Невольно глядя на свою ладонь, Гермиона кивнула. Она думала увидеть на той ярко выраженный шрам от недавнего пореза, но вместо этого увидела уже затянувшуюся полоску, чем-то напоминающую змейку. Она подняла глаза на Малфоя, который молча протянул свою ладонь, и увидела на ней точно такую же зажившую полоску. — Как долго я была без сознания? — тихо спросила она. — Около трех с половиной дней, — отозвался Люциус. — Твоему телу понадобилось время, чтобы приспособиться к магическому уровню чистоты твоей теперешней крови. Гермиона кивнула. — Знаешь, я что-то почувствовала, когда увидела тебя минуту назад, — опасливо начала она. — Это сбивает с толку — какое-то неприятное ощущение в животе. А потом его и вовсе болезненно скрутило, и мне вдруг стало то жарко, то холодно. И сейчас происходит то же самое... — Ближайшие несколько лет моя близость может доставлять тебе неудобства, — Люциус посерьезнел. — Ниже в дневнике говорилось, что, находясь рядом со мной, ты будешь ощущать какой-то дискомфорт, хотя и будешь жаждать моего внимания. А еще сексуальное напряжение. И запомни, если ты будешь находиться далеко от меня слишком долго, тебе может даже стать плохо… — Звучит, как будто я стала твоей пленницей, — со слезами на глазах прошептала Гермиона. — Ты поймал меня в ловушку. — Зато и освободил тебя от внутренних мучений и от комплексов, что ты недостаточно хороша для этого мира, — категорично парировал он. — Это было то, чего ты на самом деле хотела, и уж прости, но это был единственный способ подарить тебе желаемое. Не обращая внимания на текущие по лицу слезы, Гермиона бросила на него гневный взгляд. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал! — ядовито выплюнула она. — Ты сама заставила меня подумать об этом, ведьма, — и не собирался соглашаться с ней Люциус, вставая и протягивая ей палочку. Вскочив, Гермиона громко хлопнула его по лицу. — Да будь ты неладен, Люциус Малфой! — прорычала она, схватив свою палочку, и шагнула к дверям. Чувствуя, что ее колотит, Гермиона выбежала из кабинета и, оказавшись у выхода, аппарировала прямо с порога, прежде чем сказать ему еще какую-нибудь гадость. _____________________________________________________________________________ Следующие две недели она провела в отпуске. Твердо решив отдохнуть от всего произошедшего, Гермиона передала временные обязанности нянчиться с Малфоем одному из своих коллег и надеялась встретиться с ним лишь в необозримо отдаленном будущем. Сама же изо всех сил старалась прогнать все мысли или даже чувства, что обуревали ее все это время по отношению к этому глупому и высокомерному злодею, которому она, как назло, собственноручно не дала попасть в Азкабан. Но независимо от того, каких бы и сколько язвительных эпитетов в его адрес она не напридумывала, все равно ничего не менялось. Теперь ее страшно тянуло к Малфою. Это неловкое чувство внутри возникало каждый раз, когда она даже просто смотрела на его колдографии. Гермиона по-прежнему чувствовала, как ее тут же начинает потряхивать. Люциус Малфой и его слушание все еще мелькали почти в каждой газете, а на некоторых колдографиях оказалась изображена и она. А хуже всего было то, что со всех колдографий Малфой, казалось, ухмылялся ей. Ухмылялся! Этим своим самодовольным, полупрезрительным взглядом, будто гадит ничем иным, как бриллиантами. И вот… теперь она стала частью его. Сердито вздохнув, Гермиона отодвинула бумаги в сторону, чуть не смахнув их со стола. Было совершенно все равно, что те едва не упали, и она даже не пыталась поправить их. Просто вышла из кухни и прошла в ванную, щелкнув палочкой перед смесителем, чтобы та начала наполняться. Когда ванна оказалась уже достаточно заполненной, краны выключились, а Гермиона разделась, бросая одежду в корзину для белья, стоящую рядом. Положив палочку на стенку ванны, она медленно скользнула в исходящую паром воду и опустилась, чтобы хоть как-то успокоить разбушевавшиеся мысли. «Видят боги, я всей душой ненавижу Малфоя!» Конечно, она ненавидела Люциуса, в это же время осознавая, что страстно желает его. И скорее, ненавидела себя за эту мучительную слабость. Ведь, в конце концов, она сама позволила Малфою выполнить этот ритуал. И сама дала ему возможность получить ее кровь. «Кто знает, вероятно, теперь он даже имеет доступ к моим самым сокровенным мыслям. Глупо было позволить принять меня за дурочку из-за нелепой неуверенности в себе и убежденности в том, что я так никогда и не встречу никого, кого можно было бы полюбить на всю жизнь. И что я получила от этого? Теперь магически связана с темным волшебником, а впереди меня ждет целая жизнь неудержимой сексуальной одержимости им, одержимости, которой я всегда так старалась избежать…» — Я ненавижу его, — сердито сказала она себе вслух. — И ненавижу себя. За то, что оказалась такой глупой. — Ну, теперь, стоит просто научиться жить с этим, не так ли? — неожиданно ответил голос Люциуса, безмерно удивляя ее. Взглянув на дверь ванной, Гермиона обнаружила, что та открыта. А в двери стоит Малфой и странно смотрит на нее. Несмотря на то, что была почти полностью спрятана пузырьками пены, лопающимися на плечах и груди, она все равно машинально схватилась за палочку, лежащую неподалеку. — Как долго ты стоишь там? — яростно спросила его. — Я прибыл вовремя, как раз, чтобы услышать, как ты убеждаешь себя в собственной ненависти, — самодовольно протянул в ответ Люциус. — Ты ведешь себя как свинья! — выплюнула Гермиона. — Какого черта ты делаешь в моем доме? Неужели не понимаешь, что это наглое вторжение в частную жизнь и посягательство на неприкосновенность частной собственности? Вообще-то, меня закон защищает, если ты помнишь… — И что бы ты сделала при помощи своего закона? — еще сильней растягивал слова Малфой. — Как бы ты объяснила всем, что теперь связана со мной? Ты же знаешь, что теперь мы практически женаты. Причем, магическим чистокровным союзом… — Прочь с глаз моих! — проорала Гермиона, уже ощущая, как по телу, по пояснице и ниже растекается какое-то мучительное, но приятное жгучее тепло, а щеки просто полыхают от румянца. Внутренности снова сжались в тугую пружину. — Тебе не станет лучше, если ты по-прежнему будешь отрицать свою тягу ко мне, — спокойно заметил Люциус. — Ты не сможешь игнорировать те чувства, что испытываешь, а они будут только возрастать, чем дольше ты будешь пытаться держаться от меня подальше, Гермиона. Пора принять это. Как данность. Гермионе очень хотелось заплакать, но еще больше ей хотелось выпрыгнуть из ванны и броситься ему на шею. — Пожалуйста, ради Мерлина, почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — устало пробормотала она. — Я не могу позволить тебе этого, — отозвался Люциус. — Ведь теперь я чувствую то же самое… Гермиона затаила дыхание, обдумывая сказанное. — Хочешь сказать, что желаешь меня так же сильно, как и я тебя? — нахмурилась она. Он ухмыльнулся. — Ну… прямо скажем, для меня все не так ужасно, поскольку я сам начал ритуал и знал, на что иду. Но, да… я тоже чувствую сильное влечение всякий раз, когда думаю о тебе, — бесстрастно ответил он. «Ах ты ублюдок!» — подумала Гермиона, глядя на Малфоя в упор. Но затем в голову пришла другая мысль, и взгляд скользнул с его лица ниже. «Если ты смог поймать меня в ловушку магического брака, связывающего нас кровью, то теперь и я смогу дразнить тебя так часто, как мне хочется…» Без лишних раздумий она поднялась и вышла из воды, осознавая, что перед его глазами появилась цветущая молодая женщина с довольно красивым и подтянутым телом. И в тот же миг поняла, что взгляд Люциуса уже напрягся, блуждая по налитой бледнокожей груди и темным кудряшкам, что виднелись между бедрами. — Что, нравится? — усмехнулась она, прежде чем схватить полотенце и начать оборачивать его вокруг тела. «Гад белобрысый…» — это она добавила уже про себя. — Нет! Не надо… — прорычал Малфой, срывая с Гермионы полотенце и хватая ее за талию. Она успела лишь взвизгнуть, когда он поднял ее на удивительно сильное плечо и выскочил из ванной, сразу проходя в спальню. Он бесцеремонно бросил Гермиону на кровать и начал срывать с себя мантию, следом сразу же расстегивая рубашку. Чуть поднявшись на локте, она вытянулась на кровати и молча наблюдала за ним, пока рубашка не оказалась совсем расстегнутой, и теперь можно было оценить под ней рельефную мускулистую грудь и плоский живот. После этого Гермиона невольно двинулась вперёд, а дальше… дальше уже заработали исключительно инстинкты. Его брюки и нижнее белье тоже оказались срочно сняты с помощью Гермионы, а вскоре Люциус снова опрокинул ее на кровать и набросился сверху, крепко прижимаясь бедрами. Опустив глаза вниз, Гермиона обхватила член рукой, приятно удивленная степенью его возбуждения, а еще размером и формой. Она не могла и представить, что Малфой окажется просто образцом мужской красоты и сексуальности. Он посмотрел ей в лицо, серые глаза, отливающие сейчас сталью, пристально уставились в душу. — А теперь скажи мне, ведьма, чего на самом деле ты хочешь… — прорычал он. — Возьми уже меня, наконец, — сквозь зубы процедила Гермиона, в руках сжимая его длинные пряди и настойчиво притягивая Малфоя к себе. В их первом соитии не было ничего нежного. Наоборот, скорее, оно отдавало почти животной страстью. Но несмотря на это, держался он все равно долго, будто был с женщиной только вчера, хотя Гермиона и знала, что это не так. Ведь с момента проведения ритуала прошло две недели, и все эти долгие недели он ждал и только потом решил разыскать ее. И это, безусловно, было приятно. Член его размеренно, но жестко двигался в ней, и Гермиона поднимала бедра, чтобы встретить эти толчки. Он еще долго брал и брал ее, пока оба не закричали в оргазме. И только потом Люциус скатился с нее, ложась на спину и затуманенными глазами уставившись в ее простой белый потолок. — Ты могла бы постараться перестать ненавидеть меня, — выдохнул он с все еще срывающимся дыханием. Гермиона ухмыльнулась и повернулась на бок, чтобы посмотреть на него. — Не знаю… Поскольку до сих пор ненавижу тебя так же сильно, как и до нашей близости, — проговорила она, хотя голос уже не был сердитым. — Подожди несколько месяцев, может, я и смогу простить тебя за то затруднительное положение, в которое мы попали. — Учти, ты от меня никуда не денешься, так часто я собираюсь трахать тебя... Клянусь, ты и думать забудешь, что в твоей жизни может быть кто-нибудь, кроме меня, — угрожающе предупредил ее Люциус. Гермиона тихонько рассмеялась, укладываясь так, чтобы укрыться одеялом, подтягивая его и на Люциуса. И как только он сделал то же самое, положила голову ему на плечо, а ладонь на грудь. Несмотря на то, что она казалась сердитой на него, не имелось никаких причин не наслаждаться тем, что он наконец рядом. Прошло слишком много времени с тех пор, как она прижималась к кому-то, а уж Люциус Малфой был не самой плохой перспективой, чтоб крепко прижаться. «Конечно, — мелькнула у нее мысль. — Вероятно, придется передать курирование его условно-досрочного освобождения кому-то еще. Я же так не люблю совмещать работу… с личными отношениями».