Not the Doctor

      Пар поднимался из канализационных труб, затемняя вид на небо, обрамленный закрытыми зданиями. Я не знала, где мы находимся, но расположение квартир, запахи загородной грязи в воздухе и теснота тех многочисленных переулков, которые мы пересекали, когда пальцы Джокера впивались в мягкую плоть моих рук — иногда нежно, иногда ревниво, как будто он знал, какие мысли были в моей голове — все это заставляло меня думать о доме. Дом… если когда-либо мое жилище и имело такое значение, то теперь уже нет. Как странно, что холодок, пробежавший по моей спине, подсказал мне, что я буду чувствовать себя в больше́й безопасности в Аркхеме, окруженной всеми этими сумасшедшими, чем в собственном доме, на открытом месте и, как мне казалось, уязвимым для фантазий психопата рядом со мной. И все это время, пока он тащил меня Бог знает куда, я тихо всхлипывала.       У меня замерло сердце. Мы двигались в направлении растущим звукам повторяющегося, тупого ритма ударов, наполняющих ночной воздух. Я точно знала, что мы приближаемся к клубу. Я много раз слышала этот идиотский шум по дороге с работы домой. От этого презираемого всеми места у меня перехватило дыхание, и я с нетерпением ожидала увидеть проблеск надежды.       Но даже надежда покинула меня, трусливо распростертая в твердой хватке пальцев Джокера над моим сопротивляющимся «я». Трудно было поверить, что он по доброй воле возьмет меня с собой в такое людное место, и все же он это сделал. Тогда трудно было поверить, что он настолько доверял моему навязанному подчинению: светящиеся, чередующиеся и психоделические огни появились в переулках, заставляя меня онеметь от внезапного всплеска адреналина. Мой шанс оставался там, в нескольких попытках вырваться… и именно это я и сделала, как только мы проходили перед маленьким, шумным местом — небольшая толпа танцевала и болтала снаружи, перед узкой входной дверью. Я начала метаться и стонать, борясь за свою свободу от странного вида клоуна. Психопат выглядел странно удивленным, а затем раздраженным моим внезапным возмездием — неожиданность этого служила мне самым большим преимуществом. Однако когда все мои силы оказались неэффективны против Джокера, мне пришлось пустить в ход свой голос: адреналин сделал меня бесстрашной перед пистолетом, который он прятал за поясом, и я закричала о помощи так громко, что мне показалось, будто мои голосовые связки вот-вот лопнут.       Полагаю, меня все-таки услышали. Я упала на землю, а рука Джокера все еще крепко сжимала мой бок. После, мне показалось, что он поднял руку, чтобы ударить меня, но остановился, не сводя глаз с небольшой толпы, которая теперь смотрела на меня. Я упала на спину на мокрый тротуар и, дрожа от переполоха, со всей силой ударила Джокера ногой в живот, заставив его согнуться и опрометчиво отпустить меня. Я поскальзывалась и поскальзывалась, но, в конце концов, сумела подняться на свои дрожащие от страха ноги, чувствуя, как сердце колотится в горле, а его оглушительный стук отдается в ушах. Я чувствовал, как рука Джокера несколько раз отчаянно касалась меня, но я каким-то образом избежала его временной неуклюжести и, не слишком веря в свои беговые способности, проникла в толпу. Иллюзия того, что я слышу его трескучий маниакальный смех, последовала за мной.       Мои каблуки гулко стучали по металлическим ступенькам, отдаваясь эхом от жестких стен, пока я поднималась в темный клуб. «Недостаточно быстро, недостаточно быстро» — вот и все, что я могла истерически думать, слыша громкость своего ритма, повергающего меня в отчаяние и предвкушающего боль от того, что меня снова поймают. Я не могла упустить этот шанс — я никогда больше не получу такого шанса!       Лестница на мгновение открылась в темное, переполненное помещение, где болезненно вспыхивали синие лучи света, и продолжилась на третьем незнакомом этаже, оставляя меня с мучительным выбором. Я предпочла нырнуть в возбужденную, скачущую толпу, пробиваясь сквозь нее как можно глубже, подальше от лестницы, от двери и от того места, куда Джокер мог легко пробраться. Громкая, грохочущая музыка заглушила все звуки, которые я могла использовать, чтобы узнать о его приближении, и темнота ослепила меня, чтобы увидеть, потрудился ли он прийти за мной… Но, по крайней мере, в этом были и свои плюсы. Я продолжала проталкиваться сквозь толпу, взволнованная и паникующая, пока не прошло несколько минут, и мой разум не восстановился. Затем я начала молить о помощи. — Сэр, прошу вас! — умоляла я в темноте. — Мэм, вы должны мне помочь! — просила я, прикасаясь к незнакомцам, приближая свои губы к их ушам, говоря громко, но в то же время, боясь, что кто-нибудь может услышать это… но, словно в кошмарном сне, никто не слушал! Некоторые двигались судорожно, их лица опустились, глаза закрылись, как у тупых или онемевших зомби, лишенных разума. Совсем отчаявшись, у меня не было никаких угрызений совести из-за того, что я грубо отталкивала их с дороги и игнорировала, когда они спотыкались, падали на кого-то другого и посылали мне проклятия. У меня не было времени обращать на них внимание, я обратилась к большому грозному мужчине с чрезмерно накачанными мускулами, к которому никогда бы не подошла при других обстоятельствах. Презрение, которое я втайне испытывала к тщеславию этих людей, умерло перед лицом надежды на защиту, которую предлагало большое телосложение. Когда мужчина отказался слушать, я потянула его за руку — в ответ его глаза встретились с моими, как будто он даже не замечал меня до этого… И он нахмурился, рассматривая меня с чем-то похожим на отвращение, прежде чем отвернуться. — Т-там один человек…! — я начала всхлипывать, задыхаясь от своей неудачи, мой голос дрожал и слабел, когда гордость исчезла с отчаянием. — Вы должны помочь мне, за мной гонится мужчина…  — Там мужчина… — недоверчиво повторила я, заметив их апатию. Всем было наплевать! Я была всего лишь помехой, нежеланным вмешательством в их онемевший, роботизированный танец, уродливым призраком… Ну конечно же! Я дотронулась до себя — мои волосы были растрепаны, зад не прикрыт, очки кривые, макияж определенно размазался по лицу от тех постыдных слез, которые я не могла сдержать, мой лабораторный был халат испачкан этими грязными улицами… Наверное, я выглядела сумасшедшей! Просто наркоманка, надеющаяся поделиться тем, что каждый из них принял в ту ночь, нищий ради своего наркотического блаженства. Как же я была тогда взбешена! Я, доктор Харли Квинзел, смотрела сверху вниз на этих безмозглых обезьян… Но ярость должна подождать до более подходящего момента, чтобы проявиться, выживание было моей текущей целью! Я скользнула дальше в отчужденную толпу, спазматическая песня и огни, казалось, искажали реальность в дальнейшей панике, и я потянулась за первым попавшимся мобильным телефоном, который я увидела в заднем кармане чьих-то брюк. Я начала набирать номер экстренной службы спасения, полностью игнорируя то, что владелец агрессивно кричал на меня. Когда он попытался вернуть свой телефон, но его слова так или иначе не достигли моего уха, я начала убегать. Когда он подошел ко мне, я попыталась объяснить — я отчаянно говорила, отчаянно умоляла, но все было напрасно. Грубое, невежественное животное угрожало мне насилием, вырывая устройство из моих рук и оставляя меня рыдать, умоляя о помощи. — О, Я помогу тебе, дорогая! — нежный голос Джокера донесся до моих ушей. Я легко различала его сквозь музыку. Его руки обняли меня, притягивая к себе несопротивляющееся, сдающееся и плачущее «я».       Я была так близка к свободе, но потерпела неудачу… Уныние, словно камень, ударило под снисходительной улыбкой Джокера: он знал, что так и будет. Он знал, что я буду надеяться, но не найду никакой помощи. Мое лицо сильно изменилось с осознанием этого, и под ярким светом прожектора он смог увидеть это и начал смеяться.

***

      Музыка осталась прежней — повторяющийся, болезненный ритм. Так же как и огни: они мерцали через идеально рассчитанные промежутки времени, только мой психически неуравновешенный захватчик решил, что они будут выглядеть лучше, когда будут отлиты через фиолетовый оттенок, и проследовал к окровавленной панели под покойным техником, чтобы настроить ее в соответствии со своим вкусом, все время стараясь не отпускать меня снова. Там, наверху, музыка звучала не так громко, удушливый жар толпы не мог до меня добраться, но я видела, как они там, внизу, пьяные и счастливые двигались в своем безумии. С какой горечью я наблюдала за ними, когда они начинали смеяться — какая-то часть меня хотела отвернуться, убежать от насилия, от убийства… но другая часть завидовала удовольствию, которое они находили, газу, который делал их неизвестную смерть внезапно такой веселой. Я отвела глаза, ища бессознательное убежище в пахучей, холодной и твердой груди Джокера. Осознание того, что я ищу утешения в моем мучителе, заставило меня содрогнуться от отвращения, но это длилось недолго: Джокер сделал все возможное, чтобы я снова повернулась лицом к окну и могла видеть, как люди танцуют и визжат в истерическом смехе. — Смотри внимательно, Харли… — заговорил он с невозмутимой серьезностью врача, выписывающего рецепт. — Коллективный экстаз… высшее блаженство! Думай о них, как о спичках, дорогая: они теперь ярко горят!       Его газ медленно поднимался в воздух, как пар, и люди смеялись и танцевали, не обращая на него внимания. Жизнь, которую они проживут, если их пощадят, не будет так уж сильно отличаться от сцены, которую я вынуждена наблюдать сейчас. Джокер держал мое лицо холодными руками: я наблюдала за этим всего пять минут — краткое изложение их неразумных существований, искали и наслаждались удовольствиями, которые, в конечном счете, ничего не значили, эгоистично затуманивая их нервы до забвения всех вещей ответственности, ведя непродуктивное, неподатливое присутствие… Просто выживали! Если бы я хорошенько подумала об этом, то не смогла бы их пожалеть… И за всю ту помощь, в которой они мне отказали… Да что там, я почти ощутила злобное, слезливое чувство мести, когда смотрела, как их тела падают на землю, одно над другим, внезапно обмякнув после всего их смеха. Это выглядело так неестественно и точно рассчитано по времени, как будто я смотрела комедийный сериал, над которым я могла бы посмеяться. Каким же извращенным было тогда мое понимание, что разница между Джокером и мной в тот момент состояла в том, что он имел мужество действовать в соответствии со своими импульсами. В глубине души мы ничем не отличались друг от друга, как однажды сказал один мой коллега в колледже, и я тут же нахмурилась: все мы животные, с нашими основными инстинктами, сохранившимися очень хорошо, требующими только толчка с правой стороны, чтобы впасть в агрессию. Эти люди… Я их ненавидела! Джокер позаботился, чтобы я это сделала! Безумный, резкий свет сиял в его голубых глазах — этот свет извращенного удовольствия держал их широко открытыми, пока он, не моргнув глазом, наблюдал, как разворачивается его собственной резней. Я видела эти глаза раньше, когда он смеялся над моей травмой после того, как кто-то вломился в мой дом, когда он громко кричал в столовой, когда один заключенный ударил другого самодельным ножом из пружин кровати… Они всегда пугали меня, это непредсказуемые, тревожные вспышки. Но теперь мне казалось, что я вижу в них некую закономерность, причину, пусть и сомнительную… Может быть, и так… Я нахмурилась, отшлифовывая эту мысль. Неужели это был свет в глазах человека, который знал, что мы всего лишь животные? Может быть, это было лишь блаженство, ирония обладания таким знанием и нахождения на более высокой основе для него? Может быть, в первом ряду жизни? Теперь Джокер очарованно улыбался, его веки сужались вокруг неподвижных зрачков, губы дрожали, растягиваясь от импульсов реакции. Он выглядел возбужденным, подумала я, и теперь, когда мы уже не так сильно отличались друг от друга, я почувствовала, как меня охватывает такое же притяжение… Теперь, когда я была в здравом уме, я поняла, что ничуть не лучше его. Его глаза следили за мной, словно змеи, и секунду следили за моим испуганным, растерянным взглядом, прежде чем его губы уверенно завладели моими. Он уложил меня на стол, нависая надо мной. Все его тело излучало тепло, каждый след его исследующей руки полз вверх с покорным, несопротивляющимся и, в конечном счете, захватывающим страхом. Я уступила его агрессивному поцелую, позволила себе понять, как сильно он действует на мои неопытные нервы, потому что была уверена, что со временем проснусь — несомненно, это был один из тех тревожных снов, которые стали мне сниться по ночам после того, как ко мне приставили Джокера. Его укоризненное прикосновение и грубое удовольствие, которое оно вызвало во мне, были точно такими же, как и в тех снах.       Я проснулась от этих ласк, едва ли способная определить, насколько по-настоящему интимными они были, сколько из этих болезненных частей моего тела были на самом деле затронуты. Джокер безумно хохотал, таща меня вниз по лестнице; где-то вдалеке завыли сирены, прервав наше внезапное притяжение друг к другу.       Мое зрение все еще было затуманено, мой разум сильно пострадал от необычного развития событий того дня — в его природу все еще трудно было поверить. Остатки газа Джокера не помогли моему делу, когда мы спускались вниз — один вдох, и я почувствовала, как он впивается в мой мозг, словно щекочущие крошечные иглы. Головокружение заставило меня остановиться; мои руки торопливо потянулись к вискам. Короткая пауза, пока Джокер снова не заставил меня двигаться вперед, позволила мне бросить беглый взгляд на толпу людей, лежащих на полу. Это все еще выглядело как шутка… Они все еще выглядели живыми или, по крайней мере, наполовину такими: с широкой ухмылкой на лицах и слезящимися от смеха глазами. Один неверный шаг, и я споткнулась об одного из них — часть плоти отвалилась, рука упала безвольно, мертвенно — подтверждающе холодно — на мою ногу. Ни одна клетка их организма больше не горела жизнью, они больше не танцевали безумно, как будто завтра не наступит… Ибо оно на самом деле не наступит. Не для них. Тем не менее, все они выглядели весьма довольными этим, и я, конечно, не слышала, чтобы кто-то жаловался, как их сердца разрываются от веселья. Хороший способ уйти, подумала я про себя, завидуя их вытянутым лицам, навсегда застывшими так, пока сама природа не разрушит их плоть. Конечно, это была гораздо лучшая смерть, чем та, что ждала меня в руках Джокера, так что мне не нужно было ни жалеть их, ни обижаться на них. Моя эгоистичная ненависть и неуважение к этой резне заставили меня вернуться на лекцию Мистера Маллера, прочитанную много лет назад. Он говорил о людях-дикарях, звериной расе, запертой внутри утонченного общества, которое только и делает, что обостряет их внутреннее варварство; часто направленная через крошечные, социально приемлемые выходы, такие как злое хихиканье, офисные сплетни и нечестная игра в карты. Джентльмен может наслаждаться смехом, пиная свою невинную собаку, и, если он достаточно популярен, его все еще уважают как здравомыслящего — в лучшем случае эксцентричного — человека… но боже упаси, чтобы я или кто-либо другой открыто смеялся над страданиями других, особенно если они причинены намеренно… Нет, эти откровенные, честные поступки предназначены только для сумасшедших, которые этим наслаждаются — цивилизованные люди должны притворяться, что это был всего лишь несчастный случай; сделай печальное лицо и оплакивай смерть своего смертельного врага, чтобы никто не видел твой радости… Как и я, прямо сейчас они должны притворяться, что шок от смерти сильно перекрывает торжество мести, что они доказали свою правоту там, где все жестоко отказывались верить мне или не заботились о том, что я говорила. Потому что им не приходило в голову, что это может быть и их проблемой тоже. Я отбросила эту руку в сторону и почувствовала, как ярость приливом поднимается из сердца, обжигая сжатое горло. Вся эта догадка показалась мне тогда нелогично-комичной, вызвав короткий, но громкий смех. Звук был едва узнаваемым, когда он вырвался моих воспаленных, распухших от крика с этими мертвецами связок — пронзительный и безумный от газа Джокера. — Харли, дорогая, ты начинаешь приходить в себя… — Джокер взглянул на меня оценивающим взглядом и, высокомерно улыбаясь, потянул меня вниз за собой как раз в тот момент, когда он решил, что его смертельный газ может случайно подарить мне легкую, безболезненную смерть, лишив его веселья.