Белая обезьяна

- Что значит "пропал"? Куда он мог пропасть?.. Что значит "нет никаких документов"?! Как вы вообще его на работу взяли?.. В каком смысле "были"?! Да что вы вообще городите!.. О, этот голос невозможно спутать ни с каким другим. Артур. О боже, да он взбешен! Ал проморгался и закряхтел. Господи! Вот уж точно Иван их вырубил там, в архиве. Интересно, какого размера у него там синяк? Больше чем кулак, это уж ясно. Слава богу, на этот раз он, наконец-то, спал без снов. А то приснилось бы снова что-то... - Подождите, я перезвоню... Надо же: даже этот момент совсем как в его сне! В прошлый раз это было очень приятно. Эта чопорная деревяшка так мило волновалась за него! Альфред зажмурился, предвкушая, как Артур говорит ему эти ласковые обеспокоенные слова и... - А ну открывай зенки свои, идиот! - ему тут же прилетела пощечина. - Я же видел, как ты подглядывал! От кого это ты пытаешься здесь спрятаться, а? Следующая пощечина не заставила себя ждать. - Ай-ай! Да за что? - взвыл Альфред, подпрыгивая на кровати и стараясь защититься от тяжелой руки опекуна. - А за все хорошее! - Артур только распалялся все больше: стоило Алу начать сопротивляться, он начал беспорядочно размахивать руками и ходить по палате. - О чем вы вообще думали, когда пропадали черт пойми где все это время? Какого дьявола вас находят на лестнице у черного входа без сознания? Что вы там вообще делали? Что вы вообще делали все это время, идиоты? Все, трое! Тут уж Альфред смог нормально оглядеться. Рядом на койке лежал Мэттью, медленно приходя в себя. Ну, по крайней мере, он усиленно пытался: беспокойно ворочался и морщился. На шее у него виднелись отчетливые синяки от маленьких ручек с красивыми аккуратными пальцами. А она ведь даже его не поцарапала. Там, немного дальше, лежал доктор Бонфуа. Он лежал почему-то под капельницей; другая его рука покоилась рядом с телом, лежа на одеяле. Там был отчетливо виден синий неаккуратный след, который разросся почти на полруки. Такое бывает, если медсестра, которая ставит укол, недостаточно профессиональна. Ну, или склонна к садизму. Но что-то подсказывало, что в этом случае это была не медсестра. Между тем Артур опять разразился страшнейшей руганью. Он сыпал проклятиями направо и налево. - И Иван, предатель, - продолжил Артур злобно. - Куда он делся? Не вышел на связь ни в воскресенье, ни в понедельник! Я чуть с ума не сошел! Что я скажу людям? Дьявол! Я в больницу - его там нет! Зато есть три бездыханных тела! У этого в крови какую-то дрянь нашли, у этого следы от удушья, у этого синяк на полспины! Во что, скажи мне, во что вы здесь за неделю успели вляпаться, я не пойму? Вам что там, в районе неприятностей, медом, что ли, помазано? Медом, я спрашиваю?! Да ладно вы - но Франциск! Уважаемый, дьявол тебя раздери, человек! Как вы вообще его в свои аферы втянули?! Я здесь возле ваших коек второй день не сплю! Караулил тут, черт побери, когда хоть один из них соизволит открыть глаза и объясниться! Отпросился с работы - ох, знал бы ты, чего мне это стоило! А он что?! А он еще и играется! Конечно, не ему же в субботу теперь выходить! Видимо, эта горячая тирада, приправленная отборнейшей непечатной руганью, наконец, разбудила Мэттью: он поморщился, как от головной боли, и тоже открыл глаза. Тут же потянулся к шее. - Еще один! - Артур тут же оказался у его кровати, перехватывая руку. - Не трожь, тебе только кремом намазали! Вот, ручонки загребущие, все им потрогать надо, прям хлебом не корми, дай потрогать! Поэтому вы и влезаете черте пойми куда - а мне тут страдай! Да я тут чуть душу богу не отдал за вас троих! - Троих? - кашлянул Мэттью, видимо, постепенно осознавая ситуацию. - Троих! - прорычал с досадой Артур, явно не желая свои слова никак комментировать, и поднял обеспокоенный взгляд на третью койку: туда, где все еще лежал без сознания доктор Бонфуа. - А Иван?.. - Его тоже уже ищут с полицией. Как сквозь землю! Он, наконец, относительно успокоился: сел на стул у кровати Мэттью и закрыл лицо руками. Да, кажется, он действительно сильно волновался все эти два дня. Получается, сегодня вторник? Ого... Крепко они их приложили. Кстати, насчет "них". - Здесь такое дело... Послушай, Артур, мы... Но тут раздался едва различимый стон со стороны Франциска - Артур тут же вскинулся, знаком приказывая Альфреду заткнуться к чертовой матери. А потом медленно встал, будто боясь спугнуть, и на цыпочках подошел к третьей койке. Доктор Бонфуа, казалось, не подавал пока никаких признаков сознания. Артур осторожно склонился над ним и что-то прошептал. По крайней мере Альфред не расслышал ничего. Зато увидел, как хитро на него поглядел Мэттью. Нет, боже, молчать просто невозможно! - Ты его поцелуй, он и проснется, - сдерживая смех, посоветовал он. - Ага, как спящую красавицу! - весело поддержал его Мэтт. - Ну или красавца, в этом случае? Кстати, а кто из вас за красавицу? О боже, он теперь похож на самый красный в мире помидор! Вот-вот из ушей пар пойдет! Вот умора! - Вы... вы... Да как вы смеете?! - бедная мишень их подначиваний уже закипала. - Как вы могли вообще... Но тут Франциск снова пробормотал что-то почти неслышно. Артур замолчал тут же, снова поглядел на его умиротворенное лицо. - Франциск? - пискнул он неуверенно. И доктор Бонфуа, будто услышав его, едва заметно поморщился. Колыхнулись его ресницы. Когда он, щурясь, все-таки открыл глаза, его взгляд был туманен, он будто вовсе не понимал, где находится сейчас. Артур снова тихо позвал его. Когда неосмысленный взгляд доктора медленно обратился к нему, он несмело улыбнулся. Улыбнулся! - А поцеловал бы - он бы быстрее очнулся, - хмыкнул Мэттью со своей койки. - Скажи, доктор? - Не только проснулся - он бы тут уже здоровенький стоял! - Альфред захихикал. - Ну или, по крайней мере... - Альфред Франклин Джонс! Что вы себе позволяете, молодой человек! - смущенный до глубины души Артур аж подпрыгнул на месте. - Что за бесстыдные намеки! Кажется, он сказал бы еще очень многое - но вдруг Франциск сам коснулся его руки, по-детски сжимая указательный палец. - Арти? - выдохнул он слабо. Артур, кажется, хотел что-то ему сказать, но вдруг его обеспокоенный взгляд упал на хитрые усмехающиеся лица братьев. О, они предвещали еще больше непристойных шуточек! Откуда только эти двое... Он с досадой и пробивающимся через нее смущением выдернул руку из слабой хватки и, бросив Франциску тихое "потом", широкими шагами направился к двери под аккомпанемент тихих гадких смешков. Кажется, он надеялся скрыться в туалете. Но тут произошло неожиданное. Только что лежавший на койке без возможности подняться Франциск вдруг вскочил на неверных ногах и с отчаянным криком, выдернув на ходу иглу от капельницы, бросился к уходящему. Тот не успел даже обернуться как был накрепко схвачен дрожащими руками. - Нет! Не ходи! Они обещали убить тебя! Не ходи! На мертвенно-бледных руках доктора выступили синие вены. Он сжимал Артура изо всех последних сил. Ноги едва держали его. - Не ходи, - прошептал он и, чувствуя, как слабеют его пальцы, в отчаянии схватился зубами за одежду ничего не понимающего Артура. А ребята вдруг вспомнили: действительно! Они же собирались... Хотя, погодите. Что это? Вон там, только что слетело на пол с кровати доктора? Какая-то бумажка. Только теперь, когда доктор поднялся, ее можно было увидеть - точнее, не так: она упала с ощутимым шелестом, даже, кажется, звоном, будто бы стараясь привлечь всеобщее внимание. Что-то похожее на записку, начерканную в спешке на коленке карандашом. - Откуда это здесь? - подозрительно произнес Артур, бросив недоверчивый взгляд на братьев, подхватывая пошатывающегося Франциска под руку. - Эй! Мы вообще-то тут без сознания лежали! - оскорбленно фыркнул Альфред. - Сюда могли войти только врачи, полиция и я... - задумчиво пробурчал себе под нос Артур. Франциск только крепче сжал пальцы на артуровой руке. - Врачи, значит... Мэттью ничего не сказал. Он был ближе всех к этой странной бумажке, и поэтому просто поднялся и, обойдя кровать, подобрал ее с пола... *** По результатам анализа новых данных возобновленное следствие пришло к такому выводу: граждане Брагинский Иван Иванович, Ван Яо, Смирнова Аэлита Ивановна по предварительному сговору совершили убийство владельца детского приюта гражданина Д. У., предварительно совершив кражу со взломом. Украдены кассеты, на которых записаны издевательства гражданина Д. У. над несовершеннолетними гражданами, среди которых найдены записи об особо жестоких пытках указанных выше граждан. Это является смягчающим обстоятельством и может быть использовано стороной защиты в суде. Также по словам одного из свидетелей по делу, гражданин Брагинский Иван Иванович обвинял гражданина Д. У. во взяточничестве и сговоре с представителями органов, что не позволило вести следствие честным путем. Эта информация проверяется. Возбуждено уголовное дело. Следствие установило события, предшествовавшие и последовавшие убийству. Согласно новой проведенной экспертизе, гражданин Брагинский Иван Иванович, будучи врачом, был достаточно осведомлен о поведении психически нездоровых граждан, о чем сообщил гражданке Смирновой Аэлите Ивановне, чтобы она могла симулировать психическое заболевание на суде. Гражданин Ван Яо за неделю до совершения убийства незаконно проник в рабочий кабинет гражданина Д. У., используя снятый дубликат ключей, а затем вынес кассеты. В ночь убийства гражданка Смирнова Аэлита Ивановна, используя упомянутый выше дубликат ключей, проникла в кабинет гражданина Д. У. и совершила убийство с особой жестокостью. Затем в ходе судебного процесса была признана невменяемой. Сейчас следствие будет пересматривать это решение. После совершения преступления, вышеупомянутые граждане продолжили работу, так как не привлекли внимание следствия. Однако в процессе уничтожения улик они похитили троих граждан: граждан Ф Б., А. Ф. Д., М. У., которые стали свидетелями по делу. Имена их не разглашаются. Следствию также представлены: дневник одного из фигурантов, гражданина Ван Яо, все украденные с места преступления кассеты и показания свидетелей Ф. Б., А. Ф. Д., М. У. Теперь они являются участниками программы по защите свидетелей. Однако было и то, что следствие не установило... Возвращаться после вечерней смены - такое удивительное чувство! Везде темно, немного продувает старую рабочую куртку, пот катится градом с лица, в натруженных ногах и руках приятное чувство работы. Нет, даже не так: Работы! Работоньки! Работочки любимой! Своей, собственной! И даже не в тюрьме! А, каково? Благо, он быстро слился с потоком рабочих - что делать, особенности внешности. Их многих там по большей части держали таких, неблагополучных. Работодатель, сволочь, конечно, повесил пару копеечных штрафов, на сегодня обсчитал их рублей на сорок - деньжищи! - но ему пока это не так важно. Главное - сказал Ваня - взяли, даже с его прошлым, он теперь работает по-тихому, никому не мешает, оправляется. Так сказать, приносит денюшку в общий бюджет. По дороге привычно стрельнул у парочки людей сигареток - обычно по дороге домой штук пятнадцать собирал разных марок; тут же поджег, естественно, даже затянулся, не удержавшись, и - нет, снова ничего. Не то. В обоих смыслах не то. Осенний ветерок ласково трепал волосы, редкие желтые листья медленно опадали, в душе вызывая какое-то странное томление, ожидание. В теплом свете фонаря блестел треснутый асфальт, ветви пробирались сквозь остроконечные прутья старого железного забора с неясным ажурным рисунком сверху. Яо был почти счастлив. Один из трех почти самых счастливых людей на свете. Ох, не стоило так спешить домой... Яо понял это, как только закрыл за собой дверь. - У меня не получается! - взвизгнула в бешенстве Аэлита, в комнате послышался грохот стула об стену. - Получится, - послышался холодный голос доктора. - Если ты начнешь запоминать хоть немного из того, что я тебе говорю. Едва услышав это, Аэ яростно взвыла - Яо мог себе представить, что она сейчас бросилась на Брагинского, в надежде убить его. Ух... Аж мурашки по коже. Боже. Он никогда не понимал, как Ваня работает с этой неуравновешенной. Может, слинять по-тихому? Ну, побродить по улицам до часу ночи, на лавочке посидеть, пока эта дьявольская вакханалия не закончилась - а то ведь он первый попадет под горячую руку... - Яо, ты же там? - ай, черт! - Подойди, покажи нам что-нибудь. Все-то он слышит, этот доктор... Яо понуро поплелся в комнату их однушки, на ходу снимая рабочую куртку и ботинки. "Покажи чего-нибудь!" Ей-богу, как собачка в цирке. Это было отдаленно похоже на работу превосходного актера. Ты не болен - но играешь великолепно. Это как-то само у Яо получалось, он сам не очень понимал, как. Тут, главное, не просто изображать сумасшедшего - самому поверить в свое сумасшествие, при этом, однако, оставляя маленькую ниточку для того, чтобы вернуться: это ли не "двоемыслие", о котором писал один великий классик? Впрочем, возможно, и нет. Кто знает их, этих классиков. В комнате было очень пусто: две койки и одеяло на полу, табуретка у стола со старой лампой с помойки и сломанный стул. Даже люстры не было. Ваня - на табуретке, Аэ - на полу. - Вперед, - холодно скомандовал Иван и показательно щелкнул диктофоном, начиная запись. Яо судорожно вздохнул и... Мир заиграл черными красками. Он вдруг вспомнил, каково ему было там, в лечебнице - промозгло и страшно, темно и тяжко. Его ломало. Ваня умеет это делать: он умеет вызывать в нем иррациональный страх и чувство полной безысходности, заставляя дрожать его руки. Боль резко прострелила все члены. Все это безуспешно. Зачем? Тоскливо скрипит фонарь, ветви деревьев голые, они тянутся и стучат в окна. Холодный ветер свистит по щелям. Это все бесполезно... Он почувствовал, как руки его похолодели. Пульс скакнул и резко замедлился. - Яо, скажи что-нибудь. Глаза у Яо впали и сухо покраснели. Сам он стал каким-то тонким, маленьким - вены на руках и лице отчетливо выступали теперь мертвенной синевой. Он опустился на пол и лег, обхватив колени руками. Он лег медленно и напряженно, чтобы лишний раз не двигаться, будто каждое движение приносило ему невыносимую боль, будто даже вот так лежать было чудовищно. Кажется, он даже прекратил моргать. - Яо? Он никак не отреагировал. Доктор поднялся. Как обычно, будто с разбегу прыгая в обрыв, он выдохнул и приблизился, сдерживая дрожь. Взял его за холодную руку и похлопал по нездорово-горячим щекам - ноль реакции. Через какое-то время подобных махинаций Яо что-то беззвучно прошептал одними губами. Он так хотел сказать, что ему больно, что он не может двинуться, попросить доктора вообще не трогать его - но ничего не выходило. Бесполезно... Доктор, помедлив, приложил руку к шее - пульс действительно едва прощупывался. У Яо шумело в ушах, он почти не воспринимал окружающий мир. Перед глазами начали расплываться серые и черные круги. - Яо, ответь. Яо? - слышал он не очень отчетливо. Да и зачем слышать, зачем смотреть и... Вдруг он услышал щелчок. О, он никогда не спутает этот щелчок ни с чем другим! Щелкнул диктофон! Мысленно он крепко ухватился за ниточку, ведущую к сознанию. Это вышло спонтанно. Серые круги постепенно расплывались в глазах, кровь из быстро забившегося сердца хлынула к рукам - зрение и слух постепенно, очень медленно прояснились. Он глубоко вдохнул. - Ты ублюдок, Ваня. Я просто не представляю, как ты это делаешь. В ответ доктор только таинственно улыбнулся, помогая ему подняться. А затем обернулся к Аэ. Судя по ее лицу, она была в еще большем бешенстве. - Да он же ничерта не сделал! - прошипела она. - Ничерта! Даже рта не раскрыл! - Нет, Аэ, ты не поняла, - доктор, преисполненный терпения, излучал спокойствие: хотя давалось это ему с видимым трудом. - Он полностью изменил свое восприятие. Восприятие мира, я имею в виду. Измененное восприятие дает определенные соматические изменения. То есть... ну, тело реагирует иначе на внешний мир при каких-то внутренних изменениях. Как ты думаешь, зачем я измерял его пульс и температуру? Но, кажется, это обилие странных терминов и ненужных медицинских измерений только сильнее разозлило Аэ. Пульс?! Температура?! Да откуда, черт возьми, она знала, зачем он это делал! Потому что сам псих, вот почему! Она сжимала и разжимала кулаки, стараясь выровнять дыхание, ее глаза страшно сверкали. Да уж, ужас на крыльях сумасшествия! Как он с ней вообще справляется? Иногда даже хорошо, что мебели мало: один стул уже был сломан, больше было нечего швырять. - Я. Делаю. То же. Самое! - прорычала она. - Хватит болтать чепуху! Однако и к этому выпаду доктор отнесся очень холодно. Он медленно поднял и опустил руки, спокойно выдыхая. Видимо, это все еще давалось ему тяжело. Не глядя на девушку, он прошелся по комнате до окна, будто раздумывая над чем-то. Поглядел в окно. Затем на потолок. Пошевелил в задумчивости пальцами. И вдруг совершенно внезапно спросил: - Аэ, ты знаешь, как обмануть детектор лжи? Аэлита, готовая, было, уже и правда броситься на него, остановилась в недоумении. - Нет! - припечатала она после непродолжительного молчания. - И знать не хочу. - Я тебе расскажу, - продолжил доктор, не обратив на последнюю реплику никакого внимания. - Полиграф - устройство относительно сложное. Он замеряет пульс, дыхание, электропроводность кожи. То есть, - он, развернувшись, взял Аэ за руку и сжал подушечку безымянного пальца, - вот здесь будет датчик. Он будет на груди и вокруг головы. Сложные датчики отслеживают движения глаз и лица, - он махнул рукой перед ней, заставляя отшатнуться. - Голос контролируется. Ты не можешь встать и пойти. Ты не можешь обернуться и посмотреть назад. Ты даже не можешь моргнуть лишний раз. Все процессы твоего тела замеряются. Голос его звучал завораживающе - Ваня умел так говорить. Когда он говорил, забывалось абсолютно все, что было до этого: они были похожи на детей. Его голос наполнял теперь всю комнату каким-то особенным звучанием - а они сидели, словно паства, словно беспомощные ягнята пред пастырем, обещающим спасение. То, о чем он говорил, одновременно пугало и страшно интересовало их обоих. Пожалуй, такова сила тех, кто роется в головах других. - Многие проваливают, даже говоря исключительно правду. Некоторым не помогают даже алкоголь и принимаемые психоактивные вещества. А тебе надо обмануть это чудище человеческой мысли без этого. Звучит страшно, не так ли? Тут даже Яо сглотнул. Аэлита заторможенно кивнула. Действительно, звучало ужасающе, даже хуже, чем в антиутопических романах будущего. Бедной Аэ придется с этим справиться - ведь она сама так хотела? Это страшно. Впрочем, Яо был уверен, что у них все получится - во-первых, они слишком долго шли к этому, а во-вторых, Ваня хороший учитель. Он по себе это очень хорошо знал. - Меня не будет на первом этапе. Не будет и Яо. Ты окажешься в подвесном положении, где все будет зависеть только от тебя самой. Тебе надо убедить всех в том, что ты больна. Это страшнее, чем полиграф. Ты должна будешь не просто говорить, что слышишь и видишь галлюцинации или испытываешь на себе странные явления психики. Ты должна будешь действительно слышать, видеть и испытывать. Ты должна обмануть не только всех, но и себя. А это гораздо сложнее. Если бы Ваня когда-нибудь захотел построить политическую карьеру (хотя, вряд ли это будет возможно после "дела"), то ему это удалось бы очень легко: он был удивительный оратор, вождь и стратег. По крайней мере, им так казалось. Однако мрачное настроение довольно быстро вернулось к Аэ. Оно всегда быстро к ней возвращалось. - Смотри, не заиграйся, доктор, - она злобно зыркнула исподлобья. Речь ее сочилась злой иронией. - Неужели, молодец какой, потом сам все и вылечишь? Ваня улыбнулся и покрутил в руках черный диктофон, рассматривая его, будто видел в первый раз. - Ну, если тебе так страшно, я попытаюсь вывести тебя из равновесия, а потом вернуть обратно, - буднично произнес он, как если бы делал это по пять раз в день. - Это сложно. Очень сложно, но я смогу, - и вдруг он спросил совершенно внезапно. - Ты знаешь что-нибудь о собаке Павлова? Конечно, нет. А ведь это проходят в школе - элементарные знания! Аэ скрипнула зубами. Такие разговоры она просто ненавидела. - Нет. Откуда? - прошипела она. - Что за день занимательных лекций сегодня, я не понимаю? Праздник ликбеза? День большого мозга и интересных фактов? - Нет. Извини, - Ваня снова легко улыбнулся. - Давай еще раз попробуем. На счет три. Раз. Два. Он с таинственным значением положил диктофон на стол. - Три. *** В темноте не было ничего. Только он, кресло, столик и низкая кровать, тонкая и приземистая, словно издевательство над всеми кроватями мира. Из окна светил одинокий фонарь, мягко сияла вывеска аптеки на другом берегу канала, окропляя зеленым отражением мокрые камни мощеной улицы. По-домашнему одетый в расписной китайский халат, он, сощурившись, глядел в окно, на сырое небо и редких прохожих. Старые крашенные рамы хорошо спасали его от холода этой осенью, но скоро пора будет заклеивать - даже сейчас чувствуется пробирающий до костей ветерок. На столике дымилась неаккуратная кружка жасминового чая. На подоконнике, как это у него водится, стояла баночка с сушеными цветами жасмина, порванными им по дворам еще в мае-месяце. И здесь же - расписная, чистая за неиспользованием, нетронутая, глубокого нефритового оттенка пепельница. Больше не было ничего. Тихо свистел в щелочках прохладный ветер. От темноты уж не спасал фонарь. От стены на той стороне отделилась темная человеческая фигура, замотанная в шарф, с нахлобученной до бровей старенькой шляпой не по времени. Старое серое пальто, глухо запахнутое черной перчаткой, едва заметно колыхалось от ветра, а в руке у него был внушительный чемоданчик, кажется, к тому же еще очень тяжелый. Он не обратил на это особого внимания, хоть и глаза его меланхолично проследили всю дорогу незнакомца от стены до края окна. Он был погружен в свои мысли: были они неутешительными, а если и утешительными, то не совсем в "ту" сторону. Высокие потолки казались слишком уж высокими, что-то тревожное трепыхалось в сердце, и в верхнем углу, казалось, было что-то странно-ползущее, с мерзкими черными щупальцами и длинным хвостом. Впору, наверное, даже задуматься о том, действительно ли он нормален и не зашли ли их с доктором игры за допустимые пределы - или, возможно, сегодня его застарелые раны проявляется чуть по-другому. Как у кого-то, допустим, перед непогодой ноют кости, а у него перед делами ноет болезная душа. Дверь со скрипом отворилась. - Я думал, ты хоть ради приличия выйдешь встретить меня, Яо, - со смешком произнес Иван, появляясь в дверном проеме. - Видел ведь. Он не без труда приподнял чемоданчик и, отодвинув кружку, громко грохнул его на столик. Ван меланхолично повернул голову. Взгляд его с праздным любопытством упал на чемоданчик, над которым сейчас усиленно орудовал Брагинский. - Не подумал, что это можешь быть ты, - сказал он тихо. Тихо не от смущения или чего-то еще: оттого, что здесь можно было не говорить громко. - Что это? - Сюрприз! Сейчас-сейчас, - справляясь с нервной дрожью в руках, он щелкнул замочками и открыл чемодан. Затем, повозившись немного, отложил прозрачную квадратную крышку и победно отодвинулся. Ван удивленно наклонил голову. Это был старенький патефон. - Где у тебя тут розетка? А, вот, нашел! - Иван едва дотянулся до чего-то, давно забытого за столом. - А колонок у тебя нет, да? Так и знал! Что ж ты такой... - Какой? - спросил Яо со вздохом. - Старомодный! - выкрикнул Иван Иваныч и, бережно уложив какую-то пластинку, запустил ее. Затем, примерившись, осторожно положил иглу. Послышалось шипение. А затем неаккуратные, нестройные звуки пианино, даже, кажется, слегка не настроенного - смелые, почти авангардные пассажи. Яо выдохнул. - Что это? - произнес он уже с тревогой. Но Иван уже подлетел к нему и, галантно придерживая за талию, вытащил на середину комнаты. - Ваня! - Тс-с-с, - тот с возбужденным блеском в глазах поднес палец к губам. - Начинается! Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка, Кокаином распятая, в мокрых бульварах Москвы? - Ваня, что за... Но Иван по-молодецки крепко прижав руку чуть ниже лопатки, шагнул вперед, заставляя Яо отступать. Рука его крепко и нервно сжимала испуганно дрожащие пальцы. В голове застучало. Плаксивый женский голос, словно гадкий яд проникал сквозь кожу в самое сердце, на язык, помнящий горьковатый вкус деревянной трубки, к носу, чувствовавшему слепую дымку белого порошка. - Что на тебя нашло? - шептал испуганно и с дрожью китаец, силясь выбраться. - Что это еще за песня? Немедленно прекрати и объяснись! Облысевшая... Мокрая вся... И смешная, как вы! В глазах у Ивана мелькнуло безумие. Рука его до боли крепко стиснула кисть партнера по танцу. Яо вскрикнул тихо. - Ванечка, Ванечка, пожалуйста, пусти меня! - шептал он исступленно, упираясь другой рукой в грудь. - Пусти, миленький, ты не в себе! Мне больно! Выключи эту дурную музыку! - Не смей вырываться! - зашипел в ответ Брагинский, наклонившись к самому уху. - Мне, знаешь ли, тоже нелегко! - Ч-что? - Ван почувствовал, как, словно через силу, хватка становится осторожнее, легче. И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума! - Тихо, тихо, Яо, терпи, - шипел сквозь зубы Иван: и было не вполне ясно, правда ли говорит он это Вану или все же себе. В каждом нервном движении слышалось: сегодня, сегодня, сегодня. Может, через час, через два или четыре, а может - через десять минут, пять, одну, или прямо сейчас! Прямо сейчас будет отмщено за все! Яо задрожал, с тревогой чувствуя, что этот насмешливый, плаксиво-участливый женский голос обращается именно к нему, к нему прошлому, уже давно пропащему: он виделся себе тогда, со стороны, несколько лет назад, когда впервые, чтобы заменить то, чего у него не было, он закинулся тем, что было. Обросший, и теперь сидящий где-то на сырой и грязной скамье, сирый, убогий, "кошмарный" - нос в крови и порошке, дрожащие сухие старушечьи руки, мерзкий оскал на дурном лице и мерзкий запах, что распространялся от него. Замотанный в ошметки одежды, трясущийся, тревожно-нервный - жалкое, наверное, зрелище. И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная, Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма... И в Ваниной голове, наверное, сейчас проносилось что-то похожее. Лицо его поминутно искажалось в страшных муках. Он смотрел на Яо - и видел в нем другого человека. Огромного, пугающего, готового живьем вырезать сердце и вставить его в глотку, не брезгующего никакими средствами. И главное - рядом. Мучительно рядом. Видно было, как он усиленно старался смотреть в лицо своему страху, прямо в глаза, как он старался не сжимать руку Яо, не ломать ему кости - да вообще без страха коснуться другого человека, подпустить его к себе ближе, чем на полметра. Сегодня последний день, когда они должны с достоинством принять эту битву. Сегодня все должно кончиться. С минуты на минуту. Сегодня, сегодня, сегодня... Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка, Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы. Яо стиснул зубы. Сколько раз он, мучаясь ночами, уговаривал себя дождаться утра и не сорваться до прихода кого-нибудь! Сколько косых взглядов бросали ему вслед, сколько едких слов, сколько презрения и насмешек! Сколько раз он глядел в зеркало и ужасался тому, что там видел! Но сегодня за все будет отмщено. Сегодня все будет кончено. Лучше синюю шейку свою затяните потуже горжеточкой И ступайте туда, где никто Вас не спросит, Кто Вы! Ну уж нет! Ивана отчетливо покоробило. Ван в каком-то странном порыве, коснулся его шеи, заставив вздрогнуть, подобраться. Видно было, что Ваня едва сдержался от того, чтобы резко рвануть его руку, избить, оттолкнуть и убежать - но, пересилив себя, он только вымученно улыбнулся. И взглянул на Яо по-другому - нет, точнее, взглянул именно на Яо, а не на огромного пугающего призрака из прошлого. Наверное, так работает шоковая терапия? Нынче горжеточкой потуже затянется шея другого человека - точнее уж и не человека вовсе. *** - Здравствуйте. Проходящий мимо медбрат кивнул с легким замешательством. Старая ученическая привычка, когда всех преподавателей зовут "Здравствуйте", "Извините" и "Можно", позволяла совершенно не подавать виду в подобных ситуациях. Пройдя немного вперед, он украдкой обернулся в спину уходящему человеку в белом халате и с бейджиком - тот был абсолютно невозмутим, словно долгое время работал здесь. Также невозмутимо свернул на лестницу. Может, какой-нибудь новенький? Тогда почему его не представили коллективу? Обычно так делают. Странно! Впрочем, медбрат здесь был не так уж и долго - кто знает, может быть, бывший коллега пришел проведать родную больничку, да и поздоровался сам по привычке? Да и ладно. - Постойте! Ох... Эй, ты! - навстречу медбрату выскочил их старый ворчливый доктор, тяжело дыша. - Там!.. Этот!.. ох-ох, сердце аж прихватило... - Что-то случилось? - учтиво спросил медбрат, подбегая к старому доктору. - Не бегите так, объясните нормально. - Этот человек! Ох, пробежки не для меня... Ты чего, не видел, обалдуй?! Его показывали в полицейских сводках за сутки позавчера показывали! Уф-ф... В разделе "пропавших"! Он работал в той же больнице, что и Бонфуа, наш пациент! Ты что, не смотришь, дурак? Медбрат немного не понял, почему он должен просматривать полицейские сводки (особенно раздел "пропавших"), но проникся словами доктора и подумал, что тот, пожалуй, скрывает какую-то тяжелую историю из жизни. И - "этот человек"? Он про новенького? - Догони его! Скажи, что его ищут! Догони его немедленно! И, так как доктор был очень сварлив - да и что пропавшему без вести делать в их больнице? - он тут же бросился к лестнице. Куда он мог пойти? Регистратура? Сестринский пост? Какое, однако, совпадение, что еще один пропавший из той больницы сейчас находится здесь... Что-то подсказывало, что надо вниз. Но стоило ему добежать до запасного выхода, как он увидел: два грузчика - один огромный под два метра, а другой даже меньше медбрата - прочно заблокировали вход списанным оборудованием и страшно ругались друг на друга теперь по этому поводу. Какими только выражениями не пестрили их реплики! Хоть словари пиши. Медбрат не стал вникать в их незатейливый, но очень горячий разговор. Ни один из них не был похож на беловолосого странного врача: у обоих были черные волосы и рабочие комбинезоны, кажется, нестиранные уже достаточно времени. Незнакомец при всем желании не смог бы проскользнуть незамеченным. Кажется, он ошибся? Развернувшись, он бросился вверх - но что-то ему подсказывало, что это все было безнадежно. Прошло достаточно времени, прежде чем медбрат снова вернулся к своим обязанностям. До этого он оббегал всю больницу, как угорелый, заглянул в кладовку, ординаторскую и каждую палату (чем вызвал страшное раздражение у находившихся там). Незнакомца нигде не было. Раздражение в душе нарастало - у него-то работа никуда не делась! Ему было бы легче думать, что старый доктор сошел с ума и ему давно пора на пенсию. Что до незнакомца... впрочем, это уже дело полиции - зачем лезть туда, где работают профессионалы? Между тем в фургоне, припарковавшемся возле больницы, наблюдали за тем, как рабочие возвращаются к своей работе после небольшого перекура. Яо в последнее время с большой охотой избавлялся от всех сигарет, которые у него были. - Парик отвратительный. После него прям все чешется! На нем нет вшей? - скривился Ваня, взлохмачивая волосы. Аэ только махнула рукой, докуривая в приоткрытое окно. Доктор возмущался, но из фургона лишний раз выходить было нельзя, а если она не курила, то становилась очень уж нервной: а это вредило уже отношениям внутри "коллектива". Хорошо, что Яо так расщедрился в последнее время. Плохо, что он расщедрился рядом с Иваном. Чертовы сигареты... - Привыкай. Через неделю нас вообще по телевизору показывать будут, - она зевнула. - А правда, что мне грозит двадцать пять? - Да, женщинам пожизненного не дают, - буднично пробормотал Иван. - Где там Яо? - С воротами разбирается. Кто-то их снова запер, - Аэ затянулась. - Прости, сейчас докурю. Рабочие, два молодых студента, явно сразу после пар, наконец, справились с большим агрегатом, и теперь устало переводили дыхание, стоя возле него. Им предстояло тащить его еще долго. Яо заявился через некоторое время. Открылась водительская дверь - и он устало плюхнулся на сидение, поправляя закатанные рукава. - Попрощался? - буркнул он. Да, он был совсем против этой затеи, но отказать Ване не мог. Вряд ли они когда-нибудь еще увидятся, в конце концов. - Да ладно тебе, Яо. Сам сказал - он мой друг, - Иван махнул рукой безмятежно, вслушиваясь в мерное рычание двигателя. - Что я буду делать, если он от каждого шороха вскакивать будет? Да, Артур... Странный выбор, если честно. Никогда бы не подумал... - Поехали. Как ты только шороху там не навел? Нас скоро хватятся, - Яо все равно был мрачен. Он злобно дернул рычаг на коробке передач и ухватился за руль. - Он еще без сознания, не беспокойся - да и кстати, не слишком ли ты много вбухал в него? Ван только махнул рукой нетерпеливо, надев маску и уже поворачивая к воротам. - Сколько надо. Думаешь, я не знаю меры? - цокнул он недовольно. - Не сегодня - завтра должен очнуться. Так как, ты говоришь, ты с ним попрощался, если он без сознания? - Я оставил за ним записку. Едва успел - этот Артур, кажется, поселился в палате! Водитель зло хмыкнул, выруливая на дорогу. - Ты сумасшедший. - Я был осторожен! - Осторожен он был... Яо ворчал всю дорогу. Дорогу до канавы, в которой они оставили фургон. Дорогу вверх по лесному ручью, где они до пепла выжгли свои документы и развеяли их по воздуху. Дальше, до деревни. Потом еще, пока след их вовсе не затерялся в густых лесах. Идти им было еще долго... Мэтт осторожно развернул записку. Из нее что-то выпало, но он успел подхватить и, близоруко сощурившись, вгляделся в вещицу. А затем со значением поднял, показывая всем присутствующим. Это был ключ от шкатулки. - Что это? - кажется, здесь только Артур был не в курсе происходящего. Франциск сжал его руку и сказал что-то вроде "потом". Мэтт между тем внимательно вгляделся в текст. Записка была корявая, написанная тупым карандашом. Буквы прыгали по строчкам и шатались из стороны в сторону: писавший был крайне взволнован и очень торопился. "Франциск! Когда ты это прочитаешь, мы будем уже далеко. Я не прошу понимать нас, тем более не жажду твоего прощения. К записке приложен ключ, шкатулка там, где я оставлял ее. Уж уволь, мы стерли все пальчики. Кассеты лежат в архиве, там, где их нашли эти двое. Если хочешь, отдай все полиции. Нет, даже не так! Все отдай полиции. Не вздумай ничего скрывать или как-либо по-другому покрывать нас. Расскажи все, что знаешь. Уж лучше ты, чем эти два обалдуя, любящие порыться в чужих вещах и надумать там своих безумных теорий. То, что тебе вкололи - безопасно. Я бы никогда не позволил убить тебя или кого-либо еще. Альфред и Мэттью тоже очнутся скоро. Да, и насчет Артура. Я глупо пошутил. Прости меня за это. Клянусь, мы никогда его не тронем - попробуй мне поверить, ради себя и нашей былой долгой и искренней (для меня) дружбы. Передавай ему привет. Хоть, знаешь, я и не понимаю твой выбор, но, впрочем, разве ты когда-то нуждался в моих советах? Надеюсь, эти двое не будут подшучивать долго, он очень ранимый. Теперь мы чужие. Где мы и кто - больше не твое дело. Передай это Альфреду и Мэттью, попроси больше никогда не совать носы в чужие делишки. Постарайтесь все забыть. Даже не думайте о том, чтобы когда либо искать нас. Спасибо. Прощай. Иван." Письмо было небольшим и скорее информативным - но Мэтт заметил, как покраснели глаза доктора Бонфуа, как дрогнули его губы. Он только крепче сжал руку Артура. Тот был в замешательстве и панике. Он ничего не понимал. - Что здесь происходит? О чем он вообще? - его голос дрожал. - Полиция? Он что, сбежал? Каким боком я здесь засветился?! Франциск успокаивающе погладил его по руке и уложил голову на плечо. Его длинные волосы скрывали его лицо, но Мэтт отчетливо чувствовал, что он плакал. - Помоги мне до кровати дойти, - прошептал он. - Я верю ему. Он дал честное слово. - Вы опрометчиво ему доверяете, - укорил его Мэттью, подхватывая доктора под другую руку и усаживая на кровать. - Да? - он рассеянно улыбнулся, ни на кого не глядя. - Возможно, возможно... Объяснять все Артуру было тяжелее всего. Он ничего не понимал и не хотел верить, но, в конце концов, согласился, что обо всем необходимо сообщить полицейским. Франциск был будто в тумане: странно рассеян, будто бы вовсе разбит. Глядя на него, хотелось плакать. Мэтт старался поддержать его, как мог - но только время могло облегчить его страдания. А Альфред снова и снова перечитывал записку. "Даже не думайте о том, чтобы когда-либо искать нас." Раз за разом натыкаясь на эту строчку, он чему-то усмехался. - Белая обезьяна, Иван Иваныч, как же вы могли забыть?..