На пороге

Конец зимы 1819 выдался суровым. Морозы обрушились всей своей грозной мощью на Российскую Империю. В городах-то еще можно было как-то передвигаться на большие расстояния в карете, а уж глубинке, на окраине — в сёлах, деревнях, небольших поселениях люди выходили на улицу разве что воды в колодце набрать да скотину проверить, не издохла ли от холода лютого. Поэтому странно было слышать крепостной девке Авдотье, как от калитки её кличет дребезжащий, словно несмазанная телега, старческий голос: — Голубушка, миленькая, позволь обогреться! Дорога дальняя, а сил уже нет. Девушка обернулась и вздрогнула: перед ней стояла закутанная в черную шубу старуха. — Куда пустить? В барский дом? Да меня за такое… — Хоть в сени пусти, миленькая! Уж ноги-то не держат… Авдотья закусила костяшку указательного пальца, уже онемевшего от холода, и обернулась на дом. Ежели увидит Василий Афанасьевич, как пить дать выпорют. А старуха уже всхлипывала, кашляла поминутно, задыхаясь при каждом вздохе, и кажется, грозила умереть в любой момент. — Ну хорошо, только тихо, не дай Бог баре увидют… — Спасибо, голубушка… В сенях старуха опустилась на перевернутое ведро и несколько минут сидела молча, спрятав озябшие руки куда-то под полы своей замурзанной одежды. Авдотья несколько раз бросала на нее встревоженные взгляды, а вдруг и правда умрет? — Не боись, голубушка, мой век долог, — внезапный хриплый смех вырвался из впалой груди старухи, заставляя девку вздрогнуть всем своим тщедушным телом, — ты мне вона что скажи: барчук ваш здоров ли? — Николай Васильевич? Откуда ж вам про него известно? — округлила глаза Авдотья. Незнакомка продолжала смеяться каркающим смехом, а затем вдруг резко перестала и взглянула на девку неожиданно яркими, совершенно не старческими серыми глазами: — Ты лучше на вопрос отвечай, а то несладко тебе придется, голубушка… — Болен барчук, захворал, уже неделю в постели лежит, — как на духу выпалила Авдотья, испуганно глядя на старуху, потянулась к нательному кресту, но тут рука ее словно окаменела. — Вот и славно, что я тут. Проводи меня к барчуку. Да не пугайся, не увидит никто. Авдотья, как не пыталась потом вспомнить, почему вдруг повела незнакомку в барский дом, так и не смогла. Все из памяти словно дымом черным заволокло, затуманило. Была старуха и исчезла. В просторной светлой комнатке под образами с зажженной лампадкой на постели лежал бледный-бледный тщедушный мальчик. Спутанные черные волосы закрывали его лоб, сам он поминутно кашлял и задыхался. Старуха махнула девке рукой: — Ступай зачем шла. Я с барином посижу. И Авдотья ушла, из памяти ее начисто стерлось всё ровно до момента встречи старухи. А незнакомка простерла руки над хворым ребенком и несколько минут молчала. Потом резко опустила ладони на грудь мальчика, прямо на вырез сорочки. Закричал, заметался Николай, но руки скинуть так и не смог. — Уходи, проклятая, не звали тебя. Как пришла, так и уйдешь, другого найдешь, а этого не трожь, — забормотала старуха, с неожиданной силой удерживая изворачивающегося под ее руками десятилетнего мальчика. Вдруг он резко дернулся и затих. Старуха медленно убрала руки с его груди и неожиданно ласково коснулась влажного лобика Николая. — Спи, Тёмный, хворь твою я вытянула, теперь ты сам должен сил набираться. Не время еще. Лампадка, доселе горевшая ровным огоньком, вдруг качнулась, будто от дуновения ветра и резко погасла. Тихо-тихо спал Николай, убаюканный завыванием ледяного ветра за окном.

***

— Барин, да постойте, за вами не угнаться… Где ж вы, барин? — зычный голос Якима звучал странно-далеко, словно Николай не за третьей от него сосной спрятался, а убежал в самую чащу. Тихо-тихо в лесу. Странная, сонная тишина повисла над вековыми деревьями, не было слышно ни птиц, ни насекомых, словно замерло всё перед грозой. В воздухе разлилось благоухание диких трав, как может быть только жарким летом. И Николай замер, прислонившись спиной к шершавому стволу, замирает, закрывает глаза. То была его любимая игра — отбежать подальше, спрятаться, а потом резко глаза распахнуть, и по-иному всё видишь. Как именно это происходит, Николай не знал и объяснить не мог. Родителям он пару раз пытался рассказать, но батюшка хмурил брови и глядел на сына строго и тревожно, а матушка тут же начинала креститься и плакать. Так что мальчик больше не пытался начинать этот разговор. А ведь как хорошо смотреть иначе! Всё меняется: люди становятся словно выцветшими, серыми, с размытыми лицами. Редко-редко когда Николаша видел так ярких. Такое бывало в церкви, куда матушка возила его на исповедь каждое воскресенье, и мальчик, порой невольно, но закрывал глаза, погружаясь в дрёму от благовоний и разливающегося по всему телу тепла, видел светящиеся лица, обращенные к нему. А встряхнуть головой, посмотреть, как все люди смотрят, и ничего — обычный человек. А бывало и по-другому, но в такие ситуации Николай старался прижаться к матери или крепостному Якиму. Если играл он в гостях ли, или на ярмарке, то редко попадались ему лица тёмные, смазанные, а вокруг головы словно клубы черного дыма. И страшно становилось мальчику, вздрагивал он всем телом, и начинал плакать и кричать, и никто не мог его успокоить. Постепенно Николай понимал, что играть на людях нехорошо, маменька расстраивается, а папенька сердится, и смотреть старался в одиночестве, когда рядом вообще никого не было. И чем старше он становился, тем больше подробностей замечал. Например, как некоторые вещи выглядят иначе. Например, шкатулка маменькина любимая, откуда она украшения свои достает, выглядит потрепанной и старой, а взглянет Николаша по-иному, а шкатулка-то как новенькая, вся яркая, словно новая совсем. В лесу таких чудес не происходило, но зато были другие. Николай открыл глаза и увидел далеко-далеко, между двух осин молодую девушку. Она махала ему руками, но близко не подходила. А Яким не видел ее. Ее вообще никто, кроме Николая, не видел. Но лесная красавица сегодня выглядела странно-обеспокоенной. Она показывала мальчику какие-то знаки, махала ему, но не как обычно, в приветствии, а словно хотела, чтобы он ушел. А потом вдруг закричала резко, как от боли. Николай вздрогнул, сделал было несколько шагов вперед, и вдруг застыл, оцепенев от ужаса. Возле девушки появилась высокая фигура, похожая на старое гнилое дерево, только с ветками-руками. Неизвестное Николаю чудище схватило девушку и потащило ее в чащу, а та кричала, и от крика ее у мальчика закладывало уши. Чудовище шло медленно, но девушку держало крепко, а потом вдруг резко остановилось и повернулось к Николаю. Что-то багряное сверкнуло перед мальчиком, он вскрикнул и без чувств упал на землю. — Ох, барин, шо ж вы убежали, еле отыскал вас… И теперь опять вот неможется вам… Занедужили вы, барин… Что ж с Якимом-то вашим теперича сделают… Николай заморгал и открыл глаза. Он лежал в своей постели, а рядом с ним, закрыв голову руками, сидел Яким. — Где маменька? — тихо спросил он. — Маменька изволили-с в церковь пойти, за ваше здравие молиться… — крепостной снова покачал головой и тяжело вздохнул, — вы, барин, помните, что с вами приключилось-то? — Нет, — Николай покачал головой и зажмурился — висок прострелило острой болью. — Да вы давеча от меня убежали… Насилу вас отыскал, а кабы не закричали, так и вовсе бы не нашел… Лежали, барин, вы под деревом, весь синий, глаза закрыты, руки-ноги у вас, барин, по земле так и ходют, будто не ваши… Напугали вы меня, Николай Василич, что батюшка ваш теперь со мной сделает? — Ты ни в чем не виноват, Яким, это я убежал… Я поговорю с папенькой, тебя не тронут, — слабым, но решительным голосом пообещал мальчик. Слуга тяжело вздохнул и трижды перекрестил ребенка. — Даст Бог, скоро поправитесь, барин. Ну, кажись, слышу топот коней… Матушка ваша воротилась… — Ступай, Яким, — Николай махнул рукой, как бы говоря, что разговор окончен. И действительно, через несколько минут в комнату вошла Мария Ивановна, в девичестве Косяровская. — Николаша, мальчик мой, — и плачущая женщина бросилась к сыну. Николай вцепился в материнские плечи и спрятал лицо у нее на груди. — Мальчик мой, родненький, дорогой мой… Что же это с тобой приключилось, неужто испугался чего? Доктор был, сказал, у тебя нервный припадок. Расскажи мне, Николаша, что с тобой? Мальчик серьезно взглянул на мать, потом губы его слегка тронула нежная улыбка: — Не пугайтесь, маменька, и простите меня, не хотел вас пугать. Ничего в лесу не видел, только деревья да кустарники, решил только поиграть, и от Якима убежал. Не сердитесь на него, он ни в чем не виноват. Я больше не буду убегать, маменька, обещаю. — И в лес тоже не пойдешь, — с порога раздался строгий голос Василия Афанасьевича, — более никуда из дома. — Так в церковь нельзя? — испугалась мать. — Только в церковь, и то, с матерью за руку. Николай опустил глаза. Он понимал, что родители сильно переживают за него, за единственного своего ребенка. Единственного выжившего после шести умерших сыновей.