На пороге

— Благослови тебя Господь, — матушка осеняет крестным знамением, и Николай, поцеловав на прощание родителей, садится в карету. Конец ноября 1828 года. Николаю всего двадцать лет, он полон надежд, стремлений, а в груди то и дело замирает неискушенное юношеское сердце. По дороге в Петербург Яким уговаривает барина остановиться на постоялом дворе, перекусить и переночевать, все-таки морозы по ночам совсем уж лютые. Гоголь соглашается, но умудряется засидеться допоздна, делая набросок рассказа, идея которого посетила его в дороге. Спать ложится уже под утро. Провалившись в глубокий сон, Николай снова видит странные тени, непонятные, пугающие, слышит неразличимый шепот. Такие сны преследовали его с самого детства. Сколько он себя помнил, ни разу не снилось что-то хорошее. Или кошмар, или совсем ничего. Что-то темное приближается, становится все отчетливее. Кажется, человек. Женщина. Николай старается разглядеть ее лицо, но видит только размытое белое пятно. — В столицу придёшь, от судьбы не уйдёшь… — Что? — кричит Николай, силясь подойти к незнакомке, но та словно удаляется, хотя Гоголь точно видит, что ноги ее не двигаются, женщина словно скользит по земле. — Николай Василич, вставайте, завтрак готов! — зычный голос Якима врывается в полный туманных видений сон Гоголя, и он, вздрогнув, просыпается. — Обязательно надо будить? — недовольно бубнит Николай, отчаянно зевая и укутываясь одеялом с головой. Но верный слуга решительно встряхивает его за плечо: — Вставайте, барин, ехать пора! Николай, хоть и злой с недосыпа, все-таки одевается, с трудом проглатывает несколько кусков совершенно безвкусного мяса, запивает чаем и велит запрягать. Выезжают, когда солнце только показывает первые свои лучи над горизонтом, и Гоголь не может оторваться от это зрелища глаз. Небо словно кровью наливается. Почему на ум приходит такое сравнение, он не может понять. То ли сон так действует, то ли само недоброе утро такое воздействие оказывает. Если не считать непонятной этой фигуры из сна, больше ничего странного по дороге не случается, и Гоголь благополучно приезжает в Петербург, откуда посылает письмо на малую родину, дескать, добрался, жив-здоров. Но за несколько недель Николай успевает убедиться, что столица — город ужасно дорогой, и надо бы искать место. Матушка, правда, по связям своим предоставила ему место в Собственной Его Императорского Величества канцелярии, куда Николай и направляется. Чем дольше Николай работает писарем, тем чаще задумывается о том, что нужно было оставаться в Малороссии. Работа его не привлекает, бесконечные дожди и туманы навевают меланхолию, а ночные кошмары становятся всё более пугающими и запутанными. Но более всего Гоголя беспокоит его собственное здоровье. Ведь не далее, как позавчера, пока господин Ковлейский, у которого Николай писарем служит, рассматривал тело молодого купца, повесившегося на шелковом шарфе в собственной спальне, Гоголь внезапно почувствовал, как начинает кружиться голова, а перед глазами вспыхивают образы троих людей, двое из которых душат третьего, а потом подвешивают уже мертвого, выдавая преступление за суицид. — Очевидное самоубийство, — в тон мыслям Николая констатирует Ковлейский, а потом бросает на писаря полный пренебрежения взгляд: — да придите вы в себя, Николай Васильевич! Припадочного мне еще не хватало! Коли такой неженка, не шли бы писарем! Николай встряхивает головой и бросает на труп полный жалости взгляд. И лишь потом замечает, что сжимает в руке клочок бумаги, на котором написано одно слово: «ремнём». — Ремень, — глухо произносит Гоголь. — Что вы сказали? — недовольно уточняет следователь. — Это не самоубийство, его задушили… ремнём. Осмотрите его шею, там след от кожаного ремня, а висит он на шелковом платке… — Глупости! — фыркает Ковлейский, — опять вы, Николай Васильевич, сказки придумываете. Ну и сидели бы дома, писали. Больше Николай ничего не говорит, послушно записывает всё сказанное следователем, а потом уходит домой. На душе паршиво как никогда. В отделении на него посматривают, втихомолку смеются и за глаза называют припадочным. Но Николай делает вид, что не слышит злых разговоров, и продолжает жить как жил: утром служба, вечером и ночью — тренировка на литературном поприще. Скромного жалования Гоголя хватает, чтобы купить несколько книг своего кумира — Александра Сергеевича Пушкина, а в душе вспыхивает сильное желание увидеть его в живую. Параллельно с этим по всему Третьему отделению идут разговоры об очередной блестяще раскрытом преступлении Якова Петровича Гуро, гения следовательского дела. Лично увидеть Гуро Николаю удается лишь мельком, когда он возвращается к своему рабочему месту за забытыми перчатками, и вдруг слышит голос господина Василия Ивановича Ковлейского: — Чрезвычайно рад, Яков Петрович, и от всего сердца поздравляю вас… Николай хорошо знает Василия Ивановича, поэтому с удивлением слышит в его голосе нотки подобострастия. Видать, господин Гуро и вправду человек незаурядный, раз Ковлейский перед ним так расшаркивается. Николай едва ли на не цыпочках подходит к полуоткрытой двери и выглядывает в коридор. Лицом к нему стоит Василий Иванович, а рядом высокий, стройный господин в дорогом черном пальто. Видно только темный затылок и кисть руки, опущенной на набалдашник трости. Гоголь понимает, что подслушивать нехорошо, но сделать с собой ничего не может — уж больно любопытно на следователя посмотреть, про которого слух ходит, что он любое дело раскрыть может. Вечером Николай долго не может уснуть. По привычке пытается занять мысли и руки, но в голову упрямо лезет только одна мысль — Яков Петрович Гуро. С этим именем он и засыпает. Он стоит посреди укрытого пеленой падающего с неба крупными хлопьями снега широкого поля. Хриплый, пронизывающий до самого нутра смех раздается позади Гоголя, и он, стремительно обернувшись, видит знакомую уже старуху. Только на сей раз может разглядеть ее лицо и ясные серые, совсем не старушечьи глаза. — Что, Тёмный, встретил-таки лукавого? Увидеться хочешь? Ну-ну, наплачешься! — и старуха снова разряжается холодным смехом. — Кто ты? — силясь перекричать эти наводящие страх звуки, спрашивает Николай, — почему ты меня преследуешь? — А я говорила: в Петербург придёшь, судьбу найдёшь! — снова скалится старуха и исчезает в вихре поднимающегося с земли снега. А Николай рывком просыпается, и долго пытается унять бешено колотящееся в груди сердце.