На пороге

Отпуск проходит быстро, и Якову приходится возвращаться в Петербург, на службу. В последний раз оглянувшись на поместье, он велит кучеру ехать быстрее и откидывается на спинку сидения, погрузившись в воспоминания. Почти год назад он приехал сюда, поздним вечером, когда уже никого нельзя было встретить на дорогах. Рядом с ним на сидении спал Николай, а его голову Яков придерживал на своих коленях и ласково перебирал волосы. Тогда они оба не знали, с кем имели дело, но Гуро уже успел составить приблизительный список возможных врагов. И древнее языческое божество было в нем не на последнем месте. С той памятной ночи о Николае он не слышал ровным счетом ничего. А спас его тот самый потайной ход, который Гуро показывал Николаю. Бедный юноша наверняка был уверен в гибели следователя, и от этого собственное сердце Якова начинает ныть с новой силой. Пролетает лето, наступает осень — время Мары. Яков сталкивает по долгу службы по крайней мере с тремя случаями появления нечисти в Петербурге, и с каждым предпочитает иметь рядом Николая, с его даром. Поиски Гуро не затевает, поскольку знает точно — это без толку. Мару никто не найдет, не будь на то её желание. Но тоска гложет всё сильнее. Приходится зарываться в работу с головой, и Яков часто приезжает домой за полночь. Новое дело оказывается трудным даже для такого опытного следователя как Яков. Начали пропадать молодые люди, а через несколько дней их находят, но совершенно в ужасном состоянии — с морщинами, седыми волосами и тусклыми глазами. Словно некто высасывает их молодость и жизненные силы. С таким врагом приходится быть особенно настороже. Занимаясь расследованием этого дела, как-то около полуночи Яков выходит из экипажа и по привычке поднимает глаза на свои окна на четвертом этаже. Обычно его встречала полная темнота, а сейчас создавалось стойкое впечатление, что из-за плотных бархатных портьер виднеется полоска света от горящей свечи. Нахмурившись, Гуро нащупывает в кармане револьвер и поднимается по лестнице. Возможно, свечу оставил слуга, но интуиция подсказывает Якову, что в квартире его ждет совершенно нежданный гость. Стараясь не звенеть ключами, Яков входит в квартиру, поскольку слуги уже давным-давно спят, а Гуро распорядился не дожидаться его возвращения. Усталость трудного дня сказывается на реакции, и Яков несколько секунд медлит, раздумывая. Кого же он встретит в своем кабинете? И как поступить, если это недруг? Самой разумной мыслью Яков считает вернуться в здание Третьего и переночевать там, но не будет ли это трусостью? Трусом он себя не считал никогда, а потом раздражение охватывает его. Кому хватило наглости вломиться в его дом?! Стараясь идти как можно тише, Яков медленно идет по коридору, крепко стискивая одной рукой револьвер, а другой неизменную свою трость. Вот и закрытая дверь в кабинет. В квартире темно, а из-под этой двери отчетливо виднеется полоска света. Гуро осторожно нажимает на дверную ручку и медленно отворяет дверь. В комнате действительно горит свеча, а также разожжен камин. Перед камином стоит кресло, повернутое спинкой к двери, так что не видно, кто в нем. — Медленно поднимите руки и встаньте. Я вооружен, — спокойно и четко приказывает Яков. Сначала на его слова не следует никакой реакции, и кажется, будто в комнате никого нет. Но спустя несколько секунд абсолютно черная фигура поднимается из кресла, и сердце Якова против воли пропускает удар. Быть того не может. — Николай… — срывается с побелевших губ. Еще более худой и бледный, чем в последнюю их встречу, с ясными ярко-голубыми глазами и легкой улыбкой, Гоголь делает шаг навстречу. Из ослабевших рук Гуро падают на пол с тяжелым стуком револьвер и трость. — Николай! — Яков Петрович, — молодой человек в ту же секунду оказывается рядом, и тонкие руки обнимают Гуро за шею, а сам он утыкается носом в знакомо пахнущие черные локоны. — Голубчик, где же ты был… — Я всё вам расскажу, Яков Петрович, всё… Чуть позже. Я так скучал, — шепчет Николай. Яков чуть отстраняется, заглядывая ему в лицо, а потом целует исступленно, крепко прижимая костлявое тело в черной крылатке к себе. Николай отвечает сразу, тонкими пальцами зарывается в короткие волосы с проседью, всхлипывает, слегка дрожит. Яков находит силы, чтобы ненадолго отпустить его и подвести к стоящему возле окна дивану. — Присядь, мой хороший. Дай на тебя посмотреть. Николай робко улыбается, и Яков глаз не может отвести от этой улыбки. — Мара меня отпустила, Яков Петрович. Но сначала научила меня управлять своим даром. Я сопротивлялся поначалу, но она сказала, что мои силы могут послужить добру. И только час назад я оказался в собственной квартире в Петербурге. Перед этим Мара сообщила, что ты все это время был жив. И я приехал сразу же. Расскажите мне, как вам удалось выжить в пожаре? Я оплакивал вас… — голос Николая чуть подрагивает, а под конец и вовсе срывается. Он прикусывает губу, тянется к Якову, обнимает его, ластится под умелые, заботливые руки. Яков рассказывает ему, что во время пожара успел попасть в потайной ход, а потом уехал в Петербург. — Но я восстановил поместье, Николенька. Не сразу, но мне вдруг подумалось, что если ты вдруг вернешься туда, не обрадуешься развалинам. Николай улыбается, втягивая в легкие знакомый запах кофе и парфюма, ненадолго замолкает, убаюканный мерным стуком сердца. Потом, вдруг вспомнив что-то, поднимает голову: — Вас что-то тревожит, Яков Петрович? Вы вернулись так поздно… Неужели со службы? — Верно, голубчик, — Гуро вздыхает, проводит ладонью по усталому лицу, — но это неважно, главное, ты вернулся. Больше я тебя никуда не отпущу. — Я сам от вас никуда уходить не хочу, — смеется Николай, но вдруг замолкает, а в глазах неожиданно сверкают хитрые искорки: — а может я смогу вам помочь? — В чем, мой хороший? — В деле. Я ведь теперь вроде мастер своего дела. Может с утра поедем и поймаем вашего похитителя молодости? — Но откуда… — Яков встряхивает головой и нахмуривается. Он действительно устал, но точно помнит, что не рассказывал Николаю о своем деле… — Я же сказал, Яков Петрович, — Николай тянется к нему и нежно целует в губы, потом отстраняется, пряча усмешку, — я теперь что-то вроде охотника на нечисть. Так что… за работу?