На пороге

В горле больно жжёт, в глаза будто песка насыпали, а ноги предательски подкашиваются перед высокой старческой фигурой. Николай держится из последних сил, в груди ноет измученное, истерзанное сердце. — Вы убили его! Убили Якова Петровича! Ответом ему служит тишина. Николай поднимает голову, смотрит в лицо своего врага и встречает неожиданно отрешенный взгляд. Прямо на его глазах лицо женщины словно подергивается дымкой, а когда вновь приобретает четкие очертания, перед юношей неожиданно оказывается вовсе не старуха, а женщина среднего возраста с густыми, черными как смоль волосами до талии. Властным движением женщина сбрасывает с плеч рваный балахон, под которым у нее неожиданно оказывается темно-синее платье, ткань которого переливается, словно темная гладь воды на солнце. — Ступай за мной, Тёмный. Но Николая этими переменами не удивить. Ему вообще сейчас всё равно. Человек, с которым он был знаком так мало, ставший вдруг таким родным и любимым, навсегда потерян. Его больше нет. — Я никуда с вами не пойду. Вы убийца. Грубость женщина пропускает мимо ушей, вместо этого делает какое-то неуловимое движение рукой, и Николай чувствует, как неведомая сила заставляет его подняться и следовать за ней. — Упрямство пригодится тебе в жизни, Тёмный, но сейчас ты должен слушаться меня. Для твоего же блага. Мое имя — Мара. Полагаю, ты уже успел узнать, кто я? — Да, — сквозь стиснутые зубы произносит Николай, — но мне всё равно, знаете ли. Теперь — всё равно. Можете убить меня, если хотите. У меня больше ничего не осталось. — Как? Совсем ничего? — богиня смерти слегка склоняет голову вбок и разглядывает юношу, словно какого-то диковинного зверька, — а как же твои книги? Нынешние и будущие? Неужели и они больше для тебя ничего не значат? По лицу Гоголя скользит совершенно чужая ухмылка, жутко гармонирующая с его измученным лицом. — Больше ничего. Мара больше ничего не отвечает и продолжает идти всё дальше, к лесу, а Николай, скованный её чарами, послушно ступает следом.

***

Яркое весеннее солнце с новой силой пробивается сквозь голые еще ветки деревьев, освещает руины сгоревшего зимой особняка. Не сразу увидели люди пожар, не поспели вовремя. В доме том было немного народу, но они погибли. Больше всего жалеют местные жители хозяина Якова Петровича Гуро, приехавшего внезапно в родовое поместье, да писаря его, молодого совсем еще юношу. — Ох, а горело-то как! — громко судачат полощущие на реке белье девки, — и ведь как внезапно! Средь ночи! — Верно, верно! Говорят, свечка упала, вот и полыхнуло! — А я слышала, что подожгли! И ведь ни косточки не нашли! Такие разговоры продолжаются с самой зимы. Боязно людям ходить теперь в эти места, окутывает остов сгоревшего здания дурная слава. Только мальчишки бегают иногда, пугая друг друга сгоревшим барином. А к концу марта разговоры внезапно меняют направление — оказывается, всю землю, на котором сгоревшее поместье стоит, приобрел какой-то барин из Петербурга и намеревается отстроить заново. Зачем столичному господину сожженные руины, никто из местных объяснить не мог. Началось строительство. И дурная слава получала еще большую известность — уж больно быстро построили новый особняк. А когда снег сошел, пожаловал сам хозяин. Собравшиеся крестьяне обступили новое здание и наблюдали, как к дому подъезжает экипаж, запряженный парой вороных лошадей. А уж когда дверь экипажа распахивается, и навстречу людям выходит хозяин, молчавший доселе народ разряжается испуганными выкриками: — Свят, свят! Барин-то жив! Яков Петрович собственной персоной усмехается и без единого слова уходит в дом. Уж больно надоели ему перепуганные крестьяне, крестящиеся при его появлении, словно к ним сам черт пожаловал.