Строками на стекле

      Первый раз Чонгук увидел его в парке. Лёгкий и воздушный, почти прозрачный и бесконечно яркий. Мальчик-мечта, мальчик-одуванчик, мальчик-май. Маленький принц, которому даже роза своя не нужна, настолько прекрасен и совершенен.       Копна пшеничных волос, вечно весёлые глаза-полумесяцы, маленький носик и два лепестка азалии вместо обычных губ. Стройная, гибкая фигура, где каждая линия - мазок самой тонкой и самой аккуратной кистью. Произведение искусства по имени Пак Чимин.       Вокруг были голоса, смех, брызги фонтана и мыльные пузыри, но Чон видел только его. Персональное средоточие всего самого красивого. Начало конца, с трубами серафимов и обвалом небес.       Гук не надеялся, что судьба будет так благосклонна и сведёт их вновь, поэтому запоминал, высекал на подкорке каждые чёрточку и изгиб, каждый цвет и тон. Но у держательницы красных нитей всё уже было продумано. Всё было предрешено.       Парень встретил его личное "искусство" снова. А потом ещё раз и ещё. Возле дома, в магазине, в кино. Ему и правда стало казаться, что это и не человек вовсе, а фантом, призрак, собственное помешательство или галлюцинация.       Но нет, Чимин был реален: жил в соседнем доме, так же любил посещать продуктовый в шаговой доступности и ходить на вечерние, немноголюдные сеансы фильмов. И не мог не замечать симпатичного юношу, подолгу и странно на него смотрящего. В один из дней просто замечать надоело, поэтому, особо не раздумывая, Пак решил познакомиться.       Так Чон, ужасно смутившийся и взволновавшийся, обзавелся первой личной встречей и обозначился в чужой светло-русой голове как "Чонгук". Просто любоваться издалека теперь не получалось: Чимин не соглашался с ролью Галатеи.       Он врывался в реальность Гука и каждый её уголок перекраивал на свой лад, собой. Забил все социальные сети смешными сообщениями в переписках, подарил и заставил выращивать ужасный, колючий кактус, таскал с собой на волонтёрскую работу в приют для животных. Чонгук даже дышать раздельным с Чимином воздухом разучился, без него это была пустая трата кислорода. Парню казалось, что у них всё обоюдно и взаимно. Миражи бывают такими реальными.       Первый раз он увидел их вместе в парке. Один рожок мороженного на двоих, нахальная, жилистая рука на неприкосновенной талии, глупая, ментоловая макушка рядом с родной, колосковой. Ноги сами понесли Гука выяснить, что происходит, и кто посмел трогать его личное чудо. Пак нисколько не смутился, когда перед ними выросла фигура черноволосого. "Чонгукки, знакомься, это Мин Юнги" - удивительно просто и чертовски неправильно.       Протянутую ладонь даже не думали пожимать. На осторожную улыбку ответили суровым, антрацитовым взглядом. "Очень неприятно" - промелькнуло в мыслях. Начало конца номер два. Второй звонок перед основным действом. Зрители собраны, свет погашен.       Чимин обожал цветы. Розы, ромашки, ирисы, ландыши - все представители флоры вызывали в нём немой восторг до прикрытых от удовольствия глаз. Наверное, он сам, весь такой лепестковый и медовый, чувствовал родство с этими нежными творениями природы. И Пак, даже если бы очень постарался, не смог сказать, какой цветок любит больше всего, сколько бы Чон не спрашивал. Но Гук получил ответ. Тем же вечером получил.       Яблоня. Хрупкая и нежная, утончённая и искренняя, открытая и по-настоящему волшебная. Тонкий, лёгкий и очаровательный аромат каждой весной. Настоящая, красивая сказка. Снежно-белые лепестки на ветру по всему обозримому пространству улицы.       Нет, не так. Совсем не так. Внезапное удушье, невидимые когти по глотке и резь в глазах. А в раковине, после продолжительного, выматывающего кашля - цветки. Яблоневые, белые. Но. С кровавыми крапинками из расцарапанных бронхов.       Ночь прошла в бездумном поиске в сети. Ночь принесла несколько статей и незнакомое, страшное слово "ханахаки". Противное такое, хохочущее, издевательское. Шипящее саркастично: "Всё, приплыли, дружок. Хана тебе".       Помимо розовых соплей и романтичных мифов, среди букв и слов Чонгук прочёл неутешительное "летальный исход". Да, были какие-то условия, вселяющие надежду пути преодоления проблемы, но они все не подходили. Ещё одно новое понятие "соулмейт" в случае Гука, его не спасёт. Потому что, как оказалось, истинность бывает односторонней. И Чон мог смело кричать "Бинго!" ибо попал в малый процент подобных аномалий.       Чимин продолжал звонить, писать, приходить и улыбаться. Он был абсолютно таким же: добрым, участливым, заботливым, весёлым. Так же трепал волосы, щекотал маленькими пальчиками подбородок, накидывался со спины с обнимашками. И все эти действия были насквозь и до противного, пресного привкуса на губах дружескими. Потому, что когда визиты и встречи заканчивались, Пак уходил обнимать другого. Целовать по-взрослому и так же серьёзно, по-взрослому любить.       А Чонгук, ставший более молчаливым и замкнутым, научившийся неплохо изображать счастье и радость, оставался наедине с любимыми чиминовыми цветами. Они распускались в лёгких, забивали их до критической отметки и просились наружу, потому что нежные лепестки сдавливал еле проталкиваемый туда воздух. Да и кто вообще придумал это лживое название - лёгкие? У Гука они были полярно другими - тяжёлыми, заполненными, уставшими.       Чон почти привык к вечным спутникам: белоснежные цветки регулярно смывались в унитаз, размазывали по эмалированной раковине розовые капли, сбегали из мусорных пакетов, оседая на ковре или за диваном. Практически единственный, лучший друг парня хмурился, качая голубоволосой головой, и сетовал на то, что он на себя плюёт, никак не пытаясь вылечить простуду. Гук лишь виновато кивал и совсем не собирался говорить, что простуду бы он запросто победил, а вот от любви исцелиться не может.       Каждый раз, когда очередная порция этой любви толкалась в трахее или комом вставала в гортани, Чонгук знал: они вместе. Счастливчик-Юнги наверняка рядом с его чудом, крепко обнимает за талию или властно кусает податливые губы. Им двоим хорошо, а вот Гуку не очень. То самое "не очень", в значении можно-пожалуйста-мне-просто-умереть-я-что-так-многого-прошу. Судьба, несомненно, слышала эту немую просьбу ежедневно и успокаивающе шептала: "Не волнуйся, конец придёт, но так просто ничего никому не даётся".       Рассказывать свой грязный секрет кому-то, а тем более Чимину, Чон не хотел. Во-первых, быть жалким - ужасное ощущение. Во-вторых, просить кого-то спасти тебя, полюбив - ещё хуже. В третьих, кровь, боль и безысходность - это фу-фу-фу, мальчику-маю незачем касаться такого хоть кончиком мизинца на левой ноге. А в четвёртых, терять Гуку, по сути, кроме своей никчёмной жизни нечего. Родителей заменил детский дом, друзья его видят пару раз в неделю, и не страшно, если этот срок удлинится до вечности. А Чимин никогда и не был его.       Дни проходили, приступы кашля и потери возможности дышать учащались, а Пак всё реже обозначался рядом. Он, скорее всего, наслаждался своими сильными чувствами, беззастенчиво даря их другому, поэтому Чонгук отошёл на второй план. И вообще, на самом деле не просто отошёл, а почти бездыханный валялся где-то на самых задворках, умудряясь слабо держать табличку "I'm fine". До эпилога оставалось не так уж и долго.       Однажды, в один из редких визитов, перед которым Чон предусмотрительно спрятал всевозможные, цветковые улики, Чимин удивлённо заметил: "У тебя в квартире так пахнет яблоней. Потрясающе. Хотя для сезона цветения рановато ещё". Гук, застигнутый врасплох, лишь печально улыбнулся. Этот аромат настолько въелся в него, пропитал каждую молекулу и задушил каждую клеточку тела, что парень его уже не чувствовал. Воздух в квартире стал яблоневым. Воздух в квартире стал чиминовым. Чонгук сам стал чиминовым. Но владельцу имени такое обладание вряд ли было нужно.       Последние ночи три обрушились бессонным, хриплым адом. У кого-то случился "медовый месяц", а у Гука - продолжительная, кошмарная пытка. Он еле успевал попить воды, пока очередная порция цветков не поднималась к горлу. О еде речи вообще не шло, всё пространство в груди заполнили лёгкие, придавив диафрагмой желудок.       Во рту, по ощущениям, крови набиралось больше, чем снежных лепестков. Шея была уже снаружи расцарапана короткими ногтями, но и эта боль не могла затмить агонию внутри. В груди жгло и горело, температура скакнула вверх, и поэтому слепые слёзы на щеках высыхали очень быстро. Чон, закашливаясь и сипло дыша, с зазубренными до последнего "пожалуйста" молитвами ждал конца. А тот, почему-то, безжалостно опаздывал.       Сначала идея показалась глупой и совсем не нужной, но немного помутившийся рассудок решил иначе. Гуку просто нужно было рассказать свою историю, объяснить. Письмо писалось для этого, а не потому, что хотелось вызвать сострадание. Кому оно вообще нужно, когда ты за чертой невозврата?       "Маленький принц. Милое солнышко. Чимин.       Я никогда прежде не пользовался таким способом связи, но, боюсь, только он мне и остался. Писать немного тяжело, поэтому постараюсь выразиться сжато и быстро.       Скорее всего, меня уже нет. Но не смей грустить. Ты создан для улыбок и мягкого смеха, мешающего тебе увидеть что-либо вокруг, поэтому, пожалуйста, не плачь.       Первое: я тебя люблю. Прежде я никогда и никому такого не говорил, так что эти слова - только твои. Люблю, потому что ты - маленькое чудо и даже не думай сомневаться в правдивости данного утверждения.       Второе. Твоей вины нет. Ни в чём. Но зная тебя, сразу отвечу: ты прощён. Потому что, наверняка, это ненужное "прости" уже слетело с твоего языка.       Третье. Несмотря на то, что сейчас мне не очень хорошо, я стопроцентно уверен: знакомство с тобой того стоило. Ты был и остался самым светлым и тёплым, что я встречал в своей жизни. Поэтому ещё раз прочти второй пункт.       Четвёртое. А вот я виноват. Ты, конечно, не согласишься, но за мной право об этом не узнать. Так что прости меня, Чим, за то, что появился на твоём пути и принёс много хлопот.       Пятое. Будь, пожалуйста, счастлив. Успей сделать всё, о чём мечтаешь, не бойся рисковать, не оглядывайся на прошлое, оставив в нём и меня, словно страшный сон.       После прочтения сожги это письмо. Оно - крохотная частичка меня, и эта частичка, как и я весь, не хочет вызывать у тебя печаль, поэтому просто забудь о ней, стерев в лёгкий пепел.       В первый раз я увидел тебя в парке. И, клянусь, прежде мне не доводилось смотреть на что-то более прекрасное. Прощай, мальчик-мечта, мальчик-одуванчик, мальчик-май. Прощай, Пак Чимин".       В полузабытьи Чонгук умудрился найти конверт и марки, попасть по строчкам верным именем адресата и маршрутом доставки, указать себя в графе отправителя. Вот только на этом везение закончилось.       Новый приступ кашля, забитые под завязку бронхи, не вмещающие даже кубомиллиметр кислорода, острая боль в груди и долгожданная темнота перед закрывшимися глазами. Безвольно свалившееся тело на ковре, ворс которого покрыт ковром другим - яблоневым, белоцветковым. Рядом с правой, ослабевшей рукой - письмо. Незапечатанное, неотправленное.       Если звёзды зажигают - значит это кому-нибудь нужно? Если письма пишут - значит они должны достигать адресата?       Взбухшая от солёных капель бумага с чернилами согласится. Закушенная до крови губа и замирающее, больно бьющееся о рёбра сердце согласится. Согласятся упрямые, вглядывающиеся в строчки глаза и мелко дрожащие руки, готовые выронить листок. Рвущие сознание непонимание, вина, страх и несогласие - даже они согласятся. Только вот чьи?       Иногда послания не доходят до пункта назначения: голуби попадаются неправильные. Разозлившиеся, обвиняющие, мстительные. Эти наглые птицы с упрямыми, лазурными прядями-перьями проплачут несколько часов над свежей землёй с незавядшими венками, по заполненному пункту "Кому" найдут нужную квартиру, бесцеремонно шокируют ничего не знающего адресата. Расскажут всё как было, добавят ужасающих подробностей и собственных наблюдений, не пришедших в чужую, пшеничную голову. Будут уничижительно смотреть в карие, умытые слезами глаза и припечатают окончание пламенной речи звонким: "А он бы никогда не заставил тебя давиться незабудками. Это были его любимые цветы, если ты не знал".       А искреннее и доброе письмо эти горе-почтальоны оставят себе, чтобы "убийца" никогда не узнал, что его любили безусловно и ни в чём не винят. Потому что они бы тоже хотели, задохнувшись от голубых соцветий, отправиться за своей мечтой-чудом, но у судьбы слишком мало красной пряжи, так что рубиновые нити достаются не всем. На Ким Тэхёна, к сожалению, не хватило.