Строками на стекле

      Вечернее, безоблачное покрывало над макушками с будто вышитыми звёздочками-эдельвейсами всё сильнее проступало индигово-чёрным. Поздний час, казалось, застывал в каждом кубомиллиметре пространства: погода, вместе с безветренностью и чистотой неба дарила морозные минус семнадцать.       Весь пейзаж ещё с ноября успел укутаться пушистой, снежной ватой, скрывшей и сгладившей все острые формы. Фонари и оконные огни единственного на всю округу здания мерцали в сумерках как-то по особому уютно. Вокруг источников топлёного, мягкого света еле заметно радужным спектром рассеивался округлый ореол.       На заботливо обметённой лавочке, выделявшейся среди остальных, белых, ярким деревянным прямоугольником, сидеть немного холодно, но Чонгук не жалуется. Кончики пальцев в варежках и носках ботинок, слегка озябнув, не приносят дискомфорта. В остальном теле, а особенно, груди мурчит и клубочится тепло.       Руку практически невесомо оплетает мягкий захват, а на плечо пушинкой прикорнула чужая блондинистая голова.       - Может, домой пойдём? - вопросительно поднимаются и тонут в ониксовой черноте чайные глаза.       - Давай так ещё чуть-чуть посидим, - паровым облачком с бантиковых губ слетает робкое предложение.       - Жаль, тут нигде нет гирлянд... Почему бы не навешать хотя бы на ворота что-нибудь разноцветное и мигающее? - Чимин озирается по сторонам и неодобрительно хмыкает.       - Наверное, не принято, сам понимаешь...       Лунные дольки снова возвращаются к угольному взору и с невысказанной просьбой смотрят очень красноречиво.       - Хорошо-хорошо, завтра я специально объеду магазины и приволоку в квартиру целую кучу искрящих проводков с лампочками. Ты даже балкон сможешь ими обмотать.       - Честно?       - Конечно, - агаты ласково улыбаются, - а потом мы постараемся, наконец, приготовить нормальный, съедобный гоголь-моголь и Рождественский пудинг. Начистим гору мандаринов, чтобы их цитрусовость по всем комнатам распространилась. Я буду пытаться скормить тебе хотя бы дольку мятного шоколада, а ты без боя мне не дашься. Дождёмся курантов и загадаем желания. Ты начнёшь допытываться, что я мысленно напридумывал, тыкая в щёки, хохоча и путая пальцы в моих волосах. Я сыграю в молчанку, как военнопленный, ты от этого развеселишься ещё сильнее, шепча что-то вроде: "Ты такой наивный и доверчивый, Гукки! Неужели правда веришь в Санту и новогоднюю магию?" А на мой обидчивый взгляд заявишь, что если Вселенная не исполнит всё мною попрошенное, то ты - обязательно.       - Ну а как же иначе? - лукавыми искорками вспыхивает янтарь.       - Ляжем спать мы, когда уже рассветёт, и не вылезем из-под одеяла до обеда. А к вечеру ты вытащишь меня на улицу на обычную, незамысловатую прогулку. Но около первого же сугроба с коварным хихиканьем уронишь в снег, исхитрившись сделать это так, чтобы я угодил в него лицом. Так же подло отомстить я тебе не смогу, поэтому мы просто продолжим шутливо бороться, словно неуклюжие полярные мишки, заваливая друг дружку на спину и забираясь сверху.       Высокий голос положительно фыркает:       - Ха-ха, я представил.       - После зимних праздников придётся возвратиться на родину, к серым тротуарам и лишь воспоминаниям о хлопьевых, пёрышковых осадках. Ближе к марту, после долгих уговоров и упрашиваний, ты разрешишь завести симпатичного щенка золотистого ретривера, превратив меня в самого счастливого человека на планете. Сперва будешь ворчать и обижаться, что с ним я постоянно сюскаюсь и уделяю больше внимания, а потом и сам проникнешься к новому члену семьи, прикипев всем сердцем, - на смелые фразы Пак реагирует театральным укором. - Когда зацветут сакуры и вишни, устроив лепестковые, молочно-розовые снегопады, мы будем гулять с нашим Айроном или Изюмом в соседнем с домом парке, позволяя каждому встреченному карапузу его погладить. Ты иногда будешь отчитывать его за твои супердорогие, погрызенные туфли или отпечатки испачкавшихся в краске лап на бежевом ковре. Но перед двумя парами грустных, сожалеющих, огромных гляделок (я тоже подключусь к вымаливанию прощения) ты не сможешь устоять. А летом мы отправимся к морю...       Мечтательно вздохнув, блондин почти неслышно произносит:       - Было бы славно...       Чон кивает, надломлено, почти с надрывом улыбаясь, и всхлипывает. Зрачками цепляется за шапку на крыше часовни, над которой виднеется только верхний краешек креста. Место рядом на этой чёртовой лавочке молчит пустующим одиночеством. Блестящие счастьем глаза-щёлочки смотрят привычно, но с маленького чёрно-белого овала на гранитном камне с жестокими надписями. Датами, отмерившими слишком мало, забравшими слишком много.       - Уже поздно, пора в царство дедушки Морфея, - призрачным отголоском, заботливо сквозит в сознании.       - Да, ты прав, но... Я не хочу назад. Можно, пожалуйста, я не пойду домой? Там всё равно никого... - оставляя солёный след на щеке, скатывается к подбородку хрустальная слезинка. - Я посплю здесь, с тобой. Можно, родной? - юноша опускается на колени в непрогребённый промежуток между скамейкой и могильной плитой и ложится на бок, смыкая ресницы.       Память услужливо выуживает из своих недр звонкий смех, руки и ноги, разъезжающиеся в стороны на насте и рисующие самого прекрасного снежного ангела. Это ведь даже не холодно, теперь Гук понимает. Ледяная постель не жалит коченеющее тело иголочками, а лишь притупляет все ощущения, баюкает пульс, замедляя его.       Где-то возле, но под метрами земли спит в своей колыбели его принц в красивом, серебряном смокинге. В его руках, на груди - не вянущие лилии, в изящно причёсанных, колосковых прядях запутались соцветиями незабудки. Сон его вечен, а брюнет уже так устал ждать каждую ночь, что Чимин навестит его.       В кровати одному на двух подушках, под ворсистым, объёмным пледом даже промозглее и студёнее чем в минус семнадцать на снегу. Поэтому Чонгук ни капли не жалеет. Чем ближе к хёну, тем теплее, правильней. Возможно, он впервые за месяц уснёт без проблем, рыданий сквозь сжатые зубы и ужасной нехватки.       Организм стопорится и вязнет в ознобе: связки толком не подчиняются, но слабые, угасающие ноты напевают взаимно любимый обоими мотив. На кладбище ни души и так тихо, что звук, дрожащий и хриплый, всё равно льётся мелодично. Приятная альтернатива поминальному колоколу.       Вместо его ударов гулко отбивает своё, последнее, намучавшееся и дико соскучившееся сердечный набат. Звёздочки-эдельвейсы печально щурятся из чернильного космоса, жалея: другой космос, живой, клубящийся в обсидановых радужках, больше никогда их купольными мириадами не напитается.       Под утро небо облепляется дымчато-известковыми, сырыми облаками, из которых сбегают поочерёдно вереницы резных снежинок. Они спускаются к таинственному незнакомцу, сжавшемуся в комочек среди белизны, пронзённой кое-где крестами, путаются в антрацитовых, разбросанных прядях, целуют ресницы, оседают на бледных губах.       И совсем-совсем.       Никак.       Не тают.