Победный удар

Темнота, кружившаяся вокруг меня, словно бы ночной, и самый, что ни на есть, только тёмный мотылёк, без какого-либо света, даже и совсем маленького, – что, по сути, должно быть ему совершенно природным и привычным; вновь сгустившись, тяжело и не жалея своих сил давила на мою грудь, вынуждая воздух внутри меня резко, чуть ли не мгновенно, и сильно выходить, – даже более, «вылетать», – из моих легких, так же, как и, из моего тела, – покидая его, и не оставляя за собою хотя бы и малейших следов, – оставляя после себя только пустоту, – дикую, сводящую с ума, так же быстро, как и с какого-либо собственного пути, и совершенно неподвластную. Она захватывала, – или же по крайней мере, пыталась захватить, – каждый только оставшийся уютный и тёплый «уголок» в моем теле, – да даже в моей душе, – своей прохладой и бесконечной, сырой, таинственной и мрачной чернотой. И, должна буду признать, что удавалось ей это, совсем уж и не так тяжело, возможно ли это от того, что она, уже ранее и с давних пор находясь в моем организме, более менее приспособилась, и на свое внутреннее, собственное распространение ей давалось намного меньше времени, чем же, в пример, в самый первый её раз, или же из-за того, что, в самозабвенном безумстве, для неё это было, так же просто, как для меня сделать шаг вперёд, кому-либо навстречу, –хоть и совсем не всегда; было, от части, совсем – неизвестно, да и на самом-то деле, по возможности небольшого привыкания, не так уж и волнительно, скорее же всего наоборот, – было абсолютно наплевать.. Но, собственная безразличность, – ранее помогавшая мне скрыться от всего того, что казалось, для меня, чем-то непостижимым, чем-то тем, что можно было бы назвать – сверхъестественно-сложным, или же даже смертельно-опасным, не только для жизни, что в связи с этим «ключом», играла самую чёртову последнею позицию; в этот же момент, начала понемногу, и постепенно, отдаляться, и исчезать, словно бы, и вовсе-то, никогда не существовала, или же даже хоть как-либо присутствовала. Все огромные мысли, крутившиеся внутри моей маленькой головы, от части, начинали не только же раздражать, но и постепенно, с каждой секундой, вслед за которой следовала и ещё очередная мысль, убивать, – совсем медленно, или же, как можно было бы выразиться, – «..только лишь по верхним, незамеченным краям..», – то есть, не так уж и опасно, без каких-либо вероятностей к летальным исходам, но все же, слишком отчётливо и допустимо больно, – в каких-то местах даже, и вовсе, невыносимо. Они, будто бы самая смертельная и опасная зараза, которая разделившись на неимоверно большое количество мелких, еле-еле заметных распространителей, бегали туда-сюда, – от одного конца моей головы до совершенно другого; одновременно с этим распространяя свой лично-обработанный яд по всей возможной округе, и отчасти, казалось бы и не только.. Да, с такой невероятной скоростью, что в какие-то определённые моменты, они, казалось бы, даже мелькали перед моими же глазами, – без какой-либо остановки, даже и не на секунду. Но, прежде чем, она, – пустота, от части перемешанная с моей внутренней темнотой, – смогла распространится по всему, и окончательно, моему телу, охватив самые главные точки, как, например, – голову, которая бы, при возможности «атаки», даже и не особо-то и сопротивлялась, и разум, который, в данный момент, можно было бы и не трогать вовсе, – ведь он был совершенно сырой, так же, как и тьма, окружавшая его, словно бы смертный, но никак не исполнившийся, от того и мученный, приговор; и мутный, да настолько, что даже небольшая и весенняя лужица на асфальте, или же даже на земле, была бы, и то, более чище; некий зов, – но, если же быть проще, то голос, от части, казавшийся немного знакомый, – послышавшийся, опять же-таки, из-за границ моего внутреннего «купола», заполненный разнообразными, и в последнее время совсем мне не свойственными, мыслями, вынудил меня избавится от собственно построенных вокруг себя стен, служившие больше, как оборонительный круг от действенной реальности, – что я, в принципе, всегда презирала и по большей части ненавидела; и, так же вынудил, меня вновь вернутся в действительность, которая, все так же, сопровождалась совершенно победоносными попытками навязчивого и раздирающего прошлого вернуться в мою серо-темную и жалкую, – но, по крайней мере, с несколькими действительно важными, хоть мною и не особо-то признанными, светлыми лучами, – жизнь, пытаясь поставить на ней долгожданный и не стирающийся крест, – настолько огромный, что его появление не будет чем-то тем, что можно было бы назвать – не замеченным, но, чей остаток будет совершенно безразличный к кому-либо же.. – Д-думаю, – Послышался знакомый, мужской голос, который чуть ли не сразу же затих, заикнулся, будто бы сломавшись, потерявшись и испортившись к концам, – что вы санитар Ли Канг, не понарошку заставили меня испугаться.. – Произнёс он, после чего же, в лично моем изображение, он, как в какой-либо драматургической пьесе, должен был бы приложить одну из своих рук к сердцу, хватаясь за него, и вовсе-то, на пару мгновений не отпуская из своей, какой ни какой, но схватки.. После чего, послышался слишком облегчённый и лёгкий, но одновременно с этим и тяжёлый, выдох, который был настолько громким, что услышать его было бы, и вовсе-то, невозможно. И только после него, мои глаза, казалось бы совершенно против моей личностной воли, и без хоть какого-либо моего согласия, или же нервного импульса, который мог бы подать небольшую и образумившую отдачу в мой заполненный, всего лишь за пару часов, – или же, можно было бы сказать, за пару минут, – разными мыслями, имеющие некое свойство, которое позволяло им чуть ли заметно, но совсем уж чувственно, бить из-под тяжка, да по тем местам, которые я бы совсем не могла бы и себе даже представить, и вразумить; в почти тот же самый момент открылись, чуть ли не распахиваясь. Открыв свои глаза, закрытие которых я не могла и вовсе предполагать, – ведь, произошло все слишком и очевидно быстро, от части, и совсем не заметно, – и без каких-либо последующих закрытий, которые могли бы, хоть немного, спасти мои зрачки от неожиданных для них, но осознанных для меня, лучей ярко-белого света, исходящего, даже без каких-либо лишних предположений, из-под ламп сверху, – на потолке; и переместив их в то место, в которое, казалось бы, как по моему, недавно и звучал тот самый «знакомый» мужской, но совсем уж и не мужественный, голосок, я увидела то, что где-то в самых дальних и глубоких долинах своего разума и предполагала увидеть, а именно – молодого доктора; все так же не изменившемся в своей одежде, и по прежнему державший в своих руках серый и медицинский планшет, но изменившимся в нескольких местах: в первом же, его руки более не сжимали, со всей, чуть ли не чёртовой, силой, серый планшет с двух его сторон, и во второй же, его лицо, так же, изменилось: теперь же оно было менее волнительным, или же даже испуганным, – что, кстати, осталось в его глазах, но, как казалось бы всего лишь на чуть, чем пару мгновений назад, – и почти, чуть ли же не все черты его лица, мышцы, – растворились в спокойствии нынешнего бытия, и опустились, передвигаясь туда, где они, ранее расслабившись, и находились, – туда, где и было их самое первоначальное, осужденное и приговорённое природой, место; На его лице было полное, что ни на есть, расслабление, от части, с чуть ли, совсем еле-еле, видимыми напряжённым к низу бровями, и лёгкой, но совершенно слабой улыбкой на губах, которые, от всей своей силы, только и смогли, что подняться-то на пару миллиметров к вверху, – что, возможно бы, было из-за того, что от всех, совсем недавно пережитых и обналиченных на своём собственном теле, и не только, эмоций и чувств, его тело и разум, вдруг освободившись от черноты своей же души, абсолютно и совершенно достигли, чуть ли не самого максимального уровня расслабления, или же из-за того, что тот страх, по всей видимости, что раньше живший внутри его дрожащий коленок и мокрых, неожиданно вспотевших ладоней, наконец-то, с признаниями света и чистой, – и только, – правды, исчез, оставляя после себя лишь лёгкое недомогание и совершенное, железное и пришлое спокойствие, сопровождающиеся полной и совсем лёгкой, особенно на ощущенье, безмятежностью и уравновешенностью. Переместив свой взгляд на глаза паренька, стоящего вдали от меня, и уже более не вжимающийся в стенку, – только, и сделать, дабы больше не чувствовать на себе всю тяжело ношу собственного страха и противоречия не высказанных, не опровергнутых, и не постижимых самим же собой вещей, – заглянув в них, – можно было бы сказать, случайно и совсем не заинтересованно, но все же с лёгкими остатками любопытства, которое, от части, осталось даже на небольших концах моих лёгких, становясь, с каждым моим выдохом, все более и более больше, чем ранее, – и заметив, что они, в окончательном результате, – в итоге, точнее не куда, – изменились, и даже, в какой-то степени, – неизвестно ли отрицательной или же положительной, – стали блистать, но отнюдь не сами яркими и ослепительными звездами, или же огнями, а скорее же всего наоборот, более спокойно и равно, словно бы, и вовсе, как обычный выдох и простой вдох, – медленно и распорядившись. В его каре-тёмных глазах более не было того, недавно пришлого, страха, так же, как и ужаса, от которого даже не осталось и малейшего, – мышиного, – следа. В них был только одно единственное, или же нет, два чувства: одно из которых можно было бы распознать, как спокойствие, которое медленно, будто бы, и вовсе, алкоголь, – допустим, красное, полу-кислое вино, – растекалось внутри него, по всем его венам и возможным сосудам, отдавая прямиком в голову, и давая и ей небольшую возможность почувствовать и ощутить, постепенно берущее её, расслабление, которое, так же, и отображалось на его лице, губы, ранее синие и чуть побледневшие, и теперь же более красноватые и даже более – живые, расплывались в улыбке, которая с каждым миллиметром становилась все более заметней и, даже, как будто бы, – ярче? – покуда, другое можно было бы распознать, судя по немного блиставшим, самим же по себе, точечкам, и расслаблено-усталому взгляду его, уже более и более довольных, казалось бы видом перед ним, глаз, как удовлетворение, которое было, и вовсе-то, не таким, как, – например, удовлетворение от полученного подарка на какой-либо праздник, – а скорее, как, – например, удовлетворение, полное, душевное и личное, от собственной надежды, которая, абстрактно и без какого-либо лишнего остатка, осуществилась, в точности, как и предполагалась ее «носителем». Переведя свой взгляд, возможно в той же точности, – по той же не заметной для всех окружающих, и естественно включая меня, и не видимой для всеобщих глаз, линии, – по которой и перемещен взгляд парня в белом халате, он встретился с такой картиной, как – все тот же, не двигающийся, хотя бы хоть как-либо, мужчина, лежащий на полу, лицо которого было покрыто полностью, но где-то более тёмными, а где-то более светлыми, оттенками его собственной крови, и, так же, возле которого находилась небольшая, можно было бы сказать, и вовсе, – маленькая, – лужица, но совсем уж и не одна, но и на самом-то деле не так уж и много, – всего-то парочку, – и другой представитель мужского, – и почему-то раздражающего, чуть ли не вплоть до очередного прорыва собственной злости, но никак не гнева, и нервирующего меня, – пола, который будучи, все так же, одет в санитарную, и для него рабочую, форму, на своих коленях сидел перед «неизвестным», и уже, если же сравнивать с предыдущими его действиями, держал одну из своих рук на своём лбу, чуть ли не на нервах потирая его с одного конца до другого, которая же совсем недавно была на одном из запястий того мужчины, который, как бы не хотелось бы мне признавать, даже несмотря на все свое полное безразличие, – что к нему, что к его жизни, и прочему всему, что хоть как-либо связанно с ним, и даже в общем, со всей этой чёртовой больницей, – получил, – можно было бы сказать, даже «огреб», – в действительности же, за ни за что; думаю, что даже и если бы я тогда была хотя бы на секунду, хотя бы на минуточку, всего лишь даже и одну, в своём сознании, то, буду уверенна, я бы не остановилась; Ведь, как бы-то ни было, мои личные интересы, мои собственные через края переливающиеся эмоции, и даже, в конце-то концов, моя попытка выпустить свой пар, отвлечься на ком-нибудь и дать ему разрядку, но по большей части все же самой себе, – намного важнее, чем кто-либо, или же что-нибудь, в моем пустом и сером бытие, и даже совсем уж и не – житие..; – Мне действительно жаль, доктор Хен Мок, – Произнёс санитар, который явно был более старше, чем молодой -паренёк-докторок перед ним же, но с действительно искренним, на слух, вежливостью в своём твердом, но все ещё не совсем, голосе; и прежде чем, продолжить, он, снова смахнув со своего лба пару каплей стекающего пота, чуть ли не всем объёмом своих грудей и лёгких вдохнул, да так, словно бы, совсем недавно у него, и вовсе, не было такой возможности. – Думаю, что увиденное.. – Санитар, невольно и чуть ли не заставляя самого же себя, через силу, покашлял, после же нервно сглотнул и чуть, еле-еле заметно, кивнул в сторону.. просто лежащего. – неплохо так повлияло на меня, особенно своей неожиданностью, – Он, чуть-чуть приподняв свою голову к верху, направил её в сторону доктора, скорее всего, так же, как и свой взгляд, убирая его долой с жалкого и слабого мужчины. – что мои пальцы, немного дрожа, не смогли сразу же прочувствовать его пульс, когда, он, действительно, такой тихий, и чуть ли прощупываемый.. – Продолжил он, одновременно с этим убирая свою поднятую к верху руку, вниз, в карман своих, очень таки даже свободных для него, штанов, и еле-еле отталкиваясь своей второй, и свободной от чего-либо, ладонью от пола, вставая всем своим телом вверх, и немного потягиваясь по сторонам, выпрямляясь. Недавно произнесённые мужчиной-санитаром слова, заставили меня, – возможно же даже вынудили, – задуматься, и вновь уйти в саму себя, – от всего лишь небольшой части, на всего лишь одно мгновение, стараясь уйти настолько глубоко, насколько, в данный момент, это было бы только возможно, – ограждаясь от действенной реальности всеми своими возможными силами: выстраивая стены, необычайной и невозможной высоты, расставляя все действенные, или же нет, – но, не особо-то и важно, – ловушки, дабы проклятая суровость не смогла снова накрыть, и опустошить, до самого дна и без малейшего остатка, – не смогла, без какого-либо шанса, поймать и захватить в свои объятья, сначала тёплые и греющие так, что тепло доходило чуть ли не до самой души, заставляя ее, от полнейшей безысходности, таять и погружаться в собственную, и окружающую её, воду, а после, как будто бы совсем в «не бывало», смертельные, и до такой степени сильные, что воздух, вместе с ощущением хоть какой-либо жизни, покидал моё тело, и совсем ядовитые, отравляющие, – меня, чтобы не смогла догнать меня, и отбросить в свои ледяные и без жизненные воды: «Почему он извиняется?.. Пульс тихий?.. Не смогли сразу же прочувствовать пульс?» – Чуть ли не до самого максимального предела опустив свои брови, и чуть, совсем и действительно же на чуть, приподнимая уголки своих губ к верху, задумалась я, почти в точной точности повторяя про себя ранее произнесённые слова молодого санитара, одновременно с этим с каждой секундой погружаясь в собственные воды, – под названием “Думы”, – и перерабатывая внутри себя весь посыл, весь смысл и весть рост его слов. Но, стоило только медицинскому аппарату, который служит в качестве КТ, – Компьютерной Томографии, – вновь, еле-еле громко, но достаточно, чтобы пролезть в мои уши, и попасть на их – слуховую волну, что-либо на своём языке, который был понятен, – если же, вообще понятен, – другим медицинским, вероятно и только, – но совершенно не точно, а всего лишь предположительно, и от части совсем уж безразлично, – аппаратам, – «прожужжать», да и в общем-то «разрядить» ту тишину, которая опустилась и наполнила собою не только мои личные, собственные «просторы», но и комнаты, как меня, словно бы неожиданная и яркая молния, разорившая собою небеса по полам, в самую, как казалось бы, солнечную, горячую, где-то же тёплую, погоду, даже и без каких-либо осадков, пронзила, чуть ли не наперекор, мысль, которая дала мне некую и совсем не большую уж и возможность, дабы почувствовать, скорее всего за все недавно прошедшее время, хоть какую-либо эмоцию, – удивление, которое, чуть ли не за пару мгновений смогло преобразить моё ранее, совершенно безразличное и, от части, даже апатичное, выражение лица: сейчас же, мои брови, недавно скучно и слишком невнимательно, чуть ли не в буквальном смысле, «висели» над моими веками, которые совсем уж и без какого-либо интереса к чуть ли не к всему, – тому, что меня окружало, – медленно закрывались и, ещё более медленней, от части, с небольшим желанием, – и вовсе этого не делать, – открывались, были высоко, или же всего лишь наполовину, подняты, в результате чего, на моем лбу, ранее который был никак и совершенно не вовлечен в игры, – «Эмоций и Чувств», – начали ощутимо появляться продольные морщинки, которые, возможно, и вовсе-то, были совсем не свойственными моему возрасту, – но по крайней мере, совершенно и даже менее, чем значимы, для всего моего пережитого, и от части все ещё проживающего, стрессом и различных стадий, так же, различных расстройств, – а мои глаза были, слишком хорошо и отчётливо чувственно раскрыты, да настолько, что верхний ряд моих длинных и тёмных ресниц совсем немного, и еле-еле чувствуемо, щекотал мою кожу, находящаяся в расстоянии между бровью и моими глазами, и совсем уж и немного, но округленные, покуда мои губы, совсем на пару, почти не заметных для хоть кого-либо ещё, кроме же меня, миллиметров, в совершенном, но с все так же присутствующими «тонами» полного и леденеющего душу, – вновь и казалось бы точно, вопреки, – все того же старца, – безразличием, – изумлении от собственно-додуманной мысли, учитывая каждую маленькую, и не только, буковку в его словах, так же, как и в его интонации; Осознание, такое простое и чуть ли не кристально чистое, ещё пару мгновений колебалось между настоящим и вымышленным, – полной ложью, без хоть какой-либо капли правдивости, – прежде чем, окончательно финишировало, и пересекло линию одним из выявленных и предстоящих, в данный момент, на выборов, стоило только голосу, – мужскому и по большей степени неожиданному, – точно и чуть ли не с каждой слышимой интонацией, дойти, где-то даже немного дотянуться, до меня, – моих ушей, моей головы, – и полностью проникнуть во внутрь, вынуждая меня отвлечься от всех своих недавних мыслей, и погрузиться, – хоть и совершенно нелепо, не хотя и без каких-либо на то сил, – в другую вселённую, под жестоким и, так мне не ненавидимым, названием, – «реальность»: – В любом случае, – Сказал доктор, сделав всего лишь один и не более, шаг, вперёд к двум представителям его же «рода», снова облегченно, но, от части даже как-то немного заставлено, или же выдержанно, выдыхая, – я же, в действительности, все-таки и дальше продолжал думать о том, что его придётся отвезти туда, куда бы не нам, и тем более, уж точно, не ему, следовало бы быть, – Говорил он, чуть приспуская свою голову к низу, немного касаясь своим подбородком своей же груди, и не спуская своего взгляда, в котором была отчётливо видна жалость, вперемешку с небольшой отвратностью, с лица мужчины, да того, который в отличии от рядом возле него находившегося, лежал, судя же по всему и дышал, на полу, но все ещё не особо-то и двигаясь, скорее же всего даже и не совсем уж и стараясь, – совершенно не стремясь, или даже приспосабливаясь, – к этому; и, так же, совсем, чуть ли, заметно, одновременно с этим, выпячивая один из уголков своих губ в сторону, казалось бы, не совсем уж и довольно, – хотя, кого это же волнует? – попутно опуская хмурые брови к низу, и продолжая дальше. – Но, раз все закончилось, и итог остался более менее удовлетворительный, то мы не должны, в связи с чем-либо угодно, терять свою профессиональность, господа! – Проговорил тот, – на протяжение всего чего, продолжая же раздражать меня не только своим голосом, но и своей «вежливой» манерностью, – опуская одну из своих рук к низу, в которой находился серый планшет, и вторую же засовывая в карман своего белого халата; так же, как и, в буквальном смысле, «надевая» на свое лицо маску, – полной невинности, и бесстрашия, – которая служила же обычным, безразличным и холодным выражением, да настолько, что будто бы недавно произошедшее совсем, и вовсе-то, не повлияло на него, ни на малейший грамм; Сбросив свой взгляд с раздражающего, молодого доктора, который отчаянно, и всем свои дотошно-обычным выражением лица, пытался показаться совсем не тронутым, – в плане психологии, и только; я, опустив свои глаза вниз, так же, как и свой подбородок, – совсем уж и на чуть-чуть, – посмотрела на мужчину-санитара, который, – тоже, от части, являясь не из категории «взрослых и понятливых», – нервозно сглотнув, медленно, и всего лишь пару разков, кивнул своей головой, – сверху-вниз, – дабы, в действительности же, соглашаясь с только-только сказанным доктором, его же напротив, полнейшим и лично его абсурдом; одновременно с этим, задумываясь о поведении двух, казалось бы и действительно, глупых, не осторожных созданий, подняв одну из своих бровей к верху, покуда другую опуская ещё более ниже, чем надобно, – чем более привычно и удобно, – прижимая к друг другу свои, уже плотно сжатые, губы, и напрягая свой правый – и рабочий, – уголок, так же, губ, и вдобавок ко всему устремляя свой взгляд куда-то прямо себя, – и совсем не на санитара, или молодого, и совершенно глупого, доктора, стоящего перед ним же, или же, совсем, на лежащего мужчину, избитого до тяжёлой потери собственного сознания и еле-еле легкого обнаружения своего, на данный момент тяжёлого, чуть ли бьющегося, – если же, судить по словам двух человек, работающих в медицинском учреждения, и выходить к фактам, – пульса; – а в действительности, просто и легко, – прямо, без каких-либо пересеков и лишних избежек. Но, стоило мне только на пару лёгких и быстро проходящих мгновений забыться, – уйти в саму же глубь себя же, – как голоса, уже более привычные и знак, от части даже, знакомые, снова начали про что-либо говорить, привлекая, одним и лишь своим звуком, моё без жалостливое, трудное и бессовестное внимание. Но, совершенно не заинтересовавшись, – абсолютно про что-либо угодно они не говорили, или же обсуждали, что и как, далее будет с судьбой лежащего на полу мужчины, ранее который был признан мёртвым и официально не дышащим, – и, так же, хоть и как-либо не заинтересовавшись своим же «погружением» в тёмные и мутные, рассекающие грёзы и небеса, воды раздумья, – чувствуя совершенную отвратность, и даже какое-то омерзение, к своим собственным мыслям, которые хоть как-либо, хотя бы даже на совсем и малость, могли бы приводить к жалким и бездумным людям, например, как те, которые прямо сейчас находятся передо мною, – я, почувствовав, как что-то немного, и совсем чуть ли ощутимо, дернулось на пересечении моей груди и моих рёбер, чуть ли не мгновенно, от части немного вздергиваясь, достаточно, чтобы это «что-то» смогло почувствовать резкую и неожиданную вибрацию моего тела, опустила свою голову к низу, немного сильновато, и по большей степени немного больновато, касаясь своим подбородком достаточно сильно выпячивающих, чтобы заметить, – даже из-под одежды, только же сильно облегающей, – тонких и длинных костей своей грудины, одновременно с этим мгновенно опуская, и свой, взгляд, так же, мгновенно переводя его с переднего плана к нижнему, – к своему собственному. Опустив свой взгляд, я, увидела руку, – длинную, заметно и неплохо накаченную; которую, по большей степени возможно, и совсем уж и забыв, ранее закутавшись в свои собственные дурманящие и удушающие, – до белого и синего каления, – одновременно с этим и все больше и больше погружающие в себя, мысли и раздумья; и которая аккуратно, но все же с небольшой-то силой прижимала меня к холодной и белой стене, – скорее же всего совершенно и без какого-либо различия такая же, как и в каком-либо другом, очередном медицинском кабинете, – от чего, ощущение некого неподвижного, но и неподвластного, доминирования над мною же, начинало медленно и постепенно распространяться в моем теле, протекая через каждую малейшую, или же короткую, вену в моем теле, – через каждую крохотную артерию, и всю её огромную систему в моем целом организме, смешиваясь, уже чуть ли, не с самой кровью, и протекая по её доли, и на её территории, – так же, как и непредсказуемое, но совсем ожидаемое, чувство сиюминутного и волевого раздражения, которое откликнувшись на легкие, но все же хоть какие-либо, позывы собственной слабости, хоть даже и не признанной, – совершенно и совсем уж не контролируемой моим телом, и даже разумом, – к кому-либо, или же к чему-либо, тут же, всего лишь в одно, малейшее, мгновение, пробежало по моей спине, – да настолько ощутимо, что более, могло бы, и вовсе-то, и не быть, – и затем же, в следующее же мгновение, перебив собою все мои мысли, ранее находившиеся в моей голове и перебегающие с одного конца до другого, – как будто бы совсем это лишь одно и единственное занятие, которым бы они могли бы ещё и заняться во всей огромной и вовлекающей в себя своей необычностью, расторжимостью и необъятностью, вселенной, – заполняя мою голову лишь одним ощущением лёгкой, и спустя пару секунд ушедшей, раздражимостью, которую чуть ли не подменив, и почти сразу же заменило другое чувство, которое было намного агрессивней, затуманивающее весь рассудок, и набрасывающееся, словно бы огромная и неожиданная волна, на безобидный, и совершенно не в чем-либо не виноватый пляж, которая чуть ли не в одно, и в действительности «молниеносное», мгновение, – в момент своей личной и без придирчивой славы, – нарушала весь покой, и всю окружающую, и от части даже охраняющую его, по округе, словно бы сторожевой пёс, тишину, – чувство, которое являлось – бешенством; Оно, резко и одурманивающее появившись, и, так же, ощущаясь по всему моему телу, – даже в самых укромных и совсем уж и не скромных уголках, – начинало, быстро, словно бы стараясь подчинить под себя все и сразу же, проходить сквозь мою кожу, распространяясь чуть ли не везде, и ощущаясь в стиснутых, до ужасной и мазохистской боли, зубах. Повернув свою голову в сторону, я, совсем уж на секунду моргнув, чисто и совершенно без каких-либо эмоций, – ощущаемых на своём же лице, или же чувствуемых где-то внутри себя же, – посмотрела на мужчину, чьё лицо было немного ниже, чем моё, – что, от части, и заставило меня, повернувшись в его сторону, опустить свою голову чуть-чуть вниз, – и вновь, совершенно задумавшись на пару мгновений, начала быстро и бегло осматривать его, совсем и совершенно, не знакомое, – даже и хоть как-либо, да и откуда же в общем-то? – лицо, каждую мелкую деталь, и в действительности же боясь пропустить хоть малейшую частичку, – так, словно бы, и вовсе-то, воздух, – не пропуская, обходясь всего лишь несколькими десятками секунд, и выделяя лишь то, что ранее было совсем не видно, либо же совсем не заметно для моих глаз, и если же быть точнее: его, уже ранее обглядевший мною же, нос, по которому со лба скатывались небольшие, и не особо-то и длинные «дорожки» пота, по большей степени, немного блестел от спускающихся сверху капель пота, его лоб, по сравнению с его носом, был куда более покрыт прозрачными и мокрыми пятнами, с совершенно разных сторон, от чего и, так же, блестел; Он, до сих пор не убрав свою руку от моей груди, и с все такой же «хваткой», которая, если же быть довольно-таки честной, немного забавляла меня, – ибо, страх виднеющийся в его темно-карих, как и почти у всей половины жителей и представителей Азии, глазах, который чуть ли не совершенно подходил ему, был, так же, вызван лёгкой боязнью, что недавнее сможет вновь повторится, и тут уже, совсем и не факт, что не с ними же, – поднял свою другую, свободную руку, и протерев ею свое потливое и чуть ли не все, покрытое маленькими, но заметным, капельками пота, лицо, используя её в качестве своего собственного, и действительно же все всегда под рукою, полотенце, все не сводил своих глаз с идиллии, происходящее прямо сейчас, и прямо перед ним, – нет, перед нами, – нервозно, и казалось бы от избыточного холода, вдруг переполнившее его несчастное, и немного, совсем от части, дрожащее, тело, то подымая, то опуская вниз, с небольшим и прочным сжиманием, свой нос. Уже совершенно забыв о том, что прямо передо мною находятся около трех мужчин, одни из которых, – конечно же, – лежит на полу, не двигаясь, но все ещё, на некое удивление, – и скорее всего и на моё, – дыша, как будто бы взяв, и словно бы, – как и обычно, – без какого-либо неудобства, поставив фильм, – под названием «Реальность», – на большую, и навряд ли короткую, паузу, или же просто-напросто выйдя из действительности, я, даже и на секунду не подумав о том, чтобы отвернуться, – и после, по большей мере, почувствовать на своём лице некое мерзкое и совершенно без жалостливое отвращение, от одного лишь не большего, но продолжительного, взгляда на хоть кого-либо, кроме... – выдохнув, резко и слишком напыщенно, действительно всей своей грудью, ощущая еще больший и не подвластный «прилив» адреналина, и слишком «скоростной» разряд раздражения, сопровождавшийся отчаянными электрическими импульсами, идущие прямиком от сердца ко всем другим основаниям, переместила свой взгляд на уровень глаз мужчины, и без какого-либо стеснения, но с все более и более нарастающим омерзением, установила его прямо там же, не убирая. Рассматривая со стороны каждую малейшую, и с концом раздражающую меня, точечку чёрных, либо же светлых, тонов, в его глазах, – что, прекратилось почти сразу же, после прошедших пару секунд, – задумалась о том, насколько же человек может быть таким бравым, и безмятежно отчаян, всего лишь в первую, – и судя по всему, и последнею, – встречу, не переставая чувствовать себя, словно бы самая жалкая и, до ужаса слабая, букашка, – что, конечно же, появилось в соответствии с жалким и нарастающим чувством небольшой безнадежности, и беззащитности, и с самым гордым признанием содеянного, – которая, против других, каких-либо-то в общем, сил, не могла не чего поделать, да даже на помощь позвать не могла бы, то ли же от конечной безнадежности и бессилия, то ли же от самой оправданной и жадной гордости собственного, личного, иногда перекрывающее кислород, – будто бы так, по приколу, – эго. После чего, по истечению пару мгновений, от которых чувство гордости становилось только все более и более больше, и ярче выраженно, стоило мне только признаться, – хоть даже и на секунду, – самой же себе в собственном, пускай и самом же малейшей, но слабости к кому-либо, или же чему-либо, уже ранее закрепив свой взгляд, – наполненный жестокостью, безысходностью, и вовсе-то не для самой же себя, а для оппонента, стоящего рядом и таки и напрашивающимся на неприятности, которые с каждой только одной секундой нарастали все больше и больше, чрезмерным раздражением и не подвластным «горючим» холодом, – на его лице, которое уже около пару мгновений, в моем же собственном представлении, получает значительные и непрерывные удары, отзывающиеся «громкими» и большими позывами крови, возможно ли в соответствии чего на его лбу появились ещё большее количество капель пота, и судя по небольшому вздорожанию его тела, – что, можно было бы принять, как реакцию, – он был совсем уж холодным, я, в ожидании того, пока, уже, – и лично для меня же, – «мёртвый», мужчина, заметив на себе непрерывный взгляд, построит на меня, или же хотя бы хоть как-либо осмелился, хотя бы даже и мельком, – всего лишь даже краем глаз, смотрела на него, от части, совсем уж мельком, – и от небольшой собственной скукоты, – осматривая, и уже ранее осмотренные, части его лица. Услышав небольшое шуршание, и всего лишь краем своего правого глаза заметив, как на переднем, – но уже боковом, – плане, начинается какое-то, но совсем небольшое, движение, как будто бы кто-то, куда-то идёт, или же переходит из одной стороны в совершенно другую, – противоположную, – но, и далее абсолютно не заинтересовавшись в происходящем, я, переметнув, словно бы молнию в ясном и озаряющем небе, все свое внимание, так же, как и свой взгляд, – или же точнее, его «остатки», – снова посмотрела на уровень его глаз, где, даже без какой-либо неожиданности, или же даже удивления, – хоть и самого маленького, – встретилась со взглядом темно-карих глаз, которые были, – как раз, опять же таки, не на какое личное и свое же удивление, – в буквальном смысле, «набиты» разными, что ни на есть, эмоциями, одной из которых являлся – страх, и далее, это было единственной и совсем уж и не последней эмоцией, отчитывающейся в его глазах, на которой моё внимание только могло «заострится». Его темно-чёрные, ресницы, – оттенок которых совершенно меня не интересовал, но, от части, интересовал мою привычку, которая, действительно, просто требовала, чтобы каждая, еле-еле заметная, почти совсем даже и не видимая, частица, чуть ли же не всего, была у меня под собственным контролем, всегда под моим взглядом, – по большей степени, совсем немного, но хорошо и отчетливо видимо, дрожали, где-то иногда даже подрагивали, всего лишь понемногу, и изредка. Покуда, его веки были широко открыты, возможно даже более, чем надо было бы, – что, было совсем и беспристрастно ожидаемо; в связи с хорошо осознанным, и знающим, влиянием на кого-либо, – по меньшей мере, так же, как и чёрные ресницы, дрожа, – что, с течением небольшого промежутка, все ещё, проходящего времени, заставляло моё собственное, и единодушное 'я', внутренне ухмыляется, и после только более и более громко смеяться, над оппонентом передо мною, и страхом, переполняющем не только его лицо, задействуя некоторые из его лицевых мышц, но и чуть ли не все его тело, – действие которых, могло бы, и повлиять на некую дрожь ресниц, чуть ли, совсем не особо-то и длинных. Пока, мой взгляд был острый, более пронзительный, и до без хоть какого-либо приличия, – на что мне, к примеру, было совершенно и даже более, относительно наплевать, – оценивающий, и осматривал его вновь до каждой мелкой детали, уже более не боясь пропустить хоть какую-либо мелкую, и в действительности же, частичку, – ибо, теперь же, под моим собственным взглядом было все, если же не абсолютно, – его личный взгляд был каким-то странным. Он был чуть ли совсем не мигающим, немного напряжённым, и по большей степени – растерянным, постепенно переходящий в изучающий, который всего лишь «краем» обходился по некоторым частям моего лица, а основная часть – его глаза – были на мне, а точнее на моих глазах, – не спуская с них, так сказать, «.. и глазу..», – ни на одну секундочку, даже, и вовсе-то, не смотря на то, что страх, в нем, все ещё преобладал, да и ещё как. Спустив со своих чуть ли приоткрытых губ несколько раздраженных, и только все более усугубляющих моё положение, раздражение, – в плане того, что, во-первых его рука до сих пор, и совсем не желательно, дотрагивалась до моего тела, но и даже более находилась на нем, а во-вторых его чувство самосохранения, которое определённо и совершенно бестактно, прямо сейчас же, его подводит, и не факт, что не к самому его концу, к самому его последнему очку жизни, – выдохов, проходивших прямиком через мои зубы, которые, к сведенью, были совершенно сжаты, но как и в естественности, всегда есть хоть какие-либо погрешности, даже в самых малозначимых и не заметных мелочах; я, открыв свои губы ещё более шире, чувствуя, как мои сильно сжатые зубы слишком сильно прижимаются друг к другу, – от чего, по большей степени изнутри, по моей верхней губы, чуть ли приятно протекала небольшая, и еле-еле плотная, по ощущениям, жидкость, по вкусу которая больше напоминала жёсткий кусок, в действительности, холодного металла, – и от этого и напрягают основные и лицевые мышцы скул, в сильной выраженности и отчетливой видимости которых не надо было бы и убеждаться в каком-нибудь зеркале перед собою, ведь их, действительно же, особое, и сильное ощущение, было более, чем достаточно; одной лишь своей злостью, добавив её в слишком негативные устрашающий каждого, кто хоть когда-либо его увидит, взгляд, снова, но не отводя своего взгляда ни на сантиметр от его глаз, посмотрела на него, ещё более напрягая и закрепляя свой взгляд на нем, – ещё более и более сильнее заставляя оппонента перед собою чувствовать неприятное и омерзительное чувство удушения, которое крепко и цепко обхватывало его, от части, немного накаченную шею, и после сжимало с ещё большей сильной, чем прежде, и возможно когда-либо только, – и только после, почувствовала небольшую пустоту, и постепенно отдаляющуюся от моей кожи, хоть и «закрытой», под плотным плотном темно-чёрной байки, – медленно, даже очень-таки, сантиметр по сантиметру, – теплоту, к которой моё тело, как ни как, но смогло чуть-чуть привыкнуть, да и скорее же всего не от его тепла-то и вовсе, а от некого чувства долгой, или же всего лишь промежуточной, привязанности, и по большей степени немного привыкшей. Прежде чем, даже без какого-либо отвода своих глаз, отчётливо осознав, что мужчина, передо мною, почувствовав всю сильную и не благосклонную, – в только его сторону, – вибрацию моего тела, и отчетливо ужасающего и, вероятно слишком, холодного и пронзительного, взгляда, поняв весь намёк, и возможно даже дальнейшую его судьбу, если же тот не сделает того, или же, к его сожалению, не поймёт, чего я желаю и отчетливо требую, – хоть и совсем молча, – начал убирать свою руку, сначала слишком медленно, а через всего лишь пару мгновений резко.. Но, не позволив ему сделать этого «резкого» движения, которое окончательно сможет поставить все окончательные точки над нашим полу-решенным, зрительным и ментальным «конфликтом», – если же его можно было бы, так назвать, – и возможно, всего лишь возможно, так же, из-за моего желания самой же продолжить небольшой конфликт, который по некоторой степени начался, если же, порассуждать, из ниоткуда, но в моей собственной действительности, и не иначе, – так сказать, разогреть основу, и восстать во всю свою силу подстрекателя*, – на самом же деле, поддаваясь, именно в этот момент, больше своим чертовым, необузданным и порою совсем не контролируемым эмоциям и чувствам, а не своему собственному, рассудительному и холодном разуму, и совершенно отчётливо осознавая это. Я, подняв свою правую руку, – резко, и возможно даже более быстро, чем ожидаемо с самого начала, – и расправив свои пальцы, вместе с ладонями, которые ранее были сжаты в крепкий, и после еле-еле разжимаемый, в итоге, кулак, ощущая небольшую, но почти сразу же прошедшею, боль, – поначалу резкую и совсем неожидаемую, от некой потерянности в своих личных мыслях, а после совершенно лёгкую, ушедшею и оставящую после себя, по крайней степени, довольно-таки приятное ощущение расслабленности, находящееся где-то в глубоких недрах, под моей кожей, – я, без единых и еже-секундных промедлений, схватила его за руку, по ощущениям, доносящихся по нервным и быстрым импульсам прямиком от мягких, но сухих, кончиков моих пальцев до нервной основы, или же ярко-фиолетовой, и где-то даже более различных и более ярких по оттенку, переплетений нервных окончаний, за его запястье, грубо и сильно, – совершенно по командирскому, – располагая свою широкую и, от части, длинную, ладонь прямиком вокруг его руки, вместе с пальцами, которые только-только с все более проходящей секундой сжимали его кожу, нервно и агрессивно впиваясь своими не особо-то и длинными, – можно было бы сказать и в общем-то, короткими, чуть ли не до самых оснований моих пальцев, и начала кончиков «подушечек», – в его кожу, возможно ли всего лишь от части, и по меньшей мере, стараясь проникнуть во внутрь её, – совсем чуть ли не окончательно проникнувшись в настойчивое желание внутреннего мародёра, который так и подчинял меня своею чернотой и тьмой, – совершенно не переживая о только-только появившемся в свет стоном, в котором так и была слышна самая, что ни на есть, боль, – слишком разгорячённая и обволакивающая, – и который, также, исходил изо рта мужчины, немного ниже меня ростом, – да настолько, что если же и так, голову опустить, и то чуть ли не до самого столкновения подбородка и собственной грудины, то все равно нечего и не для кого не изменится, – чем, и чуть ли не моментально привлёк моё внимание, вынуждая опустить свой взгляд с уровня, или же линии, его глаз, – и так сказать, – посмотреть на «..картину в целом». Опустив свой взгляд с его каре-черных глаз, и вновь, обхватив своим взглядом все, которые только были, и являлись возможными, части его лица, под свой личностный и обостребованный контроль, я, никак не убирая свою ладонь, да и даже более – не расслабляя её; с его руки, которую же я сжимала с той неподвластной ему силой, которая, по большей степени, была ему совершенно не по зубам, и ту которую он мог, и вовсе-то, навряд ли выдержать, – которую, несмотря на некие видимые в каких-то местах «глыбы» его мышц, он, определённо, не мог под себя подчинить, и только после обезглавить, – не спускала своего грозного и дальновидного взгляда с его ужасающихся с каждым проходящий мгновением, и постепенно превращающиеся во все большие и большие пустые и прозрачные стекла, глаз. Покуда, одновременно с этим, разнообразное чувство, – под названием «доминирование», – внутри меня, внутри моих сосудов и вен, начинало распространяться, и ощущаться старым, приятным и тёплым полотном, проникающим во внутрь самым бодрящим и скользким способом, над способом мужчиной, стоящим и чуть ли ещё более не стонущим от боли, которую я, без жалостливо и с едкой ухмылкой на лице, причиняла, по большей степени, даже с небольшим удовольствием, – но где-то совершенно внутренне, – а чувство совсем недавнего раздражения начинало постепенно от падать, и исчезать, медленно и плавно перетекая в чувство ранней релаксации, и недавнего, прожитого и пережитого, холода, которое охватывало собою все моё тело, – но, только, более, в приятном, и от части даже хорошим, пути. Сжав свои скулы ещё более сильнее, хотя где-то в глубине своей души хорошо осознавая, что прошлая попытка их «сжима», – была абсолютно последней, и самой-самой грубой; я, ещё раз, всего лишь на секунду, заглянув в глаза черноволосого мужчины с немного небрежной щетиной на своей челюсти, немного с боку от меня, почувствовав небольшую дрожь, прошедшая по моей верхней губе, вынуждая ее трястись, – и в этом случае, только от гнева, и совсем недавно покинувшего меня раздражения, которое, ранее переполнив меня, при своём уходе оставило пару частичек себя на «стенках» моей нервной системы, – и чуть ли подрагивать, так же, как и заставляя её, от неисполнимого перебоя собственных эмоций, подняться немного вверх, всего лишь одним левым уголком, чуть ли не до самого уровня моего носа, и только после, выдохнула, – почти совершенно и не чувствуемо, или же хоть как-либо ощутимо, скорее же всего даже, и вовсе-то, слабо, – но, как бы-то ни было, немного ощутимо пройдясь по теплым деснам, воспламеняющемуся языку и зубам, холодным и свежим воздухом, хоть и совсем не большим. – Я уверена, – Сказала я, произнося каждое свое слово через не разжатые, только если и слегка, зубы, вместе со скулами, и ни на мгновение не спуская своих глаз с лица, прямого насквозь, наглеца, передо мною, – что ты не захочешь узнать, и даже более, почувствовать, — Я сделала небольшую, можно было бы сказать, ежесекундную, паузу, как только заметила, что мужчина нервозно и охвачено сглатывает, – что произойдёт с тобой дальше, – Моя хватка на его руке стала намного сильней, чем прежде, да настолько, что теперь же обе из наших рук дрожали, и где-то совершенно не известно, то ли же от моей грубости и злости, то ли же, из-за страха, наблюдающееся со стороны мускульного мужчины; пока, мой взгляд стал только более и более жёстче, и совсем не смиренней, – если же, ты ещё раз, и хоть как-либо, коснешься меня. – Проговорила я, все ещё не разжимая свои скулы, и говоря еле-еле слышимым, тихим, но мгновенно сосредоточенным, голосом, возможно даже и шёпотом, продолжая смотреть в глаза перед собою, которые, в отличии от моих, «бегали» по разным сторонам, куда только угодно, и только изредка, всего лишь, на меня, и то не «врезаясь» в зрительный контакт, даже и не совсем, абсолютно, не пытаясь. После чего, немного расслабив свою ладонь, и чуть разжав свои пальцы, соединившиеся вокруг достаточно большого, но и не особо-то, запястья мужчины, я, отшвырнув от себя, только как можно более подальше, его руку, – грубо, но совсем и совершенно не волнуясь, даже хоть на каплю, об этом, – возможно ударяя её об её же собственного «хозяина», – и также совершенно не волнуясь и об этом, – чуть расслабив свои скулы, а после небольшого и быстро пролетевшего мгновения, и совсем, на самую максимальную минимальность чуть ли их хоть какого-либо напряжения, отвернув свою голову в сторону, – прямо; перевела свой взгляд с мужчины, стоящего рядом, на других мужчин, которые за все время моего небольшой «контакта» с одним из санитаров этой, чёртовой, больницы, успели кое-как сгруппироваться, поменяться местами и даже более – совершенно изменится в своих выражениях, находящихся на их лицах; не забывая ещё раз оглядеть, только уже с ног до самой черноватой головы, мужчину, вынуждая его ощущать мой взгляд на себе ещё, как можно более дольше, который, судя потому, как его тело немного покрывалось еле-еле заметными мурашками, действовал, по большей степени, определённо правильно и безукоризненно. А именно, – перед моими глазами, были все ещё те самые же фигуры, никак не изменившиеся, и особенно уж в каких-либо своих физических, и уже ранее мною замеченные и помеченные, пропорциях; первая из которых, являясь санитаром в ярко-бирюзовом, рабочем костюме, который был, от части, ему самому, немного большеват, как и было замечено мною совсем немного ранее, стоял и, держа в своих обеих руках вторую фигуру, – мужчину, ранее лежащего на полу, и все так же, до сих пор, не пришедшего в собственное сознание, которые по большей степени тряслись, – действительно же, тот, кто-либо бы он ни был, мужчина, был настолько тяжёл? Что в очередной раз заставило, лишь, мою усмешку возрасти в своём прежнем размере, и уже, очевидно и по ощущениям, показаться на лицо, и от части удивиться; ведь, какого черта, я вообще думаю о чем-либо в этом, простом и обыденном, совершенно не привычном, для меня, роде, – заставляя и его плечи, считавшиеся в данной ситуации, как «рычаги», по большей степени, начать подрагивать; покуда, самая последняя и третья фигура была, и являлась, молодым доктором в опрятном виде, но, с чрезмерно завышенными лидерскими качествами, его же, самозабвенной и абсурдной, глупости, которая, как и предпочитается «фигуре», словно бы, и вовсе, шахматной, стояла уже более ближе к санитару, и мужчине, находящимся в его руках полулёжа, чем ранее, – и это было, определённо, заметно. Ещё раз, совершенно с этим нечего не по делая, взглянув на фигуру, стоящую совсем уж и рядом, а точнее – в его карие глаза. Которым, казалось бы страх был, и вовсе-то, не видан, – покуда, же с другой стороны, моей, у него он был ещё как «видан», и даже более, определён, – к странному, можно было бы сказать, и от части, неожиданному, удивлению были направлены прямо же на меня. На секунду, всего лишь на одну, мне показалось, что он, вновь, не спуская своих, уже все более и более раздражающих меня, глаз, пытается как-либо опровергнуть меня, – о чем, в принципе, и судили его небольшие, можно сказать даже маленькие, но заметные, «искорки», и вовсе-то не огня, а некого вызова, – или же, пытается, в силу своей наглой и совсем гордой беспомощности, ответить мне; и в ту же секунду, мне казалось, что то, ранее угасшее, словно бы и мало спаренный на огне уголек, и прошедшее, как будто бы сильный и непробиваемый ветер в самую солнечную и сухую погоду, чувство раздражения, снова понемногу и всего лишь постепенно начинает возрастать; покуда, моя рука, недавно державшая другую и совершенно наглую руку, начала подыматься к верху, – а в общем-то, в единой цели, – пытаясь положить свою, чуть ли не огромную ладонь на его затылок, который покрывало не особо-то и длинные чёрные волоски, а после сильно и как можно только бы небрежно схватится своими пальцами за его волосы, от части и услышать его писк, – наполненный благоухающей «мужественностью», и далее, с некой долью стадийности, резко и быстро ударить его голову об стену, позади него же, возможно и почувствовать, так же, небольшую боль, но только от некой, все же неизвестной мне, силы собственного же удара, собственных костей, находящиеся на верхней стороне, – ладони, но, и ещё ту боль, которая пройдёт быстро, и чуть ли не сразу же, потому, как чувство гордости и разорённое чувство мародёрства, – настоящая, и признано трагическая сторона моей души, и также жизни, – в тот или иной момент, охватит моё тело, и какие-либо другие ощущения, или же чувства, будут для меня уже совершенно не важны, – мне же будет просто-напросто, наплевать, так же глубоко, как и на дальнейшие, возможно бы последующие в будущем, последствия; и прежде чем, в плотном, но уже более не тяжёлом, воздухе, так же, как и в помещении данной комнаты, прозвучало, – совсем не громко, или же как-либо дико, а наоборот, более спокойно, но от части все же торопливо и нервозно, – чьё-либо имя, и мужчина, находящийся по другую сторону меня, – и являющийся жертвой, которая, если же не сдвинется со своего места, получит некую, от части даже немного знакомую на ощущение, и резкую боль, – шагнул, выйдя из моего поля зрения, и направился, куда-то, что более, и в то же самое мгновение, меня и вовсе-то не волновало.. Тяжело выдохнув, и опустив свою руку, которой дай ещё одно мгновение и та достигнет своей цели, и заставит пожалеть того, кто встал против неё, ощущая, как все недавние эмоции, которые сбалансировав, объединились и смешались в одном едином котле, – в моей голове; начали постепенно отступать, и с каждой секундой некого небольшого шума, исходящего со стороны, в которой находятся чуть ли не все члены группы – «Объекты моего раздражения и гнева», они отступали куда-то дальше, чем обычный задний фон. Они, по странным ощущениям и с еле-еле ощущаемой лёгкостью и причудливостью, опускаясь, куда-то залегали, словно бы подземные воды, и сами же утихали, замолкая, – куда-то, что могло бы быть, основанием моей отчаянной и бесхитростной психологии собственного же головного мозга; я, закрыв свои глаза, – но, без какого-либо желание погрязнуть в своей же тьме надолго, оставаясь с ней один на один, – расслабленно и, даже как-то измученно и устало, опустила свою голову вниз, – к моему плечу; давая ей возможность побыть — самой за себя; Прежде чем, через пару секунд некоторых перекрывающих друг друга голосов, и где-то же даже шепота, слывшихся со стороны, – точнее, с левой: я, втянув в свое тело некоторое, но небольшое, количество воздуха, наполняя им не сколько полностью, насколько всего лишь половину своих легких, спокойно и даже, действительно чувствуемо, расслабленно, но все же не без прошедших, хоть и совсем тоненьких, ноток раздражения, оседающих внутри моего горла, – ни уходя куда-либо, и не исчезая, но и не становясь неким комком, который будет стоять поперёк моей горловины и бороться с моим телом за вытеснение абсолютно любого газа, даже углекислого, из него, – выдохнула, в обратную сторону, одновременно с этим и поворачивая свою голову в противоположную сторону, – от той, в которой моя голова находилась всего лишь мгновение назад, и где мой подбородок пересекался с точкой пересечения правого плеча, – и затем же, немного приподнимая свой подбородок, также как и свою голову, – снова забирая у неё возможность свободно и расслабленно «колыхаться» на своём же, личном, основании и природе, – и открывая свои глаза, зрачки которых мгновенно сориентировавшись, точно и плавно легли на три мужских, – а так, вроде бы, и не скажешь, если же только не по природе, – фигуры из трех, оглядывая их, снова, с головы до самых их пят, и вольно, и от части даже произвольно и вынужденно, интересуясь чуть ли не каждым их движением, – то ли же губ, из которых исходили некие слова, но, которые совершенно не доходили до моих ушей, и тем самым не давали мне возможности распознать их; но, вовсе не потому, что они звучали тихо и еле-еле разборчиво, а потому, что они звучали за пределами моего личностного купола; что, так же было вынужденно, то ли же каких-либо частей их тел, то рук, то ног, – и невольно прислушиваясь к их разговору, одновременно с чем стараясь выйти из собственного же купола, – из своей же головы, – и вернутся в реальность, хоть и совсем не желанную, но нужную и необходимую.. – Я сообщил Ен Мэй – старшей сестре педиатрического отделения – о вашем приходе, и обо всей произошедшей ситуации в целом, она освободится через пару минут, как раз до вашего появления к ней, и она готова помочь.. – Проговорил доктор, откладывая серый планшет из двух своих рук в одну другую, и убирая его в сторону, попутно подымая свой взгляд, также, с экрана, и направив его в сторону, уже двух, державших с двух противоположных сторон другого мужчину, санитаров, которые с ожиданием в своих глазах смотрели на доктора, стоящего рядом с ними с чуть ли не с серьёзным выражением лица, продолжил, вместе с эти издавая еле-еле слышимый «цок». – Направьте санитара Канг Джи Гуна, в данной ситуации пациента, в комнату покоя номер семь, где его и будет ожидать старшая медсестра Ен Мэй, чтобы оказать ему первую, – Он остановился, нарочно и немного, казалось бы от части, неторопливо, и убрав свой взгляд от маленькой группы людей перед ним, ожидавшие его дальнейшие указания, как старшего по медицинской должности, медленно перевёл свои глаза на меня, чуть ли не сразу же встречаясь с моим же ответным взглядом, и чуть ли не в ту же секунду увиливая от него, уходя в какую-либо другую, постороннею, сторону, и затем же продолжая; в очередной раз, – и надеюсь, что последнею помощь. – Закончил тот, проговаривая с небольшим, и очевидно же, что фальшивым, акцентом и произвольным «давлением» на произнесённые слова; так сказать, невольно акцентируя небольшие намёки, с помощью чего, «бросая» их в мою сторону, от чего, я, в ответ, «бросила» свой взгляд, – явно не самый добрый, и слишком не контролируемый, в отчётности своих эмоций, – в него, и мысленно бросила в него свою ладонь, крепче крепкого сжатую в кулак; и вновь, подымая свой подбородок к верху, и невольно и, по большей степени, гордо и, казалось бы уверенно, «кидая» свой взгляд, снова, на трех санитаров, ожидающе, – в возможности какого-либо дополнения, – словно бы самые верные и терпеливые псы, смотревших на человека в белом халате, который на своем лице имел серьёзное и спокойное выражение лица, покуда в его глазах была видна гордость, я бы же сказала, переполняющая. Высокий, который из моих определений, в качестве хоть какого-либо отличия двух санитаров от друг друга, являлся – «молодым» и «мало-физически развитым»; парень, стоящий ко мне лицом, но головою чуть развернут в сторону доктора, на секунду отвернув свою голову в прямо, – ибо же в моё полное поле видимости, – закатил свои зрачки по небольшому диаметру дуги его век, при этом недовольно и, от части раздражённо, еле-еле заметно качая головой по сторонам; прежде чем, повернул свою голову обратно, и взглянул на доктора, в том же беспрекословном и молчаливом ожидании, возможно ли, последующих его слов и будущих указаний, но в этот же раз, чуть ли же не напрямую, и отчётливо показывая в своих глазах, – нет, в своём взгляде, – всю собственную раздражённость от слишком зазванного и столь напыщенного коллеги. «Похоже, что не только меня, раздражает этот тип..» – Подумала я, на секунду убирая свой взгляд с переднего плана, и опуская его вниз, – на деревянный пол; также, как и голову, вместе с подбородком, который чуть и, совсем мягко, коснулся моей груди, покуда на моем лице все больше и больше возрастала улыбка, – но, на самом же деле, ухмылка; но, если же и улыбка, то тогда же, определённо самая едкая и, не скрывая того, злорадная, – что, конечно же, основано не на каких-либо обычных чувствах и предчувствиях, а на справедливости и честности, по отношению к характеру и его собственному отношению к людям; и только после, попытавшись убрать свою ухмылку с наглых и собственных губ, облизав свои губы и затем же прикусив нижнею, подняла свою голову обратно, – к верху, и взглянула на всю ту же, старую, картину. Покуда же, другой санитар, – являющийся более ниже, и более больше в своих размерах, в плане же групп его мышц, – невольно, или же как-либо ожидающе и знающе, заметив, – или даже как-то предположив, – небольшой скачок манер молодого работника, и по обстоятельствам и его коллеги по работе, взглянув на темноволосый, – что было совершенно не важно, но волнующе замечено мною, – раздражающий, так скажем, «объект», – а то, даже в собственных мыслях, внутри своей же головы, мне стало слишком противно и все более мерзче, называть его, но вовсе-то и даже припоминать, – и в то же мгновение получив от него не много-склонный и, можно даже назвать, вынужденный кивок, ещё более укрепив свою хватку на руке пациента, со своей стороны, он направился в мою сторону, – но, на самом же деле, в сторону двери, и если же ещё более абстрактно, то к выходу, – делая свой первый шаг, и тем самым заставляя и другого санитара пойти в след за ним. После чего, под звук едва ли громких шагов, одновременно перемешанных с небольшим шорохом, который продолжался наравне с шагами и не утихал, и от части даже напоминал не особо шумный, и не давящий на нервную систему – скрежет, на более мягкий на звук, как будто бы кого-то, или же что-то, волочили; что в данной ситуации, являлся – мужчина, являвшийся без своего полного сознания; наблюдая за двумя санитарами, медленно и без какого-либо беспокойства, но с еле-еле заметным, – или же достаточно, что бы заметить, не профессионально скрываемым, – сожалением и жалостью, на своём лице, подходившие ко мне все более и более ближе, и с каждым своим шагом сравнивая наше, ранее, расстояние чуть ли не с нулём, я, спустив свои глаза с двух близнецов, – по одежде, и от части по лицу, – и направив свой взгляд на того, кто находился между двумя близнецами, – но не по крови, а хотя, откуда же мне знать наверняка? И, волнует ли меня это, в действительности, как я этого ожидаю? Ответ, очевиден: абсолютное и категоричное, с частичками без нравственности и полного безразличия, нет. – который, позже с разделением всего лишь в пару секунд, упал на лицо мужчины, которое выглядело все так же: его та же тёмная, от части в каких-либо других местах более светлая, кровь, находившаяся чуть ли не по всему его лицу, по большей мере уже более засохшую, – что выглядело по истине отвратительно, но то, что являлось моим собственным произведением искусства, и об всего лишь одной мысли об этом, на моих губах, ощущаемо, появлялось и все более и более расширялась ухмылка, возможно же даже не здоровую, и не адекватную, но лично признанную и обоснованной на личном чувстве собственной необузданной гордости, – и его все те же, не открывавшиеся до сих пор, глаза; И, обойдя по всем, уже ранее увиденным и, от части даже, – чуть ли не одним самым моментом, – заученным, частицам его лица, промахиваясь своими веками из стороны в сторону, и на пару мгновений выходя из «зрительной активности», и бегло рассматривая его ото самого его лба, до самого подбородка, – немного квадратного, и на котором еле-еле, но заметно, все же, просвечивались некоторые волоски тёмной и не бритой щетины, – и все так же, не смещаясь ни на сантиметр, ото стенки, холодной, но не настолько, чтобы затмить весь огромный, и постепенно продолжающийся, холод, власть которого была совершенно не определённая, – она была полностью свободна, полноправна, и безгранична, – только, немного приподняв свои руки, засовывая их ладони в свои же карманы, но, так же, как и всегда, оставляя на поверхности мягкой и, приятной на ощущение, ткани свои большие пальцы, изредка шевеля ими, да и вовсе-то, чуть ли заметно, и даже более – ощутимо. И затем же, не успев и отвести своего взгляда куда-нибудь в другую точку, которая могла бы быть более интересней и заманчивей, – хотя бы и совсем на немного, – чем уже совсем, и до небольшого омерзения наскучившая «команда — Х», как вдруг, ощущение некой робости, словно бы некий паразит, проникло оперативно, – быстро и почти совсем не заметно, – и небольшого стыда, которое ощутилось не сразу же, – но, в след за робостью, – и появилось ярким, горячим и хорошо чувствуемым «огнем», который, пользуясь всего лишь одним мгновением, и одной возможностью, попавшее на мои уши, и по большей степени немного обжёгшее его; вместе с чувством, которое появлялось только в единождых, и редких, – довольно-таки, – случаях; ведь, обычно же, что, в принципе, стало одним из моих повседневных вещей, никто и не набирался хоть какой-либо смелости, чтобы даже и выдохнуть в мою сторону, не то, чтобы уже.. ; именно тогда, когда за мною кто-либо наблюдал, либо же тогда, когда на меня кто-либо, очень-таки пристально смотрел. Взгляд, – чей-либо он ни был, – казался мне, каким-то странным, заманивающим и от части даже вызывающий к себе, – всего лишь своею не скрываемой, и совершенно заметной, хоть, и для «хозяина», с желанием совсем уж и обратного, словно бы пытаясь привлечь моё внимание, навязчивостью, которая то и делала, что вынуждала меня ощущать совершенное и ментальное раздражение. После чего, мои глаза, бегло и чуть ли не в пару мгновений, – более из-за некого, внутреннего, интереса, который появился из-за ранее, не виданной, даже в периоде своей старшей школы, наглости; что, в естественности и чистоте, являлось обычным, и возможно даже можно было бы сказать, детским, – осмотрев всех, так сказать, «предполагаемых преступников», и в по следующую секунду «словив» того – «скрытного», коим был не особо-то и высокий, более низкий, и который был более взрослее на вид, – да и по лицу, также, – мужчина; и в тот же момент, встретившись с ним взглядом, я, прежде чем он, через буквально одно мгновение, отвел его в другую сторону, – не менее нагло, и с некоторым остатками дерзости внутри, – заметила в них пару эмоций, которых, по всей видимости, тот пытался отчаянно скрыть, одной из которых было сожаление, – глубочайшее и щемящее, – другой являлось неким расстройством, – казалось бы кратковременная, но от этого не менее тяжёлая, – а третье, было какое-то странное, и знакомое, и даже от части ощутимое, раздражение, – но, вовсе не то, которое можно было бы обозначить зависимым от какого-либо объекта его вынужденной и обыденной агрессии, а то, которое было даже более, чем видно, чувствуемо, и зависимо от собственного и полнейшего бессилья к чему-либо, или же кому-либо, – которое, всего лишь через какой-то зрительный и весьма бесполезный контакт, смогло передаться в моё «обличье», и остаться там, – хотя и всего-то, на пару секунд. Но, не подав и хоть какого-либо вида, что его эмоции, находящиеся за границами его темно-карих глаз, хоть как-либо смогли дойти, и даже, что более интересней и, так же, не менее раздражающе, до меня, и осталось внутри на пару мгновений, доходя чуть ли не до самых нервных и «чувствуемых» окончаний, – без полного исчезновения, на всем протяжении, и от части, возможно даже более глубокого погружения во внутрь, – оставив свое лицо, если же так можно выразиться, покер-фейсом; совершенно не тронутым, и абсолютно «прямым», – то беж не за действуя ни единую мышцу на своём лице, даже хотя бы и совсем на чуть-чуть, – да настолько, что единственное, что я могла ощущать, так это – полную и единую пустоту, которая, от части же, находилась и внутри моей головы, на собственное удивление, в которой не было ни одной мысли, и не разу не пролетевшей внутри, или даже ни коим образом не проскочив, пускай и совсем мимолётно, но, то, что абсолютно и совсем не имело хоть какого-либо значения, – совершенного; что сейчас, и что навряд ли потом, в дальнейшем; я, устало, медленно и возможно же даже, от части, лениво и апатично, убрав свой взгляд от одной из мужских фигур, так же, как и в свою очередь, и он, одновременно с этим закрывая и свои веки, на пару секунд прикрывая свои зрачки из их полного вида, так же, как и весь собственный обзор перед собою, который, в то же мгновение «закрытия», обратился в кромешную тьму, прежде чем вновь их открыть, взглянула на все тот же медицинский аппарат компьютерной томографии, – обделявшийся значительно большим размером и объёмом, и чуть-чуть ярко-белым, и чистым, оттенком окраски; что, заинтересовало меня ровно на одну и целую секунду, – и после перевела свой взгляд на доктора, стоящего от меня, все так же, на некотором расстоянии, с некой восторгающей, – и все более и более отчетливо виднеющейся, из-за самых «практичных» попыток ее скрыть, – не лишней осторожностью на своём лице, и некой ограждённой борьбой в собственных глазах, – где в качестве соперников, противостояли против друг друга убеждённая гордость и чувство страха, все так же и до сих пор отчетливо виднеющееся, – что, с моей стороны напоминало некую ситуацию, где выбранная и обозначенная хищником жертва, почуяв что-либо не ладное и опасное для его дальнейшей жизни, остерегалось и, оставалось в сторонке; одновременно с этим, слыша небольшое «звуковое» сопровождение, которое отображалось в громких, но не особо уж, и тяжелых шагах, небольшому скрежету по деревянному полу, и еле-еле слышно у шуршанию, то ли же исходящее от чьей-либо рабочей, и не особо-то и тусклой, униформы, то ли же от чего-либо постоянного дергания, или же движения. Прежде чем, услышав звук, сопровождающейся совсем-совсем приглушенным скрипом, который напоминал открытие двери, уже чуть ли не полностью раскрывшейся, – но, совершенно без какого-либо знания, наверняка ли, – доносившейся откуда-то издали, – что полностью судило о том, что была открыта совершенно не та дверь, находившаяся и расположенная рядом со мною, буквально по мою правую руку, а другая, дальняя, или же входная, находившаяся в совсем другом кабинете, – и что, так же судило о том, что трое мужчин молчаливо и без каких-либо компромиссов со стороны их начальства, – а в данном случае молодой парень, одетый в безупречно-белый халат; который, если же распоряжаясь об его белизне, ненароком заставлял задуматься о том, сколько часов его «обладатель» тратит на то, чтобы быть настолько «безупречным», – вышли из данного помещения, и по всей видимости, направились далее, – выполнять свою «миссию», выданной самым, что ни на есть, «боссом», – да только вот, совсем уж и не доделанным, или же даже более, переделанным, и ни в самую уж и хорошую сторону, хотя какое это играет в общем-то и значение?; судя по небольшому звуку их все постепенно и постепенно отдаляющихся шагов, и звуку, – совсем другому, который я ранее не слышала, в том роде, что при присутствие трех персон мужского вида, – который, по большей степени чуть-чуть «переезжал» по ушам, и мешал моему дальнейшему «слежению» за отдаляющимися шагами твёрдых и, возможно же, тяжелых, ботинок, – которые, в каждого, были совершенно разных оттенков, от части схожими, от части нет, – и который напоминал больше, лёгкий и плавный, но не менее быстрый, скрежет колёс, проезжающих по поверхности, при этом издавая лёгкие, и совершенно не значащие о какой-либо поломке, скрипы, или даже скрежеты, и что наверняка являлось каталкой; – они, с каждым своим про желанным вперёд метром, уходили, оставляя доктора, стоящего напротив и нервозно перебирающего собственные пальцы за серо-образным планшетом, – возможно и взаправду думая о том, что я, действительно, нечего не вижу и не замечаю, – и меня на одной и единой, так скажем, «волне». Не ожидая и пару минут, пустой тишины, которая стала только более и более все усугублять, своей нарастающей тяжестью, которая, от части, немного закладывала уши, и оставляла внутри лёгкий и еле-еле шумящий звук не громкого и не особо-то и звенящего колокольчика, я, переведя свой, ранее опустившийся, взгляд с обуви, – честно, говоря немного гламурной, и словно бы по его собственному обличию, пафосному, и на вид, не совсем уж и дешёвой, – на лицо, а затем же и на глаза молодого человека, которые упрямо, и как будто бы совсем не навязчиво, старались не вникнуть в мой, теперь-то односторонний, зрительный контакт, – что, на самом же деле было моей собственной уловкой, хоть и, от части совсем не произвольной, – не позволив кому-либо из двоих в этой комнате, – в том числе и самой себе же, – разорвать ту тишину, которая возможно и была немного «удушающей», но это, совсем не препятствовало полному спокойствию и умиротворению, которым оно наполняло эту комнату, без едино-сказанного слова, и так же, приберегало ее, – и по большей степени, и меня, – от полного и невыносимого раздражения, из-за каких-либо глупо, и не сдержанно сказанных вещей, которые, буду уверенна, изойдут точно от напыщенного доктора-нарцисса, стоящего передо мной, и нервозно сжимающего свои пальцы, что значило лишь одно, – он старается, как можно более ему привычнее, или же удобнее, привести свое тело и разум в состояние расслабления; слишком старый психологический трюк, как казалось бы. После чего, он, возможно ли и сам не выдержав всей огромной тяжести тишины, неожиданно лёгшей на не особо-то и широкие плечи, – что, я, мгновенно ощутив себя в своей среде, словно бы рыба в океане, мгновенно скинула, и при строилась к данному положению, – подняв свою голову, на которой виднелась некая робость, схожей от части с детской, – наивной и также искренней, – но все не посмотрев в мои глаза, в ответ, направился в мою сторону, – и тут уже, как в случае с недавно ушедшими, нельзя было знать наверняка.. – Я не буду говорить о том, – Начал доктор, подходя ко мне все более и более ближе; чьё словосочетание заставило меня задуматься о мысли, что и не надо, – что произошло тут, и какие, в итоге, из этого вышли последствия. – Быстро, но от этого не менее чётко, проговорил он, замедляясь чуть ли не на каждом своём шагу, по пути своего приближения ко мне, – Но, – Ещё более громче, чем в прошлый раз, сказал он, немного утверждаясь в своем голосе, который стал, от части, немного жёстче, и более серьёзней. – это совершенно не значит то, что вы сможете откупится, от безумно-содеянного, всего лишь деньгами. – Во время произношения своих слов, его лицо немного, и чуть ли, поморщилось, словно бы от какого-либо омерзения, перед собою же. – Тут понадобится что-то более значимое, и то, что, к сожалению, в этом мире стало все менее и менее ценимо.. – Говорил тот, делая свой последний шаг, который окончательно был контрольной точкой в нашем общем, и раннем, расстоянии, и останавливаясь, поднимая свою голову к верху, так же, как и поднимая свой взгляд на меня; и одновременно со своей произвольной философией, которая только и делала, что своей навязчивостью и, абсолютной не нужностью, заставляла меня ощущать только все более и более нагнетающее раздражение; чуть ли, действительно, не забываясь в собственных же словах, и высказывания; вынуждая меня, при некотором давлении эмоции, – под названием «удивление», но по большей части, «любопытство», – поднять одну из своих бровей вверх, а именно же правую, и с неким раздражением, но с все такой же апатичностью, посмотреть ему в глаза, вместе с этим, немного опуская свою голову к низу; ведь, рост, все ещё, имел некоторое значение, –.. Извинение. – Сказал он, и после замолчал, но проговаривая таким голосом, и с некоторым «пафосом» внутри своих голосовых связок, словно бы он только что произнес ответ на самый сложный, или же, и вовсе-то, невозможный, в общем-то для кого-либо, вопрос; и так же, немного приподнимая свои брови вверх, будто бы его ответ – был самой очевидной вещью, в принципе; но, через сию секунду продолжил, не отрывая свой взгляд от моего, – Желательно вам.. – Начал, и хотело было бы продолжить, доктор, как я, мгновенно поняв о чем тот хочет сказать, от части, предугадывая его дальнейшие слова, вплоть чуть ли не до его дальнейших действий, перебила его, – грубо, и совершенно невежественно; что, в принципе, только и делало, что доставляло мне необычное и манящее удовольствие, заставляя резко растянуть свои губы в едкой, и обычной, усмешке. – Нет, – Проговорила я, громко и мгновенно перебивая «мужской» голос, в одну секунду «выбивая» из помещения тот, еле-еле оставшийся, остаток голосочка паренька напротив, – желательно, – Я, сказав всего лишь одно слово, приблизилась к пареньку на один шаг ближе, сравнивая наше прошлое, – уже «близкое», – расстояние, к полнейшему нулю, который, как казалось бы казался еще в прошлый раз, и в тоже время, заставляя его, по всей видимости не сдержавшись моего внутреннего и мгновенного напора, отшагнуть назад, – тебе, – Ещё один шаг моих ног вперед, и ещё один шаг, довольно-таки далёкий, назад, коий принадлежал доктору, который только-только сглотнул, при чем довольно-таки громко; и на лице которого, сквозь всю его прошлую гордость и всю силу его скрытности, – совершенно не умелой; появилась настоящая, искрения и совсем не поддельная взволнованность, перемешанная наравне с нервозностью., судя по которой, уголки его губ, собственно, и от части, и тряслись по разные стороны, покуда его веки то не контролируемо открывались, то, точно так же, закрывались; и после, усмехнувшись, продолжила. – заткнуться, – Снова ещё один шаг, в этот раз более длинный, чем ранее, который и положил совершенный конец, этой недо-игре; коий значил, что доктор, наконец-то, вломился своей спиной, которая была в тканево-белом обличие, в стену, как одновременно с этим, его глаза значительно «вырезались», стали более расширенными, в объёме, и где-то в их глубинах, был виден самый простой, абсолютно обыкновенный страх, – да тог вида, которые, обычно, испытывают жертвы при любой из опасностей, или угрозе, – заставляющий моё сердце екнуть, и чуть-чуть приподняться вверх, и где-то же даже вспорхнуть, – резко, мгновенно, и, не буду скрывать, приятно, возможно немного даже и щекотливо; вынуждая меня невольно задуматься о прошлых временах, – в периоде старшей школы, во время этого же, и усмехнуться, отчётливо и более заметней, если же сравнивать с прошлой усмешкой; – нахрен.. – Сказала я, тихим шёпотом, да таким, чтобы он остался только между нами двумя, и не исчезая куда-либо, за эти, пределы, и рамки. Прежде чем, проигнорировав только-только замеченный факт, а именно – паренёк, чувствующий, по всей видимости, полный и мешающий ему дискомфорт, и возможно ли от этого и вжимаясь в стену, позади него, с каждым моим выдохом и вдохом, приходящиеся чуть ли не по всему его лицу, все сильнее и сильнее; что, случайно наводило меня на мысль о том, действительно ли он думает, что сможет пройти сквозь неё и оказаться, хоть где, главное не со мною рядом? И, одновременно, заставляло меня почувствовать ещё больший азарт, играющий искристыми и довольно-таки опасными огнями, внутри моих тёмных, возможно уже, и вовсе-то, чёрных, глаз, и далее, полностью убрать со своих губ усмешку, да и только ради того, чтобы вновь её показать; невольно, и что было совершенно, в данный момент, не подвластно его телу, дрожал, – я, шумно и чуть ли не изо всех своих возможных сил выдохнув, только-только набранный во внутрь воздух, стараясь распространить его «круговороты» по всем частицам его томного и резко побледневшего лица, заставляя, тем самым, его дрожать куда более сильнее, чем всего лишь пару секунд назад, и затем же опустив свою голову и подбородок, немного, при этом, сгибаясь и чувствуя неповторимую, дающуюся чуть ли не сначала рождения и до конца смертных дней, боль в собственной шеи, которая немного щемив, хрустела; по направлению к лицу, если же, ещё можно было бы сказать, мужчины, – и смешно же, бога ради! – и остановившись на том уровне, где можно было бы сказать, – определённо один на один; устроив свое лицо точно параллельно лицу напротив, и закрепив, мысленно отклоняя нарастающую боль позади, – в затылке и шее; посмотрела теперь уже точно, и без каких-либо, даже и самых малейших, погрешностей, в хитрые и нарциссичные глаза, в ту же минуту ловя его на том, что он, внезапно, перестал дышать, словно бы его дыхание заклинило, и тот не мог сделать даже и крохотного вдоха. Усмехнувшись, только, и естественно, одним своим уголком губ, – правым; я, опустив только свой подбородок ещё немного ниже, только на пол-пути к соприкосновению с грудной клеткой, во время чего мой взгляд от части сбился, и потерял свой ранний курс, посмотрела на него, теперь-то уж, из подо лба, верхним промежуток своих глаз отчётливо видя свои тёмные, и совсем расслабленные, брови. И, после чего, переведя свой наглый и восторженный взгляд в сторону, при очередной громкой усмешке, сползающей с моих губ, – но, если же быть точнее, то по некоторой привычке, к низу, – я, хоть и совершенно не стараясь, от слова – «вовсе», но, заприметив в большом кармане его свободного халата, красную с черными полосками, которые на «белом» свету ламп, знакомо переливались и отблескивали, прямоугольную коробочку, – явно, и без каких-либо собственных погрешностей во зрении, картонная, – почувствовала, как мои брови, ранее совершенно сопротивляющиеся, по отношению к хоть каким-либо движениям, начали постепенно подыматься к верху, чуть ли не вплоть до их максимальной высоты, а глаза, ощутимо, заблестели знакомой искрой, – интерес, раздражающее детское любопытство, что было обыкновенной нуждой в собственных предполагаемых, и легко разрушимых, убеждениях; Подняв свои глаза обратно, – к другим глазенкам, более вылупленным, – буквально, заглядывая в них с молчаливых вопросом внутри, – и от части, так надёжно, будто бы этот, стоящий и трясущийся от каждого моего малейшего вдоха, идиот, сможет додуматься, и ответить, – но, как и предполагая, не получив от него никакого, по истине же значимого, ответа, только лишь постепенно нарастающую не понятливость и страх, я, перевела свой взгляд обратно, чувствуя, как что-то, или же даже кто-то, подсказывало мне, что в кармане доктора именно то, чего я и ожидаю увидеть, и именно то, о чем я и думала, – неизвестно когда, но очевидно точно. Прежде чем, не теряя ни малейшей секунды; ведь, вещь, – «тратить время впустую», – для меня, была самой раздражающей, или же, по крайней мере, одной из.. ; я, опустив свою руку, и заранее немного её приподняв, – отсоединяя от своего бедра, и высовывая свою ладонь из кармана своих спортивных штанов, – засунула её прямо в карман, и только после, быстро и резко схватив в свою ладонь то, что я и хотела, – то, что было чуть ли не совершенно очевидно, – плотно обхватывая, как и предполагалось, картонную, прямоугольную коробку «стенками» своей длинной и объёмной ладони, вместе с длинными пальцами, которые совсем чуть-чуть, можно было бы сказать еле-еле, соприкасались с противоположным основанием моей ладони. И, высунув из кармана доктора, – абсолютно с привычной и бесстыдной наглостью, и вопиющем нахальством, – свою руку, немного сжатую, по большей степени в кулак, – но, не настолько крепко, чтобы раздавить картонную коробку, – я, чуть приподняв свою ладонь вверх, где-то на уровень кости своего тазобедренной части, и оставив её в таком положении, в котором содержимое, ни при каких условиях, если же ограничится только силой присягающей тяжести, не упадёт, а именно – переворачивать её, лицом ко мне, направляя внешнею сторону своей ладони на пол, – и затем опустив свою голову вниз, так же, как и свой взгляд, – от части хмурый, но все ещё, не менее любопытный, – посмотрела на свою руку, одновременно с этим, разжимая свои пальцы и ладонь, и увидела, определённо, именно то, с чем мне, неизвестно сколько прошедших мгновений спустя, хотелось сделать, и после «сопроводить» некую связь, и то, что определённо могло мне помочь, – если же определённо не в основном, то, хотя бы, в возможности снова ощутить что-либо, помимо одних и тех же, в насущности повторяющихся одной за другой, словно бы на переплёте, эмоций, – хоть, и наверняка, не особо-то и сильно; но, опять же таки, какая-то надежда, все ещё, и совершенно слабо, откликалась где-то внутри меня, и так же, каким-то образом, все ещё не потухала, – словно бы маленький и загнанный в стеклянную, возможно ли совсем мутную, возможно ли и совсем прозрачную, будто бы чистые, даже кристально-чистые, воды в одной из долин рек, в Швейцарии, – «Верзаски», например, – банку, с плотно прижатой к основанию стекла крышкой, светлячок, да с самым, что ни на есть, ярко-святящимся концом, который находился внутри банки несомненно долгое время, за которое он, естественно, – не так ли очевидно? – пытался выбраться на свободу, и всеми возможными силами боролся за свое право, вновь ощутить прекрасный запах и не менее прекрасный вкус, собственной свободы, – собственной, полноправной на все что-либо ему угодно, и личной, жизни, – и все никак не погибал, только вот свет его, раньше слишком и вблизи, действительно, немного ослепляющий, кончика становился постепенно все, чернее и темнее, но все ещё, несмотря ни на что, надеялся и, – смешно, – верил, что однажды та крышка откроется, исчезнет с его пути, и он сможет выбраться и, по возможности улететь, от своей «клетки» куда-нибудь в даль, и более не возвращаться вновь, продолжая свою дальнейшую жизнь, хоть уже и не столь долгую, – в полнейшей зависимости от его точного, вплоть до терций, пребывания взаперти; – Полный комплект, не так ли? – Говорила я, одновременно, вместе со своими словами, усмехаясь, безудержно растягивая свои острые уголки губ в лёгкой улыбке, если же так можно было бы назвать обычное, и небольшое поднятие губ, и легкий толчок, в направлении них, в противоположные, от друг друга, стороны; попутно не убирая своего взгляда с знакомой вишнево-красной коробки сигарет и зажигалки со светло-бирюзовым и пластиковым основанием. После чего же, в последующую, – уже начавшую свой отсчет, – минуту, я, мгновенно восстановив свое, ранее дистанционное, расстояние между собою и этим, – омерзительно, но, – докторком, всего лишь несколькими длинными и, всегда безупречно и умело уверенными, шагами, снова соприкоснувшись своей спиной и своим, только что хрустнувшим, позвоночником, со стенкой, хорошо и чувственно ощущая до боли знакомый холодок, – от части немного приятный, и легко проходящий сквозь кожу, но не настоль глубоко, как возможно бы, и хотелось, на самом-то деле, – который нежно и мягко осаждал каждый уголок моей спины, и проходил далее, – по всем остальным, оставшимся, уголкам моего тела, – мягко обволакивая, и чуть ли больновато сдавливая; я, в качестве небольшого и против оставляющего равновесия, чуть ли потянув свою левую ногу немного ближе, как к стене, так и к себе, оставляя вторую, – и правую, – на том же месте, не сдвигая ее ни на сантиметр, подняв свою правую ладонь, на этот раз более выше, чем ранее, – где-то на уровень своей груди, – и чуть более опустив свою, и так согнутую, голову, посмотрела на картонную коробку, в небольшой, и действительной, надежде хоть на что-либо, – хотя бы на какую-либо мысль, быстро и еле-еле заметно промелькнувшей в голове, и то, быстрее, чем, даже, сама молния в ярких, белых и чистых от облаков небеса, или же хотя бы на хоть какое-либо ощущение, чувство, – хоть на какой-либо отклик в собственной системе. Но, не ощутив, не почувствовав от слова – «Нечего», – и даже, не словив в своей голове хотя бы и одну мыслишку, чувствуя внутри лишь одно – пустоту, громкую и не утихающую, словно бы волны, все ударяющиеся и ударяющиеся об мягкий и нежный песок берегов, или об твёрдые, грубые и мужественные камни высочайших скал, одиноко и по-волчьи стоящие чуть ли не в самой сердцевине морей, – и самое, – к черту, – главное, в конце концов, не чувствуя, совершенно и абсолютно, никакого желания встретиться, и снова увидеться с девушкой с прекрасным именем, по моему мнение, которое шло ей несомненно близко к прекрасному, Дженни, – но, очевидно и без отказано ощущая, некую нетерпеливость обоснованной на полной возможности встретится с ней; и это уже, что-то более, чем ничего, но, по крайней мере, не то, что было в степени моего, собственно, допустимого, – отбросив дурную затею, действительно знающе, – и одновременно с небольшой сожалеющей, и чуть похмельной, досадой на своём лице; но, слишком скрытой под несколькими слоями моей кожи, чтобы дать кому-нибудь возможность раз видеть её, но, слишком хорошо чувственно, чтобы не ощущать и вовсе, – осознавая всю жалость, одной и той же, всегда подобной, и навязчивой идеи, приходящей несколько, порою, раз в день, а порою, и вообще, за одну неделю не показываясь; и всю, совсем глупо-оправданную и безотказную, безнадёжность; я, только-только выкинув из своей головы, – но, если же быть точнее то, свободно и на полном основании, выпустив; находясь более не в силах, чтобы начинать «агрессивные» контакты с собою, – и, так же, как и, из своего тела, глупое, – но, с каждым своим приходом, казавшиеся мне все более и более мудрее, и от части даже безусловно практичнее, – собственное, грядущее за мною по всем моим пятам, желание, о котором мне, уже, с каждой исчезающей, из былого времени моего жития, секундой, становилось говорить, – хоть и, даже с самой собой; что, для других могло бы показаться более трудным способом вывода из себя всех своих, переполняющих уже, эмоций и чувств; ведь, если же прислушаться, люди говорят, что: «.. Всегда легче поделится с кем-нибудь, хоть даже и бездумно, рассказать обо всех своих проблемах первому встречному, заблуждав на многолюдных улицах, на которых чувствуешь себя только более одиноким, зайдя в совершенно неизвестное кафе, чем оставлять все внутри себя, и позже задохнуться в непроницаемых водах своего же бытия..»; но то, что, для меня, всегда было, и будет, самым лёгким и простым способом, как говорят, «деления о внутренних переживаниях и эмоциях», чем с кем бы там ни было еще, – все сложнее и сложнее; подняв свою левую руку, и взяв в её ладонь коробку сигарет, держа её вверх «крышкой», – как к своему лицу, так и к потолку, – второю рукой, подхватив под свои длинные пальцы пластиковую зажигалку, открыла небольшую крышечку, используя свой большой, и единственно свободный, палец. Прежде чем, в тот же момент, даже не посмотрев и не убедившись в том, находится ли внутри красноватой коробки достаточное количество сигарет, перещелкнув свой взгляд на, – о боже, как же раздражает, – доктора, одновременно с этим доставая, уже и мгновенно нащупанную, тонкую и от части все той же длинны, как на ощущенье, сигарету, – на этот же раз, используя, так же большой палец, но в небольшое дополнение, и основание согнутого указательного пальца, так, для поддержки, – и ложа её посередине своих чуть приоткрытых губ. Но, стоило мне только освободив свою вторую руку, положив картонную коробку сигарет, снова не убеждаясь хоть в каком-либо остатке, в свой левый и совершенно пустой карман, и приложить её к уже поставленной ко рту, так же, как и к сигарете, зажженный огонь, исходящей из ярко-пластиковой зажигалки, – опять же таки для некоторого баланса, – как голос, в эту же самую секунду, требовательный и, даже твёрдый, к моему удивлению, чуть замедлил мои движения, а после и вовсе, заставил остановится, немного замерев, с чуть приподнятыми на лбу бровями: – Вы не можете курить тут! – Чуть ли не выкрикивая от некого, к сожалению чувствуемого, возмущения, произнес темноволосый напротив; да ещё и с таким невозмутимым лицом, словно бы не он, пару же минут, назад, стоя на этом же месте, дрожал, хуже, чем клиновый лист на протяжённость гулу ветра, ей богу, – Иначе, вы слишком близки к тому, чтобы нарушить правила и этикеты данного медицинского заведения, – Продолжал тот, все набирая и набирая некоторый оборот в своих выражениях, так же, как собственно, и в своём голосе, и ни на секунду не разрушая, наверное собственно придуманный, шаблон «затейного праведника», – И ответственность буде.. – Все же, никак не затихал, молодой паренёк, вынуждая меня, от раздражения, которое, по-моему только сейчас, возрастало от любых действий с какой-либо другой стороны, не принадлежавшая мне и только, перебить его, громко и ещё более властно.. – Бла-бла-бла.. – С немногим выдохом в начале, и самым, что только был, скудным голосом, проговорила я, замедляясь на определённое и совершенно не длинное мгновение, на каждом чертовом слогу; одновременно с этим, закатывая свои глаза по всей окружности, и даже заходя чуть за веки, и приподняв свою левую руку к верху, на такой уровень, чтобы человек, – господи, – передо мной, смог сразу же заметить, но не особо-то и, в принципе, высоко, и развернув свою кисть от себя, несколько раз, под свои же собственные слова, сгибая пальцы, да так, что с несколькими из них приходилось сталкиваться с большим, и не движущимся, на данный момент, пальцем; что, в итоге, показывало некоторую часть моего беспамятного ребячества, мгновений из прошлого и бывалого детства, и полный, и только, актёрский абсурд, если же этим, и в действительности, можно было бы убедить зрителя в том, что рука, приспособленная с самого своего появления к совершенно другим видам деятельности, могла разговаривать, а где-то даже и более, выполнять одну из функций замещения диалога. Прежде чем, отбросив, теперь-то уже свою, на полном праве, абсурдность, и прошлое, совсем не нужное, детство, на задний фон своей жизни, так, словно бы уже использованную, и в конечном итоге оставшуюся совсем не нужной, ручку, – в придачу, которая не была и изготовлена из какой-либо редкой, или же дорогостоящей породы, или же, к слову, красивого камня, да даже минерала; что, так же, уменьшало, пускай же и так крохотный, шанс на то, что её оставят и не передадут на какую-либо переработку, – я, вернув своему лицо бывалое выражение: легко и, плавным и движениями смещая свои брови к самой вершине перегородки, веки опуская до самого, что ни на есть, не приличного вида их расслабления, чуть ли не до самого закрытия, убирая со своих губ все возможные эмоции, или даже, хоть какие-либо намёки на них, превращая их в одну сплошную и прямую линию, которая слегка с двух противоположных концов сгибалась, и становилась направленной к низу, нежели по ранним сторонам левого представителя обзора и правого, – что было, кстати, только лишь по вине, если же вообще по ней, самой природы, давшееся мне с моего рождения, и то, что останется со мною до конца моих дней и глубоких ненастий; которое же, в общем-то, чувствовалось лишь одной прямой, – не краткой, и погрешной, – касательной, проходившая через ось моего носа, от начала лба до самого конца подбородка, я, решив, на собственную глупость, подзадорить ещё немного, – ровно настолько, насколько все ещё не ощущалось омерзение ко всему, и всея, – переведя свой взгляд на парня, – ровный, бесчестный и бесчувственный, от того и совсем холодный, но, от оставшейся апатии, медленный и хмурый, будто бы самая грозная туча, – и словив на себе, и казалось, в дополнение, и на своих и дальнейших движениях, внимание со стороны, очень глупой, от того и бездумно самовлюблённой, – которое именно в эту секунду, нужно мне было, как, в прочем-то, и никогда, по возможности, – чуть приблизила вновь зажженный огонёк от зажигалки к концу сигареты, – глупо, но, естественно, к тому, который был абсолютно противоположен другому, находящейся у меня между бессчастными губами, – все ещё находившейся в моем рту, от части, всего лишь на самую треть. И, прежде чем, на лице молодого, – в частности, казавшийся, более младше, чем я, да на несколько, и это однозначно, лет, – работника данного медицинского, и явно специализированного, заведения, появился небольшой шок, отобразившийся в его выражении лица, которое мгновенно пришло на смену прошлому: его глаза стали более округлыми, что означало лишь то, что от своего же неожиданного возмужании, он стал неопровержимо удивлённым, его тёмные брови нахмурившись, опустились к чуть ли не самым векам, покуда кожа на его лбу и висках стала все более и более сжатой, чем была ранее, и когда-либо за весь данный промежуток времени в этой комнате; моя рука, совершенно не дрожа, – да и зачем ей, в общем-то? – за всего лишь одну секунду сократив последние остатки маленьких сантиметров в расстоянии между собою и концом бордовой и тонкой сигареты, а после выполнив последнею задачу, по приближение к собственной заданной цели, а именно – большим пальцем руки коснувшись небольшой, чёрной, такой же пластиковой, кнопки; тем самым, поджигая сигарету, и по словам, на которые мне, как раннее, так и до сих пор, было совершенно все равно, нарушая некие «правила».. – я, переместив свой взгляд, с куска уже зажженной сигареты, от одного конца которой начал постепенно исходить дымок, – тонкий, еле-еле длинный и чуть ли не совсем прозрачный, и невидимый, – на лицо, принадлежавшее только одному, стоящему, и оставшемуся тут в своем одиночестве, – ибо, у меня никогда не было, нету и не будет какой-либо «дружеской кампании», но, даже если она и была, чье появление сводится чуть ли не к практичному нулю, он бы в ней, навряд ли, состоял, хотя.. – и увидев, наверное впервые, человека, на лице которого было множество, наверняка смущающих и его самого, чувств, с которыми, так же, он никак не смог справится, – и как же это, бывало, знакомо, порою, даже слишком, – одним из которых было, и так уже известное, возмущение, а другое, еле-еле заметная, злость.. Но, если же судить по знаниям, всего лишь через пару мгновений на его лице появится некое затишье, – молчаливое и медленное, – после, в целый «разрез» его лица, проявится огромное и вопросительное смятение, – ищущее все большее и большее количество ответов, на неизвестные и вопрошающие вопросы, – и в конец, все ранние чувства, эмоции, начнут исчезать, – одна за одной, – сначала медленно и задерживающееся, но вскоре все быстрее и быстрее, – и в итоге же, останется лишь одна пустота, и на смену придёт, снова, то же выражение лица, которое и было с самого начала, – оно придёт так невинно, словно бы и вовсе ни куда не пропадало, – и останется, но ровно до того момента, пока «ценитель», – то беж хозяин того или иного, лица, – не решит убрать, и вылезти из-под отчуждённой маски фальши и лжи, распространяющуюся не на столь к другим, как к самому же себе. И, внимательно наблюдая за ним, словно бы ребёнок впервые увидевший распускающийся бутон, к примеру, подсолнух, – но, только, скорее же всего, ещё более внимательней, – в ожидании, уже, предугаданной реакции со стороны, – нежели, как в случае с дитём, первого восхищения и ранее не ведомых чудес, – я, всего лишь через пару мгновений, вновь мысленно пройдясь по небольшой инструкции, состоящих из определённых, – что по свойств, что по количеству, – шагов, чуть опережая действительные события, и уже замечая на лице, перед собою, прежде временные «порывы», кивнула своим подбородком вниз, – так и произнося внутри своей головы слова о правоте и праведности, – тем самым, полностью подтверждая недавно сказанные, – но, на самом-то деле, произнесённые где-то в глубинах моего сознания, – слова, и только после, чувствуя небольшое искривление на правом уголку своих губ, который резко взметнулся к верху, а затем же, так же резко, и опустился на свое обычное, привычное и ранее место, – будто бы празднуя, собственную правоту, на этот же раз полностью не опровержимую, до абсурда глупыми и самыми что ни на есть лживыми теориями, и планами, – втянувшись в сигарету, чуть ли упираясь губами в еле-еле твёрдое в её тонкое и длинное основание, втягивая, одновременно с этим, и различные, от части совсем уж и гадкие, вещества, так же и химикаты в свои лёгкие, – которые ранее, и вовсе-то, никоим образом не смогли бы предугадать о их будущем использовании, – совершенно не задумываясь о дальнейших последствиях, – которые могли, если же появится не сейчас, так, по обычаю, после, в будущем, – и на пару мгновений задержав сигаретный дым внутри себя, – своих легких, своём горле и рту, – выдохнула его, от части вместе с втянутым во внутрь воздухом, через свой рот, и чтобы не произошло каких-либо конфузов, я, сжав свои губы, не совсем плотно и не особо-то и слабо, к друг другу, и все же так, чтобы между ними было некое достаточно «воланное» расстояние, используя верхней губу, чуть прижала сигарету с верху, направляя её центр тяжести в середину, или же около того, моей нижней губы; одновременно с этим, перемещая свой взгляд на конец сигареты, замечая, что теперь-то из неё выходило куда более большее количество дыма, чем совсем недавно, и невольно засматриваясь на белый, становившейся все более и более плотнее, чуть ли не с каждой улетающей из-под виду секундой, дым, который, исходя из самого основания, возносился к верху, – медленно и плавно, по пути ковыляя, и тем самым представляя их себя чуть ли большую змею, убегающей куда-либо в даль, как обычно, используя свои природные «зигзаги», – и после растворялся, более не выдерживая атмосферный воздух, где-то наверху, нежели в низу. Прежде чем, переместив свой взгляд на лицо паренька, которое, как и предполагалось мною ранее, стало, в прочем, таким же, как и было до моего «вещего порыва», так же, как и до первого щелка, – который, не сразу же донесся до моего разума, и жестоко растворился в нем, – исходящий от кнопки зажигалки, резко и твёрдо опускающейся вниз, и заметив, как тот, судя по его только-только приоткрытым губам, и намеренному на что-либо взгляду, был всего лишь в секунду от того, чтобы начать снова говорить, я закатила глаза, на этот раз, более уставши и более агрессивней, нежели до этого момента, который казалось бы был самой последней остановкой, или же хотя бы предпоследней, от достижения станции, с еле красочным и ярким названием, – «Невыносимость», и убрала свой взгляд долой с раздражающего мальчишки, и направляя его куда-то вперёд, – ещё не совсем до конца осознавая его точное направление, и давая своим глазам полное право самим, но от части и нет, побегать по действительности, – попутно, вновь втягиваясь в себя и входя во вкус, начала все более и более постепенно распробовать его внутри себя. Горький, чуть ли совсем кислый, и твёрдый оттенок вишни, проникал вглубь, – к моим лёгким, начиная от моей ротовой полости, и проходя далее к горлу, потом к глотке, и далее по мышечным стенкам, к лёгким, – и проходя далее, по своему, так привычному для каждого, направлению, оставался повсюду чуть ли не самым горячим и выжигающим пеплом, который поначалу становился невыносимо мерзким и не приятным, – да настолько, что ощущение некой изжоги, вдруг перебравшись во внутрь моих голосовых связок и длинного горла, начинало жечь чуть ли сильно, и только спустя, всего лишь одно мгновение, оно начало сжигать все, что только было на её пути, не жалея и не проницая в свои собственные доставляющую мне боль, хоть и не особо-то и сильную, доходя чуть ли не до самих воздухоносной «развилки», направляющая в разные, по сторонам, лёгкие, – но, после, стал мне все более и более опрятен, и вкусен, понемногу перерастая во что-то большее, чем простое ощущение, – горькости. По большей степени, по своему вкусу, и тем более консистенции, – странно, но говорю я, словно бы самый циничный любитель, или же даже дегустатор, сигарет, самых различных, что по вкусу и стилю, что по стране произведения и выработке, – он напоминал мне не не обычную вишню, собранную в нужное и правильное время, а запоздалую, возможно ли даже слишком, – темно-бордовую, с едва ли заметными внутри красными оттеками, но от этого не менее привлекательную, или же как-либо потерявшую свой непристрастный и простой вид. Его вкус был странным, но тем не менее, он являлся все более и более завлекающий, – от чего, мне, хотелось, по странным ощущениям и собственному влечению, вдыхать его в себя ещё больше и больше; возможно ли это влечение обосновывалось на невозможности и совершенной невыносимости, – что тело, что разума и прочих вкусовых рецепторов, – сладкого, или же все того, что относится к столь глупому, детскому и, на удивление для меня, привычному для многих, или же чуть ли не для всех в общем-то, живущих людей, ведь вкус сигареты, данной неизвестной мне фирмы и так же производства, как и проращивание, являлись совершенно горькими, – и так же, по большей степени, давали мне некую возможность, где-то в всего лишь нескольких минутах, распознать вкус крепчайшего аромата кофе, который тут же испарялся, и чуть ли не сразу же растворялся, в других веществах, которые хоть и были чуть другими, – как и по своему свойству, так и по применению, – в отличие от тех, которые находилось в «настоящих», – в том, думаю, что понятном смысле, что без каких-либо фруктовых, и тому подобных, добавок, а содержащие настоящий и крепкий, при своём же начальном прозрении, табак, – сигаретах, но, все равно причиняла непосредственный вред.. Но, даже несмотря на собственное и совершенное осознание данного вида, уже моей, – хоть и не давней, – деятельности, и так же имея хорошее представление о том, что даже прямо сейчас происходит внутри моего организма, и так же головы, – все-таки мои детские желания «..постичь большего..», и жестокие наставления отца, от части, в чем-то сходились; ведь, в какой-то степени, обучение и познание окружающих людей, среды и, в конце-то концов мира, стали и, по частности всегда и были, для меня чем-то большим, и чем-то тем, в чем я нуждалась, хоть и не всегда оставаясь на своей, вольной и допустимой, стороне себя же, – мне же было совершенно наплевать. Курение, – всегда являлось для меня чем-то, чего я, никогда и ни коим образом не могла себе позволить, – и тут же, опять же-таки, все было совершенно не в моих руках, не в моей компетенции. Так что, в каком-либо роде, это даже ощущалось совсем по-другому, как-то ещё более приятней, – словно бы свежий ветерок, на высокой террасе, с которой, на чуть кроваво-грязном поле, отчётливо виднелся погибший злодей, чья кончина длилась слишком долго, но вскоре совершилась, – и, совсем уж не от того, что теперь же, при наличия отсутствия этого человека в своей жизни, его поручения, его приказы и, так же его не выносимые, – но, с трудом пройденные, – условия, которые уже, как с прошедших семи последних лет, стали совершенной пустотой, и ни коим бытием, для меня; – а скорее всего потому, что, после его, от части даже долгожданной и ожидаемой день за днём, кончины, я могу управлять своей жизнью собственными, не завязанными самыми крепкими и едва ли смертельными верёвками, имеющее самое, что ни на есть, дешёвое название – «Рабство», руками; без каких-либо, ранее совсем уже и привычных, постоянных ощущений мерзкой и бессильной неволи, ощущающейся в каждом уголку моего тела, и даже внутри, за которой каждый раз следовал неприятный осадок самого грязного и ржавого металла во рту, и после удушающее угнетение о безвольном и непосильном заключении, которое началось без моего собственного ведома и согласия, – хотя, я же говорю про него, о чем же может идти речь, – и с самой первой секунды моего появления на свет, который, – как ни юмористично, но правда ли, – сразу же ощущался самым разгорячённым центром ада, или, к сожалению, и того похуже, – жизни.. Что, по меньшей мере, всего лишь иногда, – в каком-нибудь одиноком, но по сути же тихом и молчаливом, местечке, где мои мысли смогли нетерпеливо собраться и одержать надо мною вверх, и вновь ворваться в собственные достижения и рекорды, – заставляло меня задуматься о том, что, и в действительности, моя первая автокатастрофа, – из-за которой, в итоге, у меня появилась амнезия, и в след за нею появилась и моя фобия, – не была чем-то, что можно было бы отнести к «ошибкам». Ведь, именно из-за нее, мои прошлые воспоминания, – доставляющие мне только одну и единственную боль, и немного, еле-еле, ощущение личного отрицания, – прямо сейчас, из-за своей не доступности к появлению, не особо-то могли, и могут мною повлекать, – как бы им этого хотелось, в самых разных и угнетающих только душу, путях, – так же, как и моим разумом, – что было и остаётся единственным моим преимуществом против своей же амнезии, и так же, них, и, по большей части, над собственной прошлой жизнью. И, то, что являлось необычайным плюсом, в отметке математических цифр и символов, если же выражать так; ибо после аварии, моё право на мои же воспоминания и моё же прошлое, нагло забрали, выхватили из-под моих рук, – на что я, даже и не особо-то и сопротивлялась; но, в любом же случае, всё, все равно, зависело совершенно не от меня, либо от моих интересов, или пожеланий, – оставили лишь, от части чему я не особо-то и горька, некоторые воспоминания из моего очень и даже слишком раннего детства, и парочку при самом рождении, – что у других, или же по большей части других, отнималось не произвольно, удаляясь из системы, и что для меня было, в некотором роде, как будто бы подарок на будущее, не сразу же принятый, но только после признанный, – и некоторые при подростковом возрасте, на тот момент моей прошлой жизни, и совсем не приравнивая к данному уравнению те воспоминания, которые появились при неожиданных обстоятельствах, словах и действий, – которые, и не всегда принадлежали мне одной.. Чувствуя некую досаду, проедающую моё сердце, – словно бы её самый и невероятно вкусный десерт на обычный ужин, после тяжёлого и утомляющего дня, – наравне вместе с болью, которая помимо всего, ещё и неприятно скребла по груди, как будто бы находясь, от части даже, в неком состоянии скукоты, – но, совсем не из-за кого-либо рода деятельности, а по кому-то, кто вероятно был кем-то большим, чем кто-либо ещё, – при одной лишь проходящей мысли, которые я, чуть ли не при каждом выдохе своих легких, из которых всего лишь, как известно, наполовину выходил сигаретный дым с привкусом самой горько-запоздалой вишни, обдумывала все быстрее и быстрее, но все же продолжая думать, и не забывать.. Углублялась все глубже и глубже, залезая в свои самые потаенные места, о которых и, в действительности, никогда и сам не узнаешь, пока не попытаешься открыть сундук с чёрной кошкой внутри, – тем самым, чуть ли не собственной рукой, с осознанные и трезвым разумом, подписывая смертный приговор. Но, прежде чем, я могла ментально достроить свой личный гроб, состоящих из деревянных досок, – в тот же раз, играющие роль каждого сработанного защитного механизма, против себя же и резких полноправий мыслей, – и скинув его, в уже заранее откопанную и глубокую яму, – играющую роль, всех моих ответов и естеств, полученных с помощью обдуманных мною мыслей, – поначалу мягко, и только после твёрдо, упав, прилечь в него, закрыться крышкой под размер, – которая, в моем одиноком и горе театре, играла роль моего собственного желание, которое продвигало меня далее к просвету, через тьму всех мыслей, с каждым разом теряя все большее и большее количество света в себе, – и каким-либо, но все-таки, образом, скинув на неё равно то, количество земли, которое и было востребовано выбрано и вытянуто на её же собственную поверхность, – что было, в моем представлении, все те мысли, все их огромное и невыносимое, но как-либо далее продвигающее, количество, совершенно не подвластное математическим цифрам, и уж тем более не, так же, символам; которые, даже, как в собственном представлении и фальшиво выгнутом театре, не впихивая сюда и действительную реальность, убивали меня, без жалости, но с полной хитростью, – и приготовится к полному поражению, с совершенно хорошим знанием о полном бессилие против, но с полным разочарованием и ненавистью, как голос, – от части немного громковатый, и все так же, знакомо писклявый, всего лишь чуть, – смог остановить меня, на секунду, даже и, мой резвый и торопливый поток мыслей, – но, всего лишь на пару мгновений, – и так же, вынудил меня остановить собственную церемонию собственных же похорон, и вернуться в реальность, вновь обращая на него все свое свободное, – если же так можно было бы назвать, все оставшееся, и сохранившееся, – внимание. – Вы не думаете, что переходите черту? – Вопросил парень, стоящий сбоку, и все ещё облегающий своею спиной об высокую стену, еле-еле подрагивая, и неизвестно ли от чего, то ли же от все ещё трясущего его чувства страха, то ли от небольшого холодка, к которому, собственно, я уже и привыкла; ведь, однажды было куда более холодней, и не менее больней.. но, прежде чем, я смогла в явь продолжить свою балладу о своих не понятных и не, по большей степени, все ещё не понятных, чувств, и неизведанном прошлом, посвящённую только одному и единственному, дозволенному, слушателю, – мне; как доктор, немного, и странно, нервозно нарушил мой покой, снова вторгаясь своим слишком надоедливым за все то время, покуда я все ещё нахожусь внутри этого чёртового кабинета, – хоть и, того совсем не понимая, и как-либо принимая, – продолжая говорить с небольшим акцентом все того же возмущения, напоминая от части любого раздражительного подростка, находящийся в своём пубертатном периоде, – Вам не дозволено нарушать дисциплину и правила, создаваемые и соблюдаемые, в этой больнице, годами. – Продолжал тот, ни на сантиметр ни сдвигаясь со своего места, только чуть расслабляясь, и опуская свои напыщенные, не менее напряжённые, плечи к низу, и немного глубоко и еле-еле тяжело выдыхая; и только стоило ему замолчать, о чем я думала на протяжении всего времени, когда тот снова начал свой «манерный» разговор, и после мне подумать о том, что наконец-то бы, как тот даже и не заметив моего раздражения, – хотя, как же? Лицо-то, слишком пустынно и бело, – упрямо и деловито продолжил говорить, – Вы не можете делать этого, даже при том условии, что ваша компания владеет этой больницей, как и многими другими, в принципе-то.. Так что, немедленно.. – И на этом самом же моменте, я перебила его, как обычно грубо и противостоя, приглушая его ничтожный голосок своим, тем самым сравнивая его, уже ранее, исходящий звук к нулю.. Не давая ему и шанса, времени, чтобы продолжить, совершенно не желая более выслушивать его жалкие, и совсем мне не нужные наставления, которые, к сожалению, слишком раздражали меня, и были для ни чем, но пустотой, – да до такой степени, что мои руки из последних своих сил держались, чтобы не выбить из него всю ту, напущенную и гордо возвышающую его, дурь, отвлекаясь на совсем другие мелочи, – одной сжимая небольшой, но плотный, кусок ткани, находящийся в кармане собственных спортивных штанов, а другой чуть ускоряя темп отталкивания и приближения сигареты к своим губам, кстати уже почти до конца докуренной, и от части немного прижимая её пальцы к оболочки сигареты, что было немного не заметно, что ли же.. – Какой же ты… – Начала говорить я, но, приостановилась сразу же, как посмотрев на него, более не находя продолжения, и окончания для своих слов, но, всего лишь через одно мгновение сообразив и подобрав более верное, продолжила, – зануда. – Закончила я, ни на секунду не меняя в своём голосе холодную сталь, и скучный дремор, попутно снова приближая к своим губам конец сигареты, и приблизив достаточно, выдыхая, затем снова невольно задумываясь о словах, произнесенных ранее парнем, и усмехаясь, теперь уже самой ввязываясь в разговор, и от части качая своей головой по сторонам, медленно и издавая еле-еле громкие смешки, – Я отобрала у тебя твои же вещи, нагло и беспрепятственно.. – Говорила я, убирая свои глаза от стены напротив, находящейся в противоположной стороне от меня, и чуть в дали, и перемещая их на доктора, на чем лице играло чувство некого замутнения, словно бы он был сбит с толку, совершенно, и было бы глупо сказать, что совсем уж и не от моих слов, – А, ты все волнуешься о каких-то абсурдных правилах.. – Продолжив, более я замолчала, и усмехнувшись последующей тишине, затихающей, и по больше части, напоминающую ту, которая появляется перед самой бурей в океанах, странно; снова переместила свой взгляд, все-таки более не в силах, чем в пару мгновений, смотреть на него, не спуская свои глаза куда-либо ещё. Прошло пару мгновений, буквально минуты две, если же не меньше. Тишина наполняла комнату отовсюду, – в каждом малейшей уголку, где, как в глупых сказочных историях должны были видеться налеты пауков, обозначающие и ограничивающие их пространство, с другими перекрёстками данной комнаты, свободу и, так же их территорию, – и от части, возможно, от столь тихого и молчаливого местечка, не выдерживая, и сама выбиралась через открытую дверь, из которой едва ли ощущался сквозной ветерок, обдающий, по правде же, только одну мою левую сторону, и никак не противоположную. Только изредка, – ну, как же, из одной минуты раз семь, – в комнате слышались одни и те же действия, – сначала был глубокий и пространственный вдох, и после почти же мгновенный выдох, который более не смог задерживаться внутри слишком долго, и вылетал, чуть ли сам не по себе, через нос, сквозным, – и лёгкое, на самом-то деле, едва ли слышное дыхание, со стороны открытой двери, – по собственную левую руку. Что, – усмехнувшись ещё более, но, продолжая противостоящую битву мыслей, сложных и в моменты совсем невыносимые, между собой, и.. собой, – ни коим образом не могло, даже хоть и как-либо расстраивать, и более огорчать. Только вот, единственное, что только и огорчало, моё нынешнее, совершенно без движимое и полностью прямое, состояние, – в принципе, возможно ли, как и всегда, – так, некое чувство ностальгии, – безмерной тоске по родине, – которое, заставляло уходить в себя, углубляться метр за метром, не переставая и без каких-либо остановок. Вновь и вновь, вынуждало меня оставить все действительное и реалистично тут, – в какой-то жалкой, с немного лишним простором, комнате, – и тонуть в ясной тьме собственных грез. И буду честна, это одно единственное чувство, которым, по большей степени, я проживаю день ото дня, неделю за неделей, месяц за месяцем, и которое было, совершенно не справедливо, по отношению ко мне.. Ведь, мне совершенно не хотелось возвращаться, – и даже, совершенно несмотря на то, что мои воспоминания могут внезапно появится перед моим носом, но потому, что некий, сжимающий мою грудину восвояси, осадок, совсем скрипучий и дико не приятный, мгновенно появлялся внутри, даже и при одной лишь мысли об этом, – никуда, – ни в шумный и многолюдный офис, построенный на тысячах, если же не больше, людских черепушек и жизнях, ни в дом, тёмный, всегда с выключенным светом внутри, и всегда шумно-молчаливый, совсем не безжизненный, ни, тем более, в свой самый первый дом.. нет же, так нельзя, все же здание, огромное и напоминающее замок, высокий и властный, который собственно и был моей тюрьмой, из которой выбраться было лишь одной, ничтожной и сильной, мечтой, – и все-таки, как и не было, так же и нету, во мне, совершенного желания к возвращению. Однако, чувствовалось оно, так же, двояко, как и было, собственно, ранее, за долго до этих дней, до которых, по правде же, думала и не доживу вовсе. Если же во мне совершенно точно не ощущалось, дикая и властная тоска по родине, – по стране, в которой родилась, и в то-то же мгновение погибла, совсем задолго до своего полного понимания и осознания, – то, ощущалось она в другом, в местах. Да, всего лишь в местах, но естественно, определённых, и ни разу не во всех. Но, совсем не в простых, а в тех, в которых я впервые могла почувствовать, по истине, настоящую любовь, и не только к самой себе, – которой уже, неизвестно ли к чему, счастью или же нет, но на самом же деле, и не особо-то и как-либо волнует; совсем нету, остался лишь только, не до конца стершийся с моей души, серый пепел, многолетнего пожара, и тут уже, не потушимого, не чем, – но и, к людям, которые, так или же иначе, окружали, в тот момент, меня, и были рядом, по одну сторону, вместе со мной, не жалея. Одно из которых, прямо сейчас же появилось в моей голове, резко вырываясь из оков моей памяти. То воспоминание, которое, словно бы застрявший в старом дисководе диск, могло повторятся все вновь и вновь, не останавливаясь; и то, в котором все было совершенно, на полной грани простоты, – да такой, что и проще, уже не бывает, так ведь..

***

Солнце не опрятно и, казалось бы совсем не жалея, жалило своими длинными, могуче дотягивающиеся до каждого выходящего на улицу, или же подходящего к окну, лучами. Покуда, ветерок, проходящий бризом по лучезарному и блестящему берегу океана, – совершенное спасение для всех торопливых и опаздывающих людей, в обычную жару, – приближаясь откуда-то с юга, мощно и резко обдувал своими приятно леденеющими и, будто бы совсем не тающими, пластинами, и мягко проникая под лёгкую одежду, каждого и без исключения, от части давая им некую возможность, хоть и совсем и не большую, ощутить спокойствие от жары на постепенно расплавляющейся, загорелой кожи, как оказалось совсем на короткий, промежуточный срок. Но, тем не менее, единственное, что спасало маленькую девчушку со светлыми волосами, на отсвете большого, «пузатого» солнца казавшиеся, и вовсе, золотыми и слишком блестящими, – который оттенок мог ослепить чуть ли же не каждого, кто осмелится дать себе вызов, и с совершенной без жалостью и холодом, в действиях, – которые находились в аккуратной, и настолько короткой, напоминавшую совсем уж мальчишескую, стрижке, сидящей в полном одиночестве на разгорячённом песку, от дали от небольшого и шелкового полотна, на котором в добавку находился ещё и зонт, очень таки обширный, но под жесточайшем контролем нескольких, взглядом позади; от хоть какого-либо неприятного, дискомфортного чувства расплавляющей саму атмосферу жары, был совершенно не ветер, обдающий прямо по той линии берега дорогостоящего и чистейшего берега, но её спасением была, – женщина. Маленькая девушка смотрела вперёд, не за долго до этого самого момента не захотев сидеть под тенью зонта, с шелковистым ветерком, обдающий все её маленькое, милое и чуть-чуть красноватое, что было совершенно от жары, личико, на мягком и приятном на ощупь полотне, и категорически отказавшись от этой не заманчивой совсем, для неё, возможности, но без каких-либо споров со стороны; не спуская своих каре-тёмных глазок с неё, – с женщины. В огромном отблеске её темно-карих глаз виднелось все: голубо-бирюзовые и чуть ли совсем не прозрачные до белизны воды океана, который изредка посылал в её сторону волны, и то маленькие, почти совсем не доплывавшие до неё, попросту её выживая, не менее голубо-чистое небо с плотно белыми облаками, маленькими и немного разрывистые, которые для неё были совершенно обычными, и не несущие в себе какие-либо фигуры, которые обычные дети, её же возраста, видели слишком отчётливо, и небольшие поблескивания желто-желтого солнца, с примесями легкого оранжевого. Но, на самом же деле, единственное, что видела она, было – все той же женщиной. По одному взгляду на которую, можно было бы совершенно не сразу же определить её возраст, как в немногих случаях других, – то ли же ей всего лишь около двадцати, то ли же почти тридцать. Ведь, её лицо было аккуратно и чистейше красиво, словно бы самая прелестная и восхитительная работа мастера, прознаменившегося на своих изящных куклах, сделанных через чур профессионально и бережно, будто бы собственное дитя. Так же, как и все то, что, собственно, и находилось, на нем самом, – её светловатые глаза, озаряющие горячими, но приятными, лучами небесного светила, напоминавшие лёгкий и чуть ли совсем не прозрачный голубой оттенок, её загорелый нос, который был точь-в-точь равномерно распределен в своих явных пропорциях, что в длине, что в толщине; и со стороны бы, мастера-то кукол, казалось бы, что на это, ушло не мало времени на обдумывания и всяких нервов для принятия последнего и безоговорочного решения; её совсем не видимые, но слишком привлекательные и милые морщины, некоторые из которых находились в центре её чуть влажного лба, на котором мягко и охлаждающе, даже на один вид, располагались капли воды, тут же спадающие к низу, по её лицу, а другие возле её глаз, прямо у самых краешков, даже чуть ли не у самого подножья его длинного окончания ресниц, располагающихся на верхних и нижних веках, её пухлые и розовато-красные губы, напоминающие те же, которые принадлежат и маленькой светловолосой девчушке на солнечном берегу. Покуда, её светлые, что было всего лишь из-за ослепляющих лучей солнца, коричнево-темноватые правда, локоны волос, мягко и чуть ли кучерявисто спадали на её хрупкие и тонкие плечи, своими длинными и мокрыми, – из-за чего и сжатые, к друг другу, – кончиками, доходя своей длинной чуть ли не до ее островатых и от части едва ли выпирающих локтей. Чистейшая и природная красота, которая могла сочетаться только с нею, – совершенно не представляя того же с кем-либо ещё, помимо неё, – и чувственное обаяния, если же не обращать, – хотя слишком уж и трудно, если же вообще возможно, – на прекрасную и лучезарную, сильнее любых ярких лучей солнца, улыбку, с поблескивающими бело-белыми зубами, которые, так же, были до невозмутимости ровными; слишком не реалистично для невозможной, одаренной, красотой, прямо сейчас находились на её лице, не пропадая из виду не более, чем на пару мгновений, покуда та, снова не появится из покровительства холодных, но под влиянием солнца и его длинных лучей тёплых, и порою расторгающих небесные пространства, вод одних из самых прекраснейших океанов. Светловолосая женщина, которая всего лишь по одному, самому по себе улыбающемуся, взгляду со стороны сидящему на теплом, если же совсем не горячем, песку берега, чуть ли не самого чистейшего, океана, златовласого дитя, – являлась целой вселенной, и так чертовски всем; была в бело-белом купальнике, в узорах которого служили разноцветные, действительно красочные цветы, – некоторые из которых были ярко-бирюзовым, а другие, и по большей части, были совершенно голубыми, правда с еле-еле заметными с далека частицам и темно-синего, – который идеально подчеркивал все её, до ужаса привлекающие любого, кто осмелится посмотреть и более не пожалеть всей своей жизни, чтобы только добиться её в своих объятьях, линии, и находилась в воде, где-то, примерно, по пояс. Маленькая, светловолосая девчушка, одетая в не менее подходящие, как раз-таки к некоторым оттенкам моря, – её действительно длинные и загорелые ножки были хорошо видны из-под белых, чуть рябоватых, и коротких шорт, её тонкие и, так же длинные ручки, на боках которых отчетливо виднелись блекло-зеленные пятна, перемешанные с чуть ли ярко-фиолетовыми; из-за чего, она, сидя, пыталась, как можно только менее двигаться, и если уж переборщив, всего лишь за пару мгновений, на её лице появлялось скорчивавшееся выражение боли, от части все ещё до сих пор хорошо чувственной; аккуратно, и чуть робко вылезали из-под нежно-бирюзовой майки, которая была ей, к слову, чуть большевата, и в следствии чего, из-за непослушного ветра, торопливо бегущего спасать всех тех, кто нуждается в отдышке и холоде, хоть какой-либо свежести, она рябовато развивалась на ветру, то из одной стороны в другую, то из другой в обратную, покуда, её босые пятки мягко и пронырливо, возможно из-за мешковатости, возможно из-за чего-либо того, что заставляет её чувствовать себя нервозно, или же наоборот, заставляет её чувствовать некий прилив адреналина, смешавшегося с от чего-то горькой, и спокойно-восхитительной картиной перед ней же, чуть проползали под песок, со стороны казалось бы, и вовсе, закапываясь, от части; сидела на обжигающем её кожу, даже через несколько тонких, но довольно-таки плотных, слоев, песку, – к зашкаливающей температуре тепла она уже, более или же менее, привыкла; ведь, весь вид перед её блестящими, от того же, глазами заставлял забывать совершенно обо всем, возможно же даже и о своём драгоценном имени, которое было ещё одной схожесть между её вселенной, только же в обличье человеческом, – и ни на секунду, – хоть и повторюсь, но по сей правде же глаголю, – не спуская своего темно-карего взгляда с женщины, которая прямо сейчас же подняв одну из своих рук, и после вытянув её чуть вперёд, в направление к маленькому дитю, махала ею, – то к себе, то от себя, – тем самым, зазывая её к себе, одновременно с чем и немного приманивая своею головой, мягко и плавно качающуюся в том же направлении, что и ее ладонь с основанием руки. На что, «золотое» дитя, только обернувшись своею головой назад, встречаясь своим подбородком со своим хрупким и выпирающем из-под её маечки, – по части, совсем не торопливо, немного секретно от далёких, достаточно, чтобы та не смогла увидеть все, в океане тёмных глаз её женщины, и с некой надеждой в своих собственных глазах, пустых и больных, – посмотрела назад, – за свое левое плечо, – и встретившись с холодными, но чем-то, все же, заполненными взглядами, – в которых была видна, при чем у всех и сразу, некоторая искра, на оттенок казалось бы, красная, – нескольких крупных, по своему телосложению, мужчин, стоящих чуть в дали, но ни куда не исчезающих, возле самих пальм, – зелёных и ужасно длинных, – а после и увидев, как те, стоя в одну ровную и, до сих пор не шелохнувшуюся даже, линию, все вместе и одним разом, покачали своей головой по сторонам, – медленно, даже слишком, непристойно без эмоционально, и совершенно в одну единую синхронию, что действительно могло бы и напугать кого-либо, но только уже не ту девчушку, привыкшую ко всему её окружающему, и что более хуже, смирившуюся, с огромной податливостью и сожалением в своих детских глазах, – не спуская своих хищных глаз, которым только же дай повод, и те нападут, и после без каких-либо промедлений и жалости съедят; она снова подняв на них свой взор, всего лишь на секунду, прежде чем опустить его, и не повернув свою голову обратно, уставится куда-то прямо, – куда-то в даль, где из тёмно-зеленого леса чуть ли виднелась острое остриё, так известной ей, тёмно-синей высокой башни, соединяющаяся со столь невыносимым и ненавидимым замком, – маленьким краешком глаз все ещё видя нескольких грозных амбалов; и после, быстро и немного резковато сглотнув ком, – правда совершенно не видимый, но по столь болезненному, только-только пришедшему на детское личико, выражению, казавшийся слишком большим, чтобы сдержать, – от части, с огромным трудом, и невольно переметнув свой взгляд с раздражающий башни в дали на песок, видневшейся в нижнем левом углу своих глаз, в котором на секунду промелькнула боль, – совершенно не детская, и даже ни чья-либо другая, только её собственная, – она, едва ли приклонив свою голову к плечу ещё больше, чем ранее, тяжело выдохнула, по большей степени с небольшой затяжкой, и как-то странно, будто бы та захлёбывалась в попытках нехватки воздуха, к котором у нее все ещё до сих пор есть доступ, – совершенно беспрепятственный. Прежде чем, будто бы опомнившись, её брови подскочили вверх, – резко и не контролируемо, – а в её глазах, хотя бы на мгновение пропала из виду та дикая боль, – разрывающая душу, даже и одним своим промельком, – и она улыбнувшись, – слишком фальшиво и лживо, чтобы не заметить, – переходя через собственную острую и щемящую боль, и свои личные чувства, и желания, только чтобы не опечалить её, и доставить ей хоть какое-либо неудобство, и уж точно, в последнею очередь – боль; повернулась обратно, – вперёд, к морю, к точной линии горизонта, и к женщине, – но, в то же мгновение, чуть ли не отскочила назад, оперившись своею рукой в песок, уже более сильнее, и взявшись за собственную грудь ладонью, случайно, но не от этого не менее болезненно, защемив кончик своего языка между двумя «отрядами» своих же зубов, тем же временем показывая на своём мгновенно изменившемся, – в абсолютно всех выражениях, и даже в этом, – лице, полный и безоговорочный испуг, с небольшими частичками страха, на фоне. После чего, покуда на лице младшей девчушке все более и более разрасталась самая широчайшая улыбка, – которую она могла позволить себе не каждый день, и одарить ею совершенно не каждого, а только же одного, или же, будет точнее сказать, одну, – вместе с чуть ли шумными попытками восстановить прежнее прищемлённое неожиданным испугом дыхание, постепенно убирая свою руку от своей грудины обратно, – к песку; женщина, уже полностью вышедшая из-под лап солено-морской воды, и прямо сейчас стоящая, и понемногу выжимающая из своих тонких, немного скрученных едва ли совсем не в одно волокно, волос всю воду, набравшуюся во внутрь; перед её златовласым чадом, – которое совсем не ожидав какого-либо подвоха, удивлённо, но тем не менее радостно, испугалось, – ранее заметив хорошо ей известное направление взгляда своего малыша, – хоть и с дали, но слишком жестоко осознавая, – и в то же мгновение пожалев о выборе именно этого места для их общего, только вдвоём и наедине, – но совсем не без присмотра со стороны, – отдыха, с огромным пробегом боли и разочарования в своих взрослых и горящих только для одного, – её ребёнка, – глазах, и направившаяся прямиком на берег, – к ней, – ощущая в своей груди все более и более разбивающую её изнутри, словно бы самую хрупкую и дорогую хрусталь, и чуть ли не переключаясь на бег; сейчас же улыбаясь, – действительно искренне, и как можно более отчетливей, стараясь не выдать собственную боль, – немного хохотала, от чего младшая, услышав, тут же размягчившись в моем выражении лица, едва ли не млела на песку, улыбаясь ещё шире, – так же, стараясь не выдать настоящие, в этот момент, её переполняющие эмоции, и ещё более стараясь оставить не замеченной попытку женщины, перед нею, скрыть свои эмоции так же, что получалось намного труднее, чем хотелось бы. И сразу же, после того, как обе по-настоящему искренние души, разделили между собою парочку улыбок и хихиканий, – за время прохождения которых темноволосая уже успела и точить их своих волос чуть ли не самую крохотную каплю солёной воды, – женщина, приоткрыв свои губы, хотела бы что-то сказать, как в тот же момент, маленькая девчушка, уже ставшая на свои босые пятки, заметив попытку разговора, внимательно посмотрела на неё, – снизу-наверх, – молчаливо и терпеливо ожидая, но, в то же мгновение на её лице достаточно медленно, чтобы стало замечено со стороны младшей, проскочило некая внезапная, – что могло бы показаться, но на самом-то деле, уже слишком давно сдерживаемая, – грусть, и та вновь сомкнула свои губы вместе, показывая на них лишь понимающую и успокаивающую улыбку, – от части, немного растянутую, но не менее искреннею и любимую, – и не проговаривая ни одного слова. Златовласое дитё, слишком отчётливо поняв, – ведь, это было уже познанное дело, с которым уже была и не одна встреча, и от этого, по большей степени и, приближалось все постепенней и постепенней, успокоение, правда не совсем равномерное и полное, – и слишком нарочно и чуть болезнетворно проморгнув собственную боль, и вдруг нахлынувшую грусть, – и так же, в ту же самую секунду, переборов свои же не по-детски жестокие эмоции, чуть сжимая свои маленькие скулы, которые едва ли оставались не замеченными, – ведь, по всей видимости, сжимала она их с каждой секундой все сильнее и сильнее, – оставляя на своем лице только радость, – которая появлялась только при одном случае, в присутствие её матери, – счастье, – ограждённое по всем фронтам грязью и болью, но действительно настоящее, и от части напоминающее цветок, маленький и едва ли ярко-цветной, который не смотря ни на что, в присутствие высокого и тёплого солнца, распускаясь из своего грубого и одинокого бутона, в прекрасный цветок, – и самую яркую улыбку, и от части посвящая её только своей матери, – мгновенно обняла её, хоть и охватывая своими маленькими ручками только лишь всю её тонкую и загорелую талию, – но, все же, это было максимальной длинной, для её, в данный момент, роста. – Я люблю тебя, мамочка.. – Проговорила маленькая девочка, ещё более сильней охватывая талию женщины своими руками, и прижимаясь одной из своих щёк к её плоскому и атлетичному животу; от части, немного громковатый голосом, но не разу ни фальшивым, одновременно с этим ощущая и весь холод, покрывающий её маленькую спинку, исходящий от нескольких мужчин в черно-белых костюмах с галстуком, позади неё. После слов маленькой светловолосой девчушки, женщина, мгновенно размягчившись в лице, чувствуя то, как, вдруг, все эмоции и чувства, ранее находящиеся чуть ли не на своём пределе, прямо сейчас же, отошли куда-то на другой план, и стали чем-то тем, что можно было бы назвать – «пустотой»; упав на свои колени, – от части совершенно произвольно, а от части и совсем уж и не контролируемо, – на что мужчины, ранее стоящие в одну прямую линию, словно бы роботы, работающие по одной программе, одновременно сделали шаг вперёд, и уже были готовы примчаться, думая только обо одном, – о безопасности, и правилах, – но, в ту же минуту остановились, и сделав шаг назад, встали, как и раньше, на свои места, «снимая» со своих лиц выражения хотя бы каких-либо эмоций, и снова «надевая» те, которые были пустынны, до неприличия, и по большей части, раздражающие; видя то, что женщина, сравнявшись с ростом маленькой «златовласки», крепко и более сильнее, чем когда-либо, – казалось бы, – одной ладонью прижимая её голову к себе, и второй, мягкими и вертикальным движениями, проводила по хорошо чувствуемому и, так же видневшемуся, позвоночнику, своей дочери, не спуская свою хватку, и не расслабляя её ни на секунду, про летающие мимо слишком быстро, как будто бы река в горах, – резво и без промедления. Секунда за секундой, минута за минутой, проходили и уходили, не останавливаясь, да и даже не пытаясь хоть как-либо, – ведь, не положено же так, – от двух любящих друг друга, сильнее, чем кого-либо ещё, людей, – матери и дочки. Покуда тишина, волнение маленьких пенистых и белых волн о начала огромного песочного берега, громкое и повторяющиеся пение бело-темноватых чаек в небе, – единственное, что окружало их снаружи, но внутри только и была, что любовь, – в век не проходящая, и не исчезающая. Прежде чем, темноволосая женщина смогла расслабить свою хватку, вместе с которой та все продолжала и продолжала, не замедляясь, проговорить то, насколько же она любит свою девочку, и дорожит ею; и сберечь свою спину от неожиданного солнечного луча, который мог бы заставить почувствовать её жгучую, невероятную, но постепенно проходящую, боль ожога; она, переместив свои большие, но не особо-то, ладони на маленькие и хрупкие плечики своего дитя, стоящего перед нею, – и из последних сил держащееся, чтобы не отдать свою волю в мокрые и дрожащие руки слез, и не дать и хоть малейшей возможности женщине, напротив, заметить её горькость, не нарочно перемешанную со слабостью, – и чуть отстранив её от своего тела, заглянула в её глаза, – казавшиеся, один сплошным стеклом, от части поблёскивающим, – и проглотив, вдруг настигший и её горло, ком, – с трудом и с безмятежной мыслью о девчушке, перед нею, – проговорила: – Милая, построим песочный зам.. – Начала говорить та, но тут же остановилась, осознавая всю собственную оплошность; которую она быстро исправила, но оставила совершенно заметной, и естественно же понятной, для её ребёнка, что та, немного дёрнувшись и словив себя на самых ужасных мыслях и ассоциаций к тому, что её матерь пыталась полностью и до конца проговорить, решила проигнорировать, со своей самой яркой и возможной улыбкой на лице, – .. домик? – Закончила она, сразу же, буквально через пару мгновений раздумья, и осознания собственной ошибки, смотря прямо в темновато-черные глаза, напротив неё. Девчушка, почти мгновенно, даже и не задумываясь дважды, кивнула своей головой вниз, тем самым дай свой знак согласия, и от части даже показывая небольшие «огоньки» удивления, и не знания..

***

Отбросив свое, уже только-только что произведённое, – полностью, от начала и до, сбивающего с толку, и диким желанием о продолжении, конца, – воспоминание, куда-то в сторону, как будто бы старый, но все ещё приятно пахнущей и с прежними яркими красками, – не стёршимися, несмотря даже на долгое использование и время, – свитер, откинутый в сторону, на диван. И, одновременно с этим, перемещая свой взгляд на сигарету в собственной ладони, находящаяся между указательным и средним пальцем, и заметив то, что её «конец», – и дальнейшая кончина в каком-либо ближайшем мусорном баку, – уже слишком близок, я, втянувшись так сильно, словно бы надеясь вытянуть из сигареты весь только-только оставшийся никотин, выдохнула, – уже более спокойней и расслабленней, чем прежде, – вытягивая из-под своих губ тонкую, и уже совсем не длинную, сигарету, так же, как и одновременно с этим, своей другой рукой, вытягивая красно-картонную коробочку, – медленно и плавно, но без промашек, – и затушив, ранее горящий, конец об верхнею крышечку коробки, и убедившись в её полной бесполезности ещё раз, открыв её, – используя все ещё прежний метод «большого пальца», – невольно закинула выкуренный окурок во внутрь, в компанию других все ещё целых. Но, совсем уж не забывая, вытащить из неё ещё одну сигарету, всего лишь одну, – и все ещё мне нужную. Прежде чем, повернувшись в сторону и отстранившись своей спиной от стены, уже с совершенно полными намерениями уйти, – и желательно туда, где будет более прохладней, и где можно будет беспрепятственно, и без каких-либо пожарных сигнализаций, вновь грубо ощутить весь оттенок не особо-то и распробованной вишни, и почувствовать некую, но приятную колкость в своих легких и грудях, – и с неким пожеланием вернуть своими же силами забранное, как невольно, и в небольшом заблуждении, остановившись, не увидев возле стены, а через секунду и во всей комнате, никого, абсолютно. Только пустоту, и казалось бы совсем не одинокую. На что, я, не смея больше тратить своего времени, – что, всегда казалось мне одной из самых раздражающих вещей, – и не пытаясь оглядеть комнату, в какой-либо надежде о находке, чуть настороженно выдохнув, и засунув картонную коробку сигарет в свою правую руку, покуда левой руку свободно засунув в карман, едва ли пройдя вперёд, – буквально пару шагов, – и затем, развернувшись, вышла из кабинета, без какой-либо задней мысли. Но, только-только переступив порог, и оставив позади себя комнату, в которой произошло слишком много того, чему не следовало происходить; я, сделав первый шаг после своей остановки, уже по всей видимости, направилась в сторону другой светло-деревянной двери, и проходя мимо темно-дубового стола с оттенками небольшой красноты, оставляя на его краю красную коробку сигарет, далее опуская руку вниз, и оставляя её болтаться, – из стороны в сторону. Прежде чем, ощутив, как через собственную грудь снова проходят очередные электрические импульсы, – лёгкие, и почти совсем не чувственные, словно бы зябкость, от части даже, – что было, ни чем иным, но тяжёлыми и глубокими вздохами, да выдохами; но, так же ощутив на своём лице выражение полнейшего спокойствия, и пустоты, несмотря на некий внутренний дискомфорт, оставленный некими чувствами собственной вины; я, подойдя к двери, и ни на одну малейшую секунду не останавливаясь, – или же даже замедляясь, – высунув из своего кармана левую руку, и прильнув её ладонью к металлической ручке, опустила к низу, – правда, немного резковато, – и в тот момент, когда дверь уже чуть ли приоткрылась, оставляя небольшую щель, через которую нагло и упрямо пробивались блекло-белые лучи от «линейной» лампы сверху длинного больничного коридора, оставив ручку в покое, засовывая её обратно, – в собственный карман, – и выйдя из данного помещения, – с неким не вольным желанием, что бы не возвращаться туда вновь, – хотела было бы направиться по всей длинные данного коридора, – вплоть до его конца, или же начала, – но, увидев знакомого парнишку, все в том же халате, – хотя, куда бы он мог деться? – сидевший на металлической лавочке, которая была окрашена в белую штукатурку, – и на удивление, ни где не потресканную, и даже не облупившуюся, – и прижимая к одну из своих ушей темно-полосатый смартфон, – которая наверняка был в чехле, – что-то проговаривал, что до меня не особо-то и доходило. Ведь, его голос, прямо сейчас же, был более тише, чем тогда, когда тот все-таки осмелился мне что-либо сказать, – и даже поднять на меня голос, что было немного раздражающе, но так же, и от части, едва ли приятно, ибо тот, трус, смог перебороть себя, и главное, свой страх. Но, проигнорировав данный замеченный факт, я, подойдя к нему чуть поближе, – всего лишь, буквально, на пару шагов, – и заметив, что тот, странно дернувшись всем своим телом, по всей видимости ощутил моё присутствие рядом с собою, поднял свою голову к верху, и даже не смотря на экран своего телефона сбросил звонок, нажимая на красную кнопку своим большим пальцем, – даже несмотря на то, что из небольшой темно-полосатой коробочки все ещё был слышен чем-то голос, по тонам казавшийся женским, и странно, но каким-то знакомым.. – переводя все свое, теперешнее, внимание на меня, – ни спуская своего взгляда куда-либо ниже, кроме моих «высоких» глаз, – чуть приподнял свои брови к верху, вопросительно. И, прежде чем, я хотела было, уже немного приоткрыв свои губы, спросить его, он перебил меня, совершенно не уверенно в себе, как и собственно ранее, и нервно: – Я.. – Начал было он, говорить, как я, не приняв его вышедших «выходок» и совершенную без манерность, перебила его, возможно ли в ответ на его грубость, – забавно, – возможно ли, и по большей степени, из-за того, что сейчас, как никогда более, я знала, что тот собирается произнести, – тем более со всем этим виновным, и извиняющимся видом, невольно начинающий меня раздражать, опять же таки. – Никогда не объясняйся. И, никогда не оправдывайся. – Произнесла я, проговаривал все чётко и быстро, с хорошо слышимым оттенком стали внутри, едва ли наклоняя свою голову вниз, в его сторону, и заглядывая в его тёмные глаза; одновременно с этим, чуть ли сильно прижимая два ряда своих зубов к друг другу, и вынуждая их показывать постепенно тонко очерченные скулы, скрипя. – Как только ты попытаешься объяснить свои поступки, тебя тут же сочтут виноватым… – Чуть ли остановившись, и выдохнув, безмятежно и навязчиво, вспоминая о некоторых, слишком неприятных и, в буквальном смысле, кислых, мне воспоминаний, я снова продолжила. – Потому, все твои слова, и все твои извинения, — пустота, что для других, и особенно уж для меня. – Произнесла я, ровным и, как всегда, ни разу не сбившемся, голосом, полным расторгающей и могучей власти, не нужной, к сожалению; после чего, развернувшись и уже было направившись в сторону, но опомнившись, развернулась обратно, но не поворачивая своего тела, обратно. – И, где тут парковка? – Спросив его, я ненароком «кинула» на него свой взгляд, – который, чуть ли не прямиком говорил, ещё-одна-секунда-и-ты-мертвец. И, прежде губы паренька, сидящего внизу, немного дрогнув, приоткрылись, на его лице едва ли «молниеносно» пролетела нервозность, тут же заменившаяся на все тот же страх; покуда, его ресницы невольно, и скорее всего совершенно не контролируемо дрожали, так же; – что, заставило меня лишь в лишний раз усмехнуться, показав свои наследованные клычки. – На п-первом этаже, в конце коридора, дверь налево. – Произнёс он, быстро и, к моему мелко заинтересованному удивлению, без каких-либо дальнейших заиканий, даже несмотря на свое начало. После чего, развернувшись, и направившись вперёд, вдаль от паренька в белом халате, – и уже, слава, окончательно, – только «бросив» на последок на него свой взгляд, и увидев, как тот все ещё сидя на лавочке, опустил свою голову, к уже высунутому из кармана, смартфону, быстро перебирая своими пальцами по экрану, и по всей видимости что-то печатая, и проигнорировав и это, только едва ли громко хмыкнув, – от части, как-то странно, и задумчиво, но после, совершенно безразлично, – направилась дальше, подходя к небольшой и открытой арке, которая находилась в окончании коридора, и вышла за её пределы, перебирая свои ногами по направлению к серо-металлическому лифту. И наконец-то подойдя, остановилась, встав ровно и невольно выпрямившись, – ещё более выше, чем ранее, – нажимая на кнопку, тем самым «призывая» лифт на данный этаж, и после ловя себя на том, что отбивая её, более и более вжимая её во внутрь, – от чего, та и стала немного вмятой.

***

– Аргх~.. – Чуть ли не через крепко сжатые зубы, процедила девушка, одновременно с этим не терпеливо пробегаясь своей правой ладонью по своим тёмным волосам, тем самым заправляя их назад; но, по крайней мере, похоже, что у них была совершенно другой мотив, и те небрежно упали на её лоб, едва ли сразу и мгновенно; вместе и со слишком шумным выдохом, попутно громким, казалось бы специальным, топотом по деревянному полу, который следовал за немедленно передвигающимися ногами девушки, по всего лишь одному направлению, – по кругу; – Какого черта она все ещё где-то ходит? Почему так долго? – Спрашивала она, но на самом же деле, попросту разбрасывалась ими, то в одну сторону, то в другую; одновременно и нахмуривая свои брови, устремляя их ранее равномерную высоту, к низу, и вновь продолжая, все так же не переставая ходить, и даже и не думая о том, чтобы остановится. – Неужели она захотела сбежать от меня? – Снова произнося один из своих вопросов куда-то в стену больничной палаты, класса люкс, но, прежде чем продолжила, на её губах проскользнула небольшая, но невероятно привлекательная, ухмылка, через которую чуть ли слышался смех, которой был, по большей степени, похож на хихиканье, в прочем. – Так вот знай, Манобан! – Грозно, и действительно уверенным голосом проговорив, темноволосая резко остановилась, и запрокинув свою голову куда-то к верху, так же, как и свой взгляд, посмотрела на потолок, но, со стороны казалось бы она перевела свои глаза куда-то более, чем обычный белый потолок, продолжая. – Тебе ни куда не деться! И, ты никак не сможешь ускользнуть! Ведь, теперь ты должна быть ответственной за свои поступки.. – Произнесла та, словно бы на одном дуновении ветра, быстро и просто; и усмехаясь собственным же словам, вспоминая о утреннем душе, и затем усмехаясь ещё больше; вновь начала движение, только уже совсем не по кругу, а в направление двери, но не менее громко. Но, стоило ей только пройти небольшой коридорчик с хорошо и чётко подходяще выложенным тонкими досками, сделанные из тёмного дуба, с покрывающим отблескивающим лаком, который, не плохо выписывался со светло-нежными тонами стен, и темно-коричневого плинтусом, как она, выйдя за тёмный караковый порог, остановилась, – мгновенно и резко. Встала, словно бы столбом, не сдвигаясь куда-либо, – хоть даже и всего лишь на пару сантиметров в одну сторону, или же совершенно другую. Покуда, на её лице, совсем знакомо, появилась некая скептичность, – её глаза, напоминающие своим вырезом немного кошачьи, да и, собственно, с такой же гордостью и властием внутри, едва ли стали видны, ибо её веки, чуть ли же не до конца, сомкнулись, охотливо и подозревающее прищуриваясь, и так же, её брови опустились ещё более ниже, – пока, ее голова немного дернувшись в сторону, и повернувшись, всего лишь на пару сантиметров, буквально, в сторону, остановилась в данном положении, вместе с чем, в её темно-карих, невероятно притягательных, казалось бы до самого ужасного сумасшествия, появилось что-то на подобие задумчивости, что от части, продолжалось около полной минуты, с ровню. И прежде чем, в её глазах прищур стал ещё более больше, чем был до этого, её губы, поначалу сомкнувшись в одну ровную и не досягаемую линию, что, в буквально следующем последствии, нарушил правый уголок губ, – резко поднявшийся к верху, но после более и более плавней, – а затем же, недовольно хмыкнувшие, приоткрывшись, произнесли: – А, вдруг она с кем-то.. прямо сейчас.. – Произнесла она, медленно поворачивая свою голову на её ранее местоположение, проговаривая не до конца, все ещё, осознанным и верящим голосом, но со все тем же прищуром, ни куда не сходящем, или же исчезающем. Прежде чем, будто бы что-то познав и поняв, она, резко изменившись в своём лице, – глаза, вдруг, стали широко открытыми, и совсем не похожими на ранее бывшие, губы чуть более больше приоткрылись, напоминая небольшой, даже совсем маленький, но отчётливо заметный, круг, а веки совсем едва ли сощурились, совсем налегке, – так же, как и изменившись в своём взгляде, который, в действительности, стал немного бушующем, как будто бы постепенно разрастающийся ураган, все больше и больше сметающий абсолютно все, что только попадётся, со своего пути; и от части, даже, разгневанным, что совершенно не напоминало какую-либо шутку, а лишь наоборот, усугубляло, – чьё-либо будущее положение, по всей исходящей видимости, – сорвавшись со своего места, на котором простояла хорошо, если около минуты, – если же, и того, не больше, – задумавшись, слишком серьёзно, – чем, думаю, следовало бы, и надо было бы, – и достаточно во время развернувшись, под небольшой погрешностью собственной набранной скорости, направилась к выходу. – Чёртова бабница, Манобан! – Говорила та, более подросшим, в плане твёрдости и плотности, голосом, который был немного процеден, что по всей видимости, было из-за того, что темноволосая неплохо сжала зубы, крепко-и-чуть-ли-накрепко; одновременно с этим, и не снижая своей скорости ни на единый метр, и вновь продолжая. – И чертовы медсестры с огромным вырезом! – Проговорила она, недовольно и, даже, по сути же, гневно, и с не большой циничностью в голосе, вдруг объединившейся со скептичностью, одновременно с чем, покачивая своей головой по сторонам, плавно, и из последних сил, чуть ли не закатывая свои карие глаза, за круговорот собственных век. После чего, спустя всего лишь несколько мгновений, она, достигнув входного помещения, – то есть же прихожей, – и моментально просунув обе свои пятки в шелковисто-белые тапочки, стоявшие на тонковато-черном ковру, коротком правда, но достаточно большим, – настолько, что две его противоположные друг другу линии, находились совершенно на других сторонах, одна из которых была возле левой стены, а другая соприкасалась с правой, – с ярко выраженной золотой эмблемой, явно качественно вышитой, логотипа данного медицинского заведения, – которые были в виде небольших, прямо-образных крестов, один из которых, находящийся по середине, явно превосходил остальных двух, только же по своему своеобразному размеру, один из которых находился сверху, а другой снизу, – чуть ли опираясь своей правой ладонью, и её же не особо-то и длинными пальцами, об стену, – даже на один вид, приятную, и мягкую, – и затем, далее, отстранившись от стены, убирая, тем самым, свою руку, прикасаясь ею своего правого бедра, и оставляя её на том же местоположении, не сдвигая куда-либо ещё, и более не задействуя её, и в принципе. Покуда, свою вторую руку, – правую, и избежавшую некого сопротивления со стеной; но, судя же по тому, что находилось на правой стороне прихожей, только немного позади, чем, собственно, темноватый и чуть «воздушный» ковёр, избежав соприкосновения с гладко отглаженным деревом небольшого шкафа, – кладя на ручку двери, и уже с полной готовностью выйти наружу, и застать её с кем-нибудь, – уже мысленно подготавливая будущий диалог, или же свой монолог, – сгибая свою руку, которая, словно бы по нервному импульсу, в свою очередь, согнула металлическую ручку, отдающая всего лишь небольшим холодом, – который мгновенно пробегал по коже её руки, и далее даже не доходил до плеча; просто-напросто не в собственных силах и компетенции, не успевал, – но, почувствовав резвое сопротивление, с совершенно противоположной стороны, она, совсем не ожидав, немного отшатнувшись назад, спустила свою руку с двери, и отшагнула назад, чуть ли нахмуривая свои брови к низу, оказываясь немного сбитой с толку. Прежде чем, дверь едва ли резковато, – скорее всего, по большей степени, плавно и медленно, словно бы, и вовсе, с другой стороны находился небольшой сквозняк, а не кто-либо ещё, – распахнулась, – что, длилось чуть ли не целую, не торопливую минуту, – и с другой стороны, из вдруг необычайно яркого света ламп, находящихся на потолке коридора, всего лишь показалась чья-та рука, – тонкая и видневшаяся из-под белой, едва ли коротковатой, майки, – которая аккуратно и мягко лежала на двери, придерживая её. Покуда, лицо, по всей видимости, «хозяина», было полностью скрыто из виду темноволосой, но что длилось совершенно не долго, как, наверное бы, стоило. Тишина, мгновенно заполнила данное пространство между, как оказалось, двумя женскими телами, – беспрекословно, продолжаясь, раз уж на то и пошло, – сразу же, как только свет зябло исчез из-под глаз темноволосой, и затем же, и вовсе-то, пропал, оставляя за собою все постепенно и постепенно проявляющиеся «пазлы» каждой частицы лица, стоящей возле двери. И только, темноволосая, чуть приподняв свои брови к верху, от части, издав немой вопрос, не растерявшись, посмотрела на девушку перед нею, которая была одета, так скажем, необычайно подозрительно, а именно – черно-темная бейсболка, своими длинным козырьком, который был, будет правдиво заметить, сильно натянут к низу, чуть ли ни совсем и в целом прикрывал лицо, и от того неизвестной девушки, светло-белая марлевая повязка, напоминавшая те, которые при какой-либо операции, в мере собственной и окружающей предосторожности, находились на всех лицах различных хирургов, и их помощников; которая, неплохо занимала вторую половину лица «инкогнито», но, все же оставляла небольшой «кусочек» лица между, но, который был совершенно бесполезен, и не подлежащий к какому-либо распознаванию, её тонкая, казалось бы совсем, белая майка, немного обтягивая её тело, отчётливо показывала свою тонкость её талии, покуда, снизу, находились чёрные, но с некими оттенками ярко-белого, джинсы, порванные на коленках, и достаточно зауженные к низу, где, как обувь, служили светлые, и вовсе, казавшиеся одним сплошным отблеском, кеды, едва ли доходившие до самих джинс, оставляя все ещё небольшое пространство, опять же таки, между. Прежде чем, девушка, стоявшая возле двери, издав еле-еле громкую усмешку, – можно было бы сказать, и совсем, хмык, – чуть ли глубоко вдохнув, и так же выдохнув, подняла одну из своих рук к своему лицу, и заведя свою ладонь к одному из своих ух, и затем же задев своими тонкими пальчиками оправу её бело-марлевой повязки, плавно и чётко сбросила её, давая ей личную возможность немного пролететь по небольшой окружности нижней челюсти девушки в бейсболке, и легко, совершенно чуть ли чувствуемо удариться об светловато-коричневые волосы, длинно струившиеся из-под бейсболки, – тем самым, совершенно обналичивая свою нижнею часть лица, а после, чуть ли сильно приподняв козырёк, и верхнею часть. Направляя свой наглый, немного холодноватый, от части и неописуемо что-то знающий, – что-то, что было только у неё в голове и мыслях, – взгляд карих глаз, в которых виднелись некие совершенно невыносимые, но пройденные, – на то, по большей степени, – оттенки голубо-красной боли, на темноволосую девушку, перед собою, чьё лицо изменилось, всего лишь в одно мгновение, стоило лишь «инкогнито» показать свое лицо, – оказавшееся слишком милым, но не менее холодным, и стальным, казалось бы совсем без эмоциональным, но, всего лишь казалось, – а именно, – тёмные и в безупречно ровной, и так же идущей к ее лицу, брови, тут же рухнули вниз, несмотря на свое раннее поднятие к высоте, и удивлению, хмурясь; но совсем не с какими-либо оттенками на гнев, или же злость, а скорее всего, даже наоборот, с небольшими оттенками на заблуждение, манящее и глубокое; веки, так же, входя в ажиотаж и реакцию, медленно, совсем постепенно, начали раскрыться, с каждым разом все больше и больше, и в конце концов, в следствии чего, её шоколадно-карие глаза стали настолько широко открытыми, что казалось бы, что те пытались избежать чего-либо; покуда её губы стали более приоткрытыми, отдалившиеся друг от друга, чем ранее, а ранее острый и хищный взгляд, дрогнув, изменился, в свою очередь, так же, максимально, и теперь же, в нем виднелся страх, – но, тот страх, который появлялся в совершенно определённые моменты жизненного бытия, в те, которых ты совершенно не можешь себе представить, или же те, которые произошли куда более быстрее, чем задумывалось, или же предполагалось, ранее; – Юна?.. – Произнесла темноволосая, определённо стараясь скрыть всю, вдруг настигнувшую, дрожь, не только своего тела, но и голоса, одновременно с этим, совершенно не произвольно, но совершенно обдуманно, немного от тупая назад, и чуть ли же, на том самом месте, не оступаясь, не нарочно и неряшливо. После чего, а именно сразу же после слов темноволосой, девушка, до сих пор все ещё стоявшая, – спокойно и хладнокровно, – возле двери больничной палаты, сняв, а затем и убрав со своего лица подальше медицинскую, но доступную для кого-угодно, повязку, в карман своих темно-чёрных джинс, и ещё более выше подняв козырёк бейсболки, приподнимая чуть ли же не до самого конца, где та могла ненароком упасть; убирая со своих губ раннею усмешку, от которой не осталось, собственно, и единого следа, и проявляя на них небольшую улыбку, которая, казалось бы была единственной, на что, та, сейчас в состоянии, сделать и показать, – то ли же совсем уж и не произвольно, то ли же совершенно специально и обдуманно, но, определённо наивно и искренне, – чуть качая своею головой по сторонам, – совсем немного и, вполне активно, – смотрела на темноволосую, не спуская с неё своего острого и внимательного взгляда, – заставляющий, её, кстати, чувствовать себя совершенно неловко, и даже как-то более, стыдливо. Прежде чем, спустя немногое и слишком медленно прошедшее мгновение взгляда на темноволосую, чьи глаза устремились, – не привычно, но, – в пол, она, с еле-еле приподнятыми бровями, усмехнувшись, поднимая правый уголок своих губ резко к верху, и в тот же момент закрывая свои глаза, – и тем самым же, избавляя старшую от неловкости и мешковатости, хоть и всего лишь на пару секунд, – так же, не переставая ворочать своей головой по сторонам, снова открыла свои глаза, и после убрав усмешку, и чуть ли приоткрыв губы, глубоко и тяжело втянув в себя воздух, через пару налегке прошедших мгновений выдохнула, вновь возвращаясь своему лицу спокойное, – по большей степени, даже слишком, – и хладнокровное выражение, которое было чуть ли сильно, но достаточно заметно, перемешено со странным оттенком, – он был желтовато-красный, напоминая, по меньшей мере, оранжевый, отпечатываясь на груди, словно бы пятно, и отнюдь совсем не проходящее, или смывающееся, что внутри, что и снаружи, – который означал ни что иное, как ощущение – полного дурака, которого обвели во круг пальца, и тот, не зная и даже не подозревая, милостиво и покорно шёл. – И, как я не могла, сразу же додуматься? – Произнесла она, проговаривая не особо-то громким голосом, а наоборот, чуть ли же не шёпотом; и вопрошая никого иного, кроме самой себя, хоть и не «сбрасывая» свой длительный, но совершенно не ожесточённый, взгляд, с темноволосой девушки напротив, для которой он, и вовсе, правда, ощущался, словно бы балласт в открытом океане; прежде чем, снова и быстро усмехнувшись, та продолжила, под не однозначный и вопросительный взгляд, со стороны темноволосой. – Ты же была единственной 'Дженни', в окружении.. – Говорила она, все ещё стоя в одном метре от порога, не проходя во внутрь, или же просто-напросто не желая; продолжая вертеть своей головой по сторонам, легко и плавно, усмехаясь, и с совершенным неверием в происходящее в своих темно-чёрных глазах, напоминавшие первый, только-только опавший листок клёна, что не могло не привлечь к себе внимание, и остаться без единого взгляда. Темноволосая девушка, являвшаяся более ниже, по росту естественно же, нахмурив свои брови вниз, и чуть сощурив свои глаза, – тем самым, совершенно не скрывая на своём лице полнейшей не понимание, что слов девушки в чёрной бейсболке, что данного происходящего, в общем-то; невольно «бросила» свой заблуждающийся и вопросительный взгляд на неё, ощущая некое не контролируемое чувство, которое только и делало, что запутывало все больше, и далее вновь пускалось по округе, будто бы гончий, – чувство полнейшего заблуждения, и потери в данном диалоге. Но, всего лишь на пару мгновений задумавшись, – действительно попытавшись полностью вникнуть в словосочетания девушки напротив, – и после, только недовольно и безрезультатно, – только с ещё большей путаницей в своей голове, и тем более мыслях, и в первую же очередь на своём лице, что чуть ли не сразу же, после своего первого проявления, пропало; но, на самом же, просто скрылись из виду, но осталось, глубоко, – покачав своей головой, – совсем, еле-еле заметно, – и едва ли расслабив свои брови, так же, как и собственные веки, она, сделав вид, что, и вовсе-то, нечего не расслышала, – более не пытаясь влезть в ужасно глубокую пучину заблуждения, – произнесла: – Если, т-ты к Лисе, то она.. – Проговорила та, уже более спокойней, и казалось бы натуральней, но, никак не сдерживая небольшой запинки в своих словах; от чего, не сдерживаясь более, нахмуриваясь снова, но, в этот же раз, сильнее, чем прежде; но, и не успев продолжить свою «связь» со словами, как брюнетка, с лицом, хорошо напоминающее её старшую, и не всегда ответственную, но любимую, сестру, перебила её, торопливо, по большей части, но, не стараясь быть и уж особенно грубой и, мало уважаемой, к персоне напротив неё: – Я знаю, где она. – Сказала она, мягко, но тем голосом, который напоминал именно тот, использующийся при словосочетании, где – «переходим сразу к делу», можно было бы точно употребить; слова которые заставили девушку, со звучным и столь ей подходящее именем – Дженни, нахмурившись, задуматься, сама того и не замечая; одновременно с тем, что перешагивая через деревянно-темный порог двери, и в то же время, не спуская своей руки с ручки, тянула за собою и дверь, тем самым, закрывая её, или же даже немного захлопывая, когда ноги, уже достигнув того места, которого и хотелось, остановились на одном месте, не двигаясь более; и вновь, продолжая, небрежно «скидывая» со своих красновато-розовых, привлекательно больших и «спелых», губ. – Но, в том или ином случае, – Девушка, остановившись и невольно спустив свою руку с ручки двери, прикоснулась ею ко своему бедру, вновь возобновляя касания собственного тела, без каких-либо разрывов, – я пришла к тебе. – Сказала она, и после, только и сделав, что улыбнувшись, немного и совсем не ярко, яки прежде, но, достаточно искренне и честно, – тем самым, от девушки, находящейся с противоположной стороны, ловя небольшой, но презренный, прищур, наравне и со взглядом.

***

За пятнадцать минут, до встречи Юны с Дженни.. Торопливо оставив свои чаевые и выйдя из желто-черного такси, – столь и объёмно дорого, всего лишь и на свой вид, – по бокам которого были размещённые пару чёрных, от того, и казалось, и привлекающие внимание к окружающим людям, – что ездящих, что ходящих, или же бегущих, – квадратиков, не особо-то и большого размера, которые, действительно, могли не надолго, но «красочно» задержаться в памяти любого, и при любой надобности в поездке, куда-либо, «всплыть» в памяти, из подсознания, и использоваться, – что, являлось лишь обычным «приемом» столь напрасного и психологического маркетинга, – брюнетка, с чёрной бейсболкой поверху головы, и умиротворенно дождавшись, пока то, сорвавшись с места, издав едва ли громкий «рык» труб и мотора, скроется из её вида, – долой с её глаз, – мгновенно достав из маленького и бокового кармана, перекинутого через плечо черно-кожаного рюкзака, медицинскую повязку, ловко и в одно мгновение натянув за уши, и слегка поправив, одела, прислоняя к своему столь молодому и, действительно милому, личику. Прежде чем, пройдя, от силы, всего лишь несколько шагов, она остановилась, на пол-пути по направлению к огромному зданию медицины, – больницы, – которое выглядело, по большей части, совершенно эстетично и аккуратно. Само же здание, было исполнено архитекторами, в плане Н-образное, являлось трехэтажным, белокирпичным, но, с небольшими оттенками легкого и мягкого красного. Трехчастный фасад до второго этажа был ровно и плавно отштукатурен. Боковые части фасада были выделены объёмными ризалитами. Покуда, в центральной части фасада был расположен парадный вход, в виде налегке выступающего портика, опирающегося на две колонны, сбоку. На втором этаже, над самым входом, были расположены две спаренные трехчетвертные колонны с капителями, украшенные не особо-то и длинными поясками. Они находились в простенках между средними окнами. По центру фасада, на крыше, – на самой высоте, — был расположен световой фонарь шлемовидной формы. Он опираться на кирпичную декоративную надстройку. И, если же посмотреть на сам стиль данного художественного произведения архитектуры, здание было выполнено, – что, к слову, получилось весьма не трагически, и более, прелестно точно, и достаточно опрятно, – в действительности, в совершенно псевдорусском стиле, несмотря ни на что, – и на то, что, как известно, у данной страны, Кореи, были некие разногласия с Россией, по поводу строительства на межграничных территориях, по обеим сторонам. И осмотрев своими быстро бегающими карими глазками все тонкости и яркости, данного архитектурного произведения, она, спустив со своих губ едва ли недовольный, – по большей части, даже раздраженный, – тем самым, и чуть преобразовав небольшое пространство между повязкой и своим лицом, выдох, и после, положив свою руку на тонкую, черную лямку рюкзака, затем же немного поправив его, – всего лишь, еле-еле вздрагивая своим плечо в сторону, – опустила свою голову к низу, переводя свой взгляд на свои джинсы, – а точнее на карман своих джинс, – и прежде чем, набрав, – почти же даже и не посмотрев на экран, – некий номер телефона, достала из кармана свой черный смартфон, в такой же, чёрной оправе. Сразу же после набора, она, прислонив смартфон к своему уху, и в очередной раз тяжело выдохнув, начала ожидать, когда с другой стороны произнесется хоть что-либо, – что, можно было бы распознать за ответ, – одновременно с чем, не терпеливо подрагивая ногой, ударяя своим «носком» по светло-серому асфальту, и с каждым проходящем, в секунду, гудком, раздражённо выдыхая, – и в небольшой, вдруг появившейся, нервозности, прикусывая свою нижнею губу. – Алло? – Наконец-таки, спустя несколько тяжелых, казавшиеся чуть ли не самой вечностью, гудков, мужской голос, вновь, негромко раздался с другой стороны, – Кто это? – Вопросил тот, по ту сторону смартфона; давая некое ощущение, что даже по ту сторону, он хмурился. Брюнетка в чёрной бейсболке, только и сделала, что издав недовольный выдох, закатила свои собственные глаза, и покачала своей головой, легко и еле-еле по сторонам, произнося: – Разве, я не говорила тебе сохранить мой номер телефона, не так ли? – Проговорила она, быстро и совершенно не скрывая собственного раздражения, и отнюдь, как показалось бы не маленького, но, пройдящего всего лишь через один глубокий и тяжёлый выдох, слегка торопливый. – Подождите, я не понимаю о чем идёт речь, девушка, кто вы?.. – Вновь спросил он, с явной задумкой о происходящем, проговаривая чуть ли не самым тихим голосом, но одновременно с тем и задумчивым. На что, темноволосая девушка только лишь, в очередной раз, покачала своей головой, закатив свои черно-карие глаза, напоминавшие самый смелый жёлудь, только-только упавшие на землю с высока, по всей округе своих век, и цокнув, хотела была кое-что сказать, как мужской голос с другой стороны перебил её, даже несмотря на то, что та ещё и даже не успела чего-либо сказать: – Ох, – Скорее всего невольно, и от части даже осознающее, послышался сорванный с губ выдох, короткий, правда, и не особо-то и слышимый, – Мисс Ким, не так ли? – Спросил он вновь, по другую сторону, заставляя девушку только поменяется в своём выражении лица, и приобрести взгляд, который в буквальном смысле, так и «говорил», словосочетания, как: «Да, неужели?»; и после, не дав ей и хоть быстро возможности недовольно и, чуть ли совсем не безразлично, цокнуть, он продолжил. – По какому поводу звоните? – Проговорил он, и снова задевая очередной вопрос, который только заставил её ещё больше ощутить раздражённость, и попытаться расслабленно выдохнуть. – Ты знаешь, по какому. – Ответила она, но, не дав голос с другой стороны и секунды, что ответить, или де хоть что-либо даже и произнести, она продолжила, – Где.. она? – И, в этом момент, пришёл её черёд задавать свои вопросы, и также получать свои ответы; её голос, ранее который был заметно, и слышимо, раздражен, сейчас же дрожал, – достаточно сильно, но все ещё, как ни как, контролируемо, – одновременно с чем, она совершенно не произвольно сглотнув, от тяжести сего подавшего к горлу кома и нахмурились, немного. – Мисс Ким, вы о чем? – В ответ же спросил он, продолжая и далее, – Я совершенно не понимаю о чем идёт ре.. – Дав бы ему и хотя бы пару секунд, он бы и далее смог продолжить, но у девушки были совсем другие мотивы, личные, и та, без какой-либо предосторожности, перебила его: – Замолчи. – Произнесла она, грубо, и как казалось бы совсем уж и безразлично, – Я плачу тебе, и остальным твоим «дружкам», не для того, чтобы ты задавал глупые вопросы, а наоборот, давал нужные мне ответы. – Проговорила девушка, медленно начиная идти, в сторону входа, по бокам которого находились высокие бело-отштукатурены колонны. – А теперь скажи мне, где она прямо, черт, сейчас? – Говорила она, плавно и медленно подымаясь по своим ступенькам, явно раздражённо, и чуть ли же не выйдя из собственного спокойствия. Но, вместо нужного темноволосой девушке ответа, на фоне, – по другую сторону телефонной линии, – вдруг, послышалось неожиданная, и скажем совершенно не желанная, тишина, в то же самое мгновение, так же, все ещё на фоне, послышался чей-то голос, – знакомый, по большей части, к удивлению, и совершенно не мужской, но от этого, не менее грубый. И после, буквально через пару секунд, послышалось полнейшая тишина, остались лишь не громкие звуки проезжающих туда-сюда, по дороге и мимо, машин, и еле-еле слышимые шорохи листвы не совсем уж и высоких деревьев, позади. Девушка, убрав свой смартфон от своего уха, даже уголком глаза не взглянув на экран, горящий ярко-красным, засунула обратно, – его в задний карман, – одновременно с этим, входя в больницу, через только что приоткрывшуюся дверь, из которой, если же судить по медицинской форме, вышел доктор, – в длинном халате, и с видневшимся чёрным, с оттенками серебристого, стетофонендоскопом в левом кармане, – вместе с этим, стараясь, как можно более быстрее убрать со своего лица, столь раздражённое, – на грани того, что бы оказаться в трудном положении, в шаге от неконтролируемой злости, – выражение. Не обратив своего внимание, и вовсе-то ни на кого, она, лишь невольно «словив» на себе пару презрительных, и сощуренных взглядов, продолжила идти прямо, совершенно не осматриваясь по сторонам, уже достаточно знакомой, для неё, больницы, – ни разу не оборачиваясь, или же поворачиваясь, – смотря лишь только прямо, – на серо-металлический лифт, немного отблескивающий от света, – и продолжая идти. Но, постепенно, с каждым своим пройденные шагом, замедляясь все больше и больше, как, чувствуя невероятный ком внутри своего тонкого горла, пытаясь, одновременно с этим и, преодолеть его, – тем самым, расслабляя все свои лицевые мышцы, и заставляя свой взгляд, с каждой секундой, с каждым шагом, леденеть и леденеть, не сожалея, в общем-то чему-либо, – но, пока что, не особо-то и удачно. Прежде чем, пройдя через небольшую, – буквально, человека три-два, – толпу, на которую она, так же даже и не удосужилась взглянуть, – ведь, надобности на эти движения и желания, совершенно не было, – она, наконец-то подойдя к лифту, остановилась, и подняв свою голову вверх, взглянула на красно-бордовый циферблат, на котором появившаяся цифра номер «пять», медленно и можно было бы сказать, – на всех основных правилах и полноправно, – еле-еле, сменяясь на дальнейшую, ниже её стоящую, цифру, рядом с которым находился немногий «потомок» данного человечества, – обычный, мини-человек, можно было бы сказать, даже и на половину, скорее всего, – и рядом с ним, другие цифры, сейчас же показывающие число «семь», и значащие определённое количество человек внутри; после чего, снова опустила свою голову к низу, и нажала на серо-металлическую кнопку вызова, находящейся рядом с ней, – всего лишь в одном метре, если же, и в общем-то, не меньшем, прочем. И, через пару мгновений, которые, как будто бы, в буквальном смысле, прошли, – медленно и старо, – покуда, через каждый сменяющийся друг другом этаж, лифт издавал не совсем и громкое, но, достаточно слышимое, пиканье, – и, вот только-только что, кстати, прошёл третий, что означало, что он уже более ближе, чем был, – девушка, подняв свою голову к верху, не успев и толком-то разглядеть цифры на небольшом бордовом экранчике, – только невольно «соскользнув» своим взглядом по цифрам, и заметив небольшую «двойку», заменившая раннею «пятерку», – как, что-либо вздрогнул в кармане её джинс, заставило темноволосую девушку мгновенно опустить голову к низу, и взглянуть, в чем дело. Но, после, просунув одну из своих рук в свой карман, она, достав из него свой тёмный смартфон, и ловко включив его, – нажимая большим пальцем на боковую кнопку включения, – тем самым, и осветив целый, но, и не особо-то и длинный, экран, – вновь заставляя красочные, и не обычайно тёмные, цветы с ярким жёлтым центром, показаться; так скажем, вынуждая их заново расцвести, – не совсем уж и заинтересовано взглянула, переводя свой взгляд на небольшое уведомление о смс, в котором, так и, говорилось: — «Пошла к служебном лифту. Направляется на парковку, мисс.» После чего, девушка в чёрной бейсболке выдохнув, немного более спокойней, чем прежде, – и от части, даже, как-то расслаблено, но, все ещё достаточно тяжело, и глубоко, – засунула свой смартфон обратно в карман, переводя свой взгляд, и все свое внимание на дверцы лифта, который должны были вот-вот и открыться. И, стоило им только открыться, как она, несмотря на небольшое столпотворение внутри, которое выходило наружу, двинулась в кабинку лифта, даже несмотря на то, что люди до сих пор, и все ещё выходили. Но, по всей видимости, не предугадав, и опустив свою голову слишком рано, темноволосая, успев сделать только один шаг, тут же врезалась в кого-то, слишком резко и всем своим правым плечом, – от чего, оно, в тот же самый момент, взвыло от некой, ранее не чувствуемой, и не испытываемой боли, будто бы волчица, при пропаже собственных волчат, – из-за чего, чуть ли же, не в ту же самую секунду упала, но, во время успев сбалансировать вперёд, она остановилась, – так же, при этом ощущая, что кто-то, остановился и возле неё, с той же стороны, что и её теперешнее больное остротой плечо, – и взглянула на человека, стоящего рядом с собою. Взглянув к верху, её глаза, широковато приоткрывшись, – явно же, не ожидая увидеть именно этого человека, да и ещё рядом с собой, в столь больной момент, – вдруг, наполнились, все подступающей и подступающей, водой, – которой только и дай, что резкий поворот, либо же разворот, и та нападёт, хитро и беспощадно, все более и более углубляясь в эмоции, без каких-либо сожалений, и оправданий, – но, тут же опустив голову к низу, и в тот же момент опустив ниже и козырёк своей бейсболки, она, прямо же в то же самое мгновение пожалела, сильно, – что о своём решении взглянуть на провинившегося, кто, с другой же стороны мог оказаться и потерпевшим; что о небольшом зрительном контакте со столь знакомыми каре-темными глазами, наполненные ничем, но холодом и пустотой. Прежде чем, проигнорировав и поднятую к верху бровь высокой, светловатой девушки, все ещё стоящей по правое плечо темноволосой, и её некий глубокий, смотрящий прямо же в глубь самой души сощуренный взгляд, и пробормотав лишь лёгкое, – «Простите..», зашла во внутрь просторной кабинки лифта, – чей лимит, по количеству людей, определённо превышал «десять», – и развернувшись спиной к серо-металлической стене, повернулась своим лицом обратно, – к все ещё открытому, на самой его максимальной ширине, разъёму лифта. И, к своему ещё большему удивлению, развернувшись и невольно бросив свой взгляд, куда-то, – но, только лишь прямо, – при последнем и окончательном положении своего тела, уже остановившегося на одном месте, не двигаясь куда-либо, чуть ли же не сразу встретилась с все тем же взглядом светловолосой девушки, необычайно привлекательной и спокойной, – что в своём пустом выражении лица, что в своём плавно и лёгком поведении и походке, – но, всего лишь через секунду девушка в чёрной бейсболке распрощалась с другою. Ведь, та, плавно развернувшись, – тем самым, обрывая плотный зрительный контакт обеих, – начала движение, и отнюдь не в сторону лифта, – что, было, от части, небольшой надеждой для темноволосой, – а в совсем противоположную, не забыв засунуть в один из своих карманов свою ладонь. Только наверняка и делая, что при каждом своём, все больше и больше безразличном, шагу вперёд, чувствуя на своей спине немного прожигающий взгляд позади, который исчез, стоило двум дверцам лифта соприкоснуться к друг другу вновь..

***

С чуть ли прикладываемой силой открыв едва ли тяжеловатую черно-железную дверь, – явно окрашенную, на самом же деле, – я, оставив её позади себя, с небольшим хлопком, вышла на некоторую, в своём роде, дорожку, в нескольких метрах от которой находились всё одни и те же «схемы» белых и пересекающих одну другую линии, – «открытые» парковочные места, один из которых были, что по большей степени, пусты, и наверняка использовались лишь служебным персоналом, напрасно. В нос сразу же ударил свежий воздух, в котором заметно ощущались некие-этакие нотки елей, которые, в свою очередь виднелись где-то немного вдали, – где-то за железными, аккуратно и тонко окрашенными в серый, прутьями, на конце которых было острие, казалось бы, точно точеное, – и холодок. Да, все тот же знакомый, и охлаждающий холодок, проходящий огромный путь через мой рот, и после заканчивая самой глубины моих лёгких. Он был прост, так же, как и, только-только падающий листок клёна, казалось бы, жёлто-красного оттенка, но, с преобладающими сторонами красного, пролетавший в среднем всего лишь, так, пару метров, без счёту, с не совсем уж и высоких-то деревьев. Но, собою, – и уж особенно своим безупречно, и, трагически поэтично, но, весенним вкусом, – затрагивал всю глубины моей грудины, проникая во внутрь, и после, как в ни чем не приспособленном бытие жизни каждого, выходя обратно, – правда, с уже более другим составом химических реакций организма, но все же, – но, с небольшим остатком неких терний, через которых он, будучи упрямым интриганом, продирался и пролезал, которые, без каких-либо лишних и совершенно не нужных сомнений, удовлетворяли, как ни стать, но в прочем, без особых усилий. Всего лишь на некоторое мгновение, которое, к жалости, хотелось растянуть на некоторое ещё большее мгновение, – что, с каждой убегающей из определённого, сокращённого, или же нет, количества моего, данного откуда-то сверху, если же придерживаться христианству, времени на спокойные и беспрепятственные выдохи и вдохи; казалось мне, чем-то не совсем уж и плохим, ужасным и тратящим моё свободное время.. хотя, теперь-то, уже слишком свободным, да настолько, что можно и, как говорит младшее поколение, не парится? Странно, некая непредугаданная старость, вдруг охватила, – закрыв свои глаза, чувствуя, как от чуть ли больно-прикладываемой силы, веки, начинали все больше и больше дрожать, и втянув в себя то количество прохладного, – и уже более, или менее, привыкшему к которому, – воздуха, затем же на несколько медленных и расторопных секунд оставив его внутри себя, – позволяя ему свободно и робко «шнырять» в тех глубинах и, наоборот же, высотах, моих лёгких, что правого, что левого, где ему только желалось, в коих он только, если же, но нуждался, – вновь выдохнула, тяжело и с слишком острыми признаками спокойствия и тишины.. Прежде чем, снова открыла их, и тут же взглянула куда-то вдаль, едва ли запрокидывая подбородок к верху, и стремясь к огромной, блуждающей по всем странам и, так же континентам, линии горизонта, – слишком тонкой, если же предзнаменовать, и невероятно длинной, до полной категоричности целой необъятности. Вдали, помимо всех тех линий «рыцарства и защиты», – то беж, елей и деревьев клёна, – виднелись некоторые высотки, – жилые, и до невероятности дорогие, скупные цены, что ж, о чем говорить, да и в принципе-то, виднелся весь город, столь-ка прекрасного названия, как – «Пусан». Пусан, известный своим девятиэтажным рыбным рынком, и самым большим скоплением торжествующих и любопытных туристов, – естественно же, внутри целой страны, – и, так же известные своими старыми, но не забытыми, легендами о, – как, говорилось в одной из, «.. жестоких, как сталь, стойких, как пламя, и крепких, как высокие горы, доходящие чуть ли не до самих небес..», – самураях, которые славились своей покорностью к правителю, ни разу не предавав его, или же расстраивая, и своим безграничным опытом в сражениях, – «.. Ибо, стоя в каменных позах, с двумя мечами по обе руки, хитрыми, словно бы змеи, и плавными в своих движениях, будто бы дыханье, смотрели вдаль они, казалось бы не дыша, и с неким нетерпением, спокойным и контролируемым, ждали опаски войск вражеских, без бойки, но с огнём в глазах..», – с одной стороны был безумно сумасшедшим, громкий и шумный, славясь дорогими бутиками одежды и аксессуаров, и многими заведениями различных клубов; но, с другой стороны он был, впечатлительно спокойным, как одинокие горы, соединяющихся небольшими берегами с морем, и сплошные зелено-темные леса. Невольно засмотревшись на далёкий полис города, переходя от одного, яркого огонька, горящего чуть ли же не всеми цветами, – но, тех, которые были из категории самые «красочные», – до другого, вдруг, недавние слова паренька в халате, полезли в мою голову, словно бы хищные и голодные змеи в логово их жертвы, и с постепенно проигрывающейся пластинкой начали все больше и больше, как ни странно, но наполняется неким простым и истинным смыслом, едва ли задумавшись, я осознала и, теперь же поняла его слова, в которых был некий намёк на – «.. ваша компания, владеет этой больнице, так же, как и..», или же что-то похожее. Ведь, теперь-то, – забавно, — прямо сейчас, я, вспомнив, поняла, что, в действительности, он имел в виду. Ибо, так же, как и он говорил, эта больница, является одной из многих других, которыми владеет фармацевтические отделы компании, – но, было бы совсем раздражительно и неприятно, произнести её, как в свою собственность, – семьи, к сожалению моей. Теперь же, я вспоминаю события, около трёхлетней давности, где мне, как все ещё полной и единственной наследнице, – ещё до того момента, где я, на полном основании отказалась управлять, и отдала её в руки другого компаньона; но, никак, и все же до сих самых пор, не избавившись от так скажем, семидесяти процентов на лидерство, и властие, – проводили небольшую экскурсию по всему зданию, – и в этом случае, по этому, – но кратко, чётко и подчёркивая только несколько вещей, – все достоинства и регуляции, которые можно было бы улучшить, или оставить как и есть, или же все недостающие компоненты и статистику; что, в свою очередь, надо было, до самого открытия, убрать и исправить, – все так, как и было ранее оговорено, по моему плану, – быстро, и без промедлений. Но, в эту же, последующую минуту, избавившись от столь навязчивых мыслей о самых раздражаемых вещах, всего лишь тем, что проделав небольшую, но целую, операцию движений, таких, как – для начала закрытие своих глаз, крепко и, возможно немного принудительно, а после, обычные, но самые, только возможные, глубокие вдохи, и затем же выдохи, – я, убрав свой взгляд с огромных, только видневшихся, мегаполисов столь красочного, и на половину совсем уж и обыденного, города, незаметно, и для себя, опуская свои глаза ниже, – как и свой подбородок, – да настолько, что они встретились с первым, только попавшемся, рядом машин, разнообразных, – и по, некой архитектурной, форме, и по оттенку красок, – который, кстати, был заполнен, что от одного края белой, аккуратно начерченной, – что было любопытно, хоть для и меня и совсем от мелкой, в общем-то крохотной, части, только для отчаянных перфекционистов, – линии, что до другого. Оглядев все только возможные ряды машин, которые, – к интересу счастья, – виднелись все, и по в математических цифрах равнялись – семи, последние три из которых, являвшиеся самыми ближайшими к высоким и серым воротам данной госпитали, – которая, со своей небольшой эстетичностью, походила более на закрытый приют, – были заполнены полностью; покуда, другие, были заполнены так, как будто бы при случайном нажатии, – в некоторых рядах, и в свою очередь их краях, машины были чуть ли не сжаты к друг другу, покуда, в других краях была полнейшая пустота, либо же всего лишь несколько машин. Но, что, по большей степени, заставило меня немного задуматься, так то, что самый распространённый цвет на данной парковке, видневшейся, по моим подсчётам, чуть ли не на каждой пятой машине, являлся – красный, и только в единичный процентах, коих составляли небольшую треть всей площади парковки, был темно-бордовый. Невольно задумавшись о неком «совпадении» одного и того же выбора в окраске машины, работников, той или иной специальности, но, в любом случае, этой больницы, я, обдумывая столь глупую и, казалось бы абсурдную, случайность, даже и не заметила, как посередине моих губ находилась, судя по немного исходящему белому дымку, уже горящая сигарета. Но, в мгновение очнувшись ото собственного сна, и втянувшись своими губами в конец сигареты, – так сильно, и до невероятности глубоко, – задерживая внутри себя сигаретный, и обжигающий дым, – являвшийся ядом, но, тем, которым, я, с полной осознанность и пониманием, пользуюсь и долгожданно принимаю, – и не сводя своих глаз с машин, быстро «пробегая» по каждой из них всех вновь, просматривала каждое только видимо с моего положения стеклышко, так же, как и осматривала каждую машинную фигуру, и каждый раз различного цвета. Выдохнув задержавшийся внутри, на более долгое количество времени, чем предполагалось ранее, себя; я, ни как не сводя своего взгляда долой с пустых, и где-то занятых, парковочных мест, чувствовала абсолютную и совершенную пустоту, которой, по всей видимости, приходилось быть внутри моей головы. Постепенно, с каждой секундой из моего некого – «фонда времени»; она, безжалостно, – и от части, с благородством, и моей небольшой благодарностью, – и полностью поглощала собою каждый только-только свободный уголок моего разума, – что, с другой стороны, казалось бы, и ощущалось так, словно бы, при огромной и слишком сухой жажде, прямо из моих рук, по всем возможным линиям, изо всех только видимых, скрытых, и возможных в общем-то, щелей, вытекала вода, безвозвратно, навсегда, превращаясь в пустоты, – вплоть до того, самого, момента, покуда, внутри моей головы осталась лишь одна, кромешная и пустырная пустота, – ни одной затеи, либо же мысли, из всего, под нашествием собственного настроения и самочувствия, «выжило» лишь нечего, – а снаружи, она и казалось-то, немного легче ставшей, и более устойчиво стоящей на плечах, чем ранее, – что, в итоге, было лишь критическим самообманом, доносившийся из глубин моего подсознания, и служило лишь прикрытием для совершенной и собственной не осознанности, опрометчивости и не знания. Слегка помотав своею головой по сторонам, более не желая задумываться о чем-либо, желая лишь всего-то, стоя, и более не сдвигаясь с места, – лишь изредка, несколько раз в пол-минуты, качаясь, то вперёд же, то назад, – безотрывно смотреть на голубое небо, которое постепенно становилось все более и более ржавым, по направлению к низу, – к линии горизонта, еле-еле видневшейся, за невысоким-то леском, и мега-полисными архитектурными зданиями, стоящих на совершенно другой стороне, через огромное, и казалось бы необъятное море, граничившее с небольшим, можно было бы сказать, и «островком», на котором нахожусь и я, и с совсем другой стороной города, находящейся по дальний конец длинного моста, соприкасающегося сразу с двумя «точками», – и, ощущать холодный воздух, окружающий тело, словно бы ночные мотыльки окучивавшие только-только, из неясни, появившейся источник яркого света, на своей коже, и чувствовать, как тот, медленно и ловко ища разнообразные пути и щели, пролезал под одежду, и бушуя внутри, оставлял небольшое ощущение наготы, но вовсе совсем и не неприятного, даже наоборот. И, стоило мне только ещё более углубиться в познание ветра, еле-еле хлещущего по моему лицу и телу, – по большей части, отдавая по бокам, – как некий звук, – громкий, и сразу же привлекающий внимание, – похожий, по некоторой мере, на «рычанье» мотора, и еле-еле громкое «шипение» резины колёс, проезжающих по асфальту, привлёк моё внимание, заставляя мысленно «отвернуться» от небольшой затеи обдумывания собственного бытия, и ветра, – так же, за одно. Судя по динамичному, и почти совершенно беззвучному сокращению поясу передач, звучанию мотора, которое, в свою очередь, может быть совершенно разным, – так же, как и особая «отпись», так сказать, других моторов, коих существует достаточно разнообразное количество, и которые имею собственное и только свое-однообразное звучание, – именно этого автомобиля, на которое я, все ещё до сих пор не удосужилась, опустив свою голову, посмотреть, – ведь, все просто, совершенно не хотелось; потому, я, просто-напросто слушала, – можно было с точностью, скоростью в мгновенном понимание той же, или иной модели, с пару секунд, и с совершенным знанием многообразного количества различных моделей, понять, что именно за мотор, находился внутри, все ещё едущей машины, – под самым капотом. И, если же быть точнее, то, внутри многообразных линейных и механических соединений, этого автомобиля, находился мотор модели – «1KZ-TE», который выпускался наравне с другой, похожей моделью, как – «1KZ-T», но, в итоге, в связи с некоторыми улучшениями и доработками, приобрёл свою славу, и стал один из самых надёжных моторов; и, который так же, был разработан, и создан, только лишь для машин, моделей – «Тойота». Чуть опустив свою голову, и убрав свой слишком долгий взгляд с едва ли эстетичного, – но, ведь, признаю честно, неплохого, – вида, на «открытую» парковку, я, в небольшом нетерпение, которое слегка отдавалось в груди, – трепетав, и воспевав, – осматривала каждый её уголок, в поисках только-только проезжающей по асфальту машины. И, через пару мгновений, найдя, – как оказалось, на парковочном месте номер «тридцать семь», находящееся во втором ряду, от меня, – мои глаза, казалось бы, совершенно, не контролируемо, начали «бегать», – метаться туда-сюда, – по самым яркими «остротам» и прекрасным линиям данной модели машины, которая была хорошо мне знакома, и которая являлась одной из моих фаворитов, – Ленд-Крузер, точнее, двухсотый. И, всего лишь одно слово – «Ленд-Крузер», – значило, огромное доминирование на всех, каких-либо только угодно, трасс и путей, – то ли же лесных, то ли же горных. Что, не могло не радовать отчаянного любителя, – или же, попросту, человека, находившегося в машинном деле на протяжении многих лет, – машин. Так же, как и не могло не заставлять чувствовать некую гордость, – ведь, все-таки, сидеть под несколькими тысячами лошадиных сил, было что-то безумное, и с остротой огня в глазах. Но, возвращаясь в небольшую реальность, где, данная модель нагло, – но, совершенно по делу, – забирает моё внимание, и привлекает к себе, я, воспользовавшись тем моментом, покуда, водитель, не видневшейся мне, даже несмотря на совсем и не тонированные окна, – скорее всего, из-за других машин, слегка преграждающих мой зрительный контакт, – начинал, постепенно паковаться, ещё раз начала осматривать столь любимую машину, – или же, то, что только виднелось. И, так же, – как, можно было и не заметить в самом-то начале, – в отличие от моей, находящейся от меня вдалеке, – начиная от нескольких тысяч километров, и заканчивая чуть ли не сотнями, – у этой модели, был совершенно другой оттенок, и если же быть точнее то, – темно-серый металлик, который несомненно шёл, данному агрегату, по силам которого были, действительно, все возможные трассы и горы, – и в другой же области, так же, в отличие, – окна были совершенно не тонированы, что я, в свою очередь, при первой возможности сразу же исправила; потому, что дурость людей, и желание заглядывать в чужие автомобили, раздражает, беспричинно и навязчиво. Почувствовав вдруг небольшой порыв раздражения, мельком промелькнувший внутри моего тела, словно бы резко и ярко вспыхнувшая искра, но, так же, как и появившись, исчезнувшая в считанные секунды, я, лишь глубоко вдохнув сигаретный дым в себя, и затем же выдохнув, вновь перевела все свое внимание на чёрный внедорожник, – во власти которого были горы, и леса. Посмотрев, чуть приподнимая свою голову к верху, я увидела, как из водительского сиденья, вдруг вышел мужчина, – с совсем не уложенными черными волосами, которые, по всей видимости, только и сделали, что и ещё больше разлохматились, и взрослым лицом, возможно ли, даже и с морщинками по округе; но, и это было, лишь единственным, что я могла сказать со своей данной позиции. Он был, достаточно дорого, и достаточно формально одет, чтобы посчитать его за некого телохранителя, – чёрный пиджак, обе стороны которого прикасались к друг другу, связываясь лишь небольшой пуговицей, белая рубашка, с аккуратно согнутыми краюшками, темно-чёрные брюки, явно официального производства, и, конечно, ботинки, глянцевые и чуть ли поблескивающие; что, по принципу, являлось классикой. И, пройдя всего лишь несколько метров, с того самого момента, когда дверца машины захлопнулась за его спиной, он, подойдя к задней двери чёрного, – и чертовски, серьёзного, — автомобиля, взявшись за ручку дверцы, и потянув ее на себя, одновременно с тем отходя немного в сторону, – тем самым, делая одновременно несколько вещей: первую, избегая глупой и, действительно, абсурдной возможности ударить самого себя, при это стоя на месте и никуда не сдвигаясь, и вторую, своими движениями, которые были полны плавности и некого уважения, освобождая место для того, кто выйдет далее; – открыл её, – но, с моей стороны, казалось бы, распахнул, медленно, невольно боязливо и аккуратно. Честно, все моё внимание, – что, не всегда было хорошим знаком, – вдруг найдя другую «жертву», устремилось на того, кто же выйдет из машины. Всё-таки, неплохо стоящий автомобиль, богатый вид, по всей видимости водителя, который был, так же и телохранителем, так скажем, «загадочной» и неизвестной персоны, сидящей внутри, – смог меня неплохо заинтриговать, и сознаться честно, всего лишь чуть, но заинтересовать. Ведь, несколько не высоких автомобилей, стоящих рядом, не давали мне, хоть и небольшую возможность, чтобы более чётче разглядеть фигуру, – кстати, только-только что, вышедшую, если же, также и учитывать не особо-то и громкий хлопок, захлопнувшейся двери. Мельком перенеся свой взгляд на сигарету, находящуюся в моей правой руке, которая остановилась где-то в пространстве, и более не двигалась, как будто бы застыв, и почувствовав небольшое желание закончить собственную «психологическую сессию», наедине с одной и единственной сигаретой, но, мысленно отказавшись от идеи, собственного производства, – заприметив, что сгорела лишь некая четвёртая часть сигареты, с её другого конца, естественно, – и после, только лишь вновь поднёс свою ладонь к своему лицу, и захватив своими губами ближайший, ко мне, конец, втянувшись, и оставив руку в обратное положение, выдохнула, одновременно с чем переводя свой взгляд обратно, – на чёрный видневшейся автомобиль, – но, если же быть точнее, то на две макушки, видневшихся из-под одного и чуть ли целого ряда различных машин, – одна из которых, судя по аккуратно и прямо уложенным волосам светло-коричневого оттенка, больше похожего на смесь брюнетки и каштанового цвета, принадлежала далеко не мужчине, покуда, другая, лохмато-черная, мне уже была, от части знакома. Не спуская своих обоих глаз, с двух фигур, передвигающиеся с заметным расстоянием, – светловато-коричневая макушка, по всей видимости, если же прислушиваться к цокоту не совсем уж и длинных каблуков, девушки, шла впереди, пока, мужчина в классическом костюме шёл позади, – которые, до сих пор проходили по ряду машин, из-за которых тех, – кроме их макушек, – в свою очередь, не совсем было видно. Прежде чем, коричневолосая девушка, достигнув последней находящейся на ряду машины, – коя была обычная легковушка, «Хонда Аккорд», красного цвета, со всеми семерками на кодовом, давно славившаяся жёсткой, но и с этим одновременно удобной, подвеской, – вышла, можно было бы сказать, и вовсе-то, на свет, и тут же развернувшись, направилась вперед, – то беж, почти в моё направление, но, более правее, – показав свое лицо, на что, в свою очередь, мои глаза, словно бы ястребы, «накинулись», – начиная оглядывать её, признаю действительно красивое лицо, с кончика самого подбородка до конца её небольшого, и абсолютно чистого лба, а именно – её, как уже и было ранее мною сказано, до невозможности гладкий лоб, начиная с правого конца и заканчивая левым, её немного, совсем слегка, дугообразные брови, светло-коричневого оттенка, и немного подкрашенные, тонко и всего лишь по форме, на самом-то деле еле-еле и заметно; её прекрасное, и слишком хорошо знакомое, аккуратное и невероятно идущее ей, двойное веко, невероятно красивые карие глаза, с небольшим затемнением к самому верху, и с завораживающим на одном месте, небольшим белым и серьёзным отблеском от голубо-светлого неба, её узкий и, чертовски, красивый нос, её отчётливо видневшийся губной желобок, расчерченный прекрасными и ровными линиями природы, и наконец, губы, совершенно розовые, правда с небольшими покраснениями, но действительно шедшие ей, пухлые, больше напоминающие небольшую и чуть расплывшуюся форму «сердца», соблазнительные пошлые, и действительно заставляющие снова желать почувствовать их столь невероятную мягкость на себя, и на своем длинном «дружке»; что, ко всей её до неприличия безумной красоте, которая однажды сумела несколько раз меня обезумить, на её лице был небольшой слой макияжа безукоризненно и безупречно шедший ей; покуда, её волосы находились в строгом и низком хвосте, настолько аккуратном, что не виднелось и единого выбившегося из коричневых прядей волоска, – и осмотрев её лицо ещё раз, – словно бы, подводя к итогу, – я, лишь только усмехнувшись, – одновременно с чем, чувствуя приятный и совсем уж давний трепет в груди, и вовсе не тот, о котором так ярко и красочно говорят все влюбленные, а более мягкий и, к слову, радостный, что даже немного раздражало; нет же, сильно раздражало, – и отбросив воспоминания, – довольно-таки не очень легкого и приличного содержания, можно было бы даже с уверенностью сказать, что абсолютно, – так же, как и отбросив недокуренную сигарету, в сторону, – все еще горящую, но, следовало ей только упасть на холодный асфальт, как она, сразу же потухла, – ступив в правую сторону, сделав буквально пару небольших шажочков, взглянула на девушку, которую можно было бы уже назвать и всей – женщиной, но, не позволительно молодую, немного приподнимая уголки свои губ к верху, тем самым совсем слегка улыбаясь, и ощущая себя более лучше, чем совсем недавно, что было странно. Девушка, коричневолосая и, с лицом, которое безоговорочно можно считать, одним из самых милых, несомненно привлекательных и сексуальных только лиц, невольно, и скорее всего совершенно не произвольно, взглянув к верху, посмотрела вперёд. Но, как и предполагалось мною ранее, в этом же самом месте, – стояла я, и никто иначе. Вдруг, её лицо мгновенно изменилось, чуть ли не перекосившись, в одно-то мгновение: веки стали более шире приоткрыты, покуда, в глазах виднелось некое удивление, темноватый брови стали чуть более выше, чем были ранее, а губы, всего лишь и на чуть-чуть, но отдалились друг от друга; и она, поначалу замедлившись, – тем самым, замедляясь топот своих высоких каблуков, – остановилась, – резко, и совсем не ожидаемо. Остановившись, её лицо вздрогнув, застыло, – по большей части, в небольшом шоке, – но, тут же изменилось, стоило лишь мужчине сзади, – который, как по всей видимости, точно не ожидал резкой остановки, – врезаться в неё, и остановится чуть позади, буквально в парах сантиметрах. После чего, она, вновь изменившись в своём выражении лица, которое стало более серьёзным, более грубым, и более раздраженным, – её брови, ранее поднятые к верху от удивления, сейчас же низко опускаясь вниз, нависая над собственными веками, хмурились, покуда, её губы, выпрямившись в одну ровную линию, сжались, поднимая лишь поджатый правый уголок к верху, – не сдвигаясь со своего места, медленно и слишком плавно развернула свою голову в сторону, – к мужчине, позади, – и чуть ли сжав свои слащавые и отчётливо видневшиеся скулы, взглянула своими раздраженными глазами, – пару секунд назад, которые стали вдруг сомкнуты, – на мужчину, который тут же тяжело сглотнув, – и казалось бы, громко, и слышно, – отшатнувшись немного назад, отошёл в сторону, снова возобновляя между собою и девушкой, впереди, расстояние. Прежде чем, та, развернув свою голову обратно, – направляя её в мою «видимую» сторону, – с крепко закрытыми глазами, глубоко и шумно вдохнув в себя, и после выдохнув, открыла свои глаза вновь, и недовольно покачав головой по сторонам, возобновила свое движение в мою сторону, – но, со все ещё немного раздраженным выражением лица. – Лиса? – Послышался голос, женский, мягкий, и от части даже ласкающий мой слух; на что, я, только чуть приподняв свои брови, немного вопросительно посмотрела на темноволосую девушку, постепенно все ближе и ближе подходящей в мою сторону. – Ты, что тут делаешь? – Спросила она, покуда, в её глазах чуть ли незаметно, но пролетела небольшая искра интереса, а её лицо более расслабилось, и размягчилось. – А, на что это похоже, Хана? – Спросив в ответ, и усмехнувшись, – и почувствовав, необычайное счастье, попросту простое, и искреннее; да настолько, что даже уголки моих глаз, едва ли сгибаясь, ощущались более натуральней, и так же, счастливей, – после не дождавшись ответа, сразу же продолжила, не давая темноволосой и шанса, чтобы даже и губки свои приоткрыть. – Жду самую очаровательную и сексуальную секретаршу, в своей жизни.. – Проговорила это, мои глаза тут же перенеслись на лицо темноволосой, и начали «бегать» по нему, в поисках хоть какой-либо мгновенной реакции, и, как только она остановилась рядом со мною, я, отчётливо, заметив небольшие покраснения на её щеках, – ощущение мягкости которых, чувствовалось даже сейчас, спустя более трех лет, – чуть, совсем немного, засмотревшись, и после усмехнувшись, еще более шире, и более наглей, продолжила. – Только вот, похоже, что она сегодня совсем не появится. – Продолжила я, и после, едва ли сдержав свою улыбку, которая так и пробивалась наружу, – из последних сил, чуть ли не просвечиваясь сквозь мои губы, – чтобы, только более дополнить свой только-только созданный образ, я, отведя свой взгляд от девушки напротив, – честно, с небольшим трудом, – начала немного осматриваться по сторонам, как бы в поисках той самой «секретарши», чуть ворочая головой по сторонам. После чего, спустя пару секунд, все-таки не сдержав свою улыбку при себе, улыбнувшись, перевела свой взгляд обратно, – на темноволосую. Но, и не успев даже посмотреть на её лицо, как некий удар, – не особо-то и сильный, но совершенно неожиданный, – пришедший по моему животу, мгновенно перехватил инициативу, заставляя меня, издав немного громковатый «хык», чуть ли произвольно согнуться, и взяться своей левой рукой за середину живота, – куда, собственно, и пришёл удар. – Тебе стоит быть по аккуратней со словами, – Говорила та, покуда сверху слышался её голос, а я, все ещё, немного скрутившись, наполовину согнувшись, стояла, не сдвигая своего взгляда с куска асфальта, перед собою. – Думаю, если об этом узнает твоя маленькая девушка, тебе не поздоровится. – Послышалось небольшая, но чувственно злорадная, усмешку, так же, как и небольшие, можно было бы сказать, и вовсе, утешающие, хлопки по левому плечу. – Потому, что даже мне, человеку видевший все твои выходки, и издержки собственных эмоций, от её взгляда было, немного страшно. – Сказала она, и после послышалось очередная усмешка, которая заставила меня ощутить нечего, но небольшую скуку, – ведь, действительно, мне было искренне радостно видеть её, перед собою, вновь. После чего, при одном лишь только упоминании о другой темноволосой, – которая, наверняка сейчас же, находится в палате, и задумывает очередной садистский план, против меня, – более в животе не ощущалось нечего, но некий лёгкий, от части даже щекотливый, трепет, полностью загущающий недавнею резкую боль; покуда, в груди, сердце, как не в себе, снова начало стучать, – явно, в диком безумстве; а губы, не контролируемо, но слишком чувствуемо, начали все более и более мягче расплываться в улыбке, – которая, даже всего лишь по ощущениям, казалось бы, мягкой, – что, я, тут же, убрав, – сильно поджимая свои собственные губы под друг дружку, и едва ли сильно сжимая нижнею челюсть, – и поднявшись вверх, снова выпрямляясь и немного опуская свою голову к низу, взглядывая на собственного секретаря, – все ещё. Но, вдруг, все мои симптомы вдруг исчезли, став противоположностями друг друга, – сердце, необычно замедлилось, и более билось слишком медленно, и как-то даже гнусно, небольшой щекотливый трепет, мгновенно прошёл, превращаясь в самый неприятную боль, такую, что, казалось бы, внутри, кто-то, или же что-то, поглощал все, что только было, оставляя внутри дискомфортную пустоту, покуда на губах, почувствовавшись неприятный горький привкус, совсем уж, искривившись, стали прямыми, – и все, лишь стоило, другой, совершенно другой, отличавшейся, и не менее восхитительной, девушке «всплыть» у меня перед глазами, и после остаться в голове, – Юна.. Тяжело выдохнув, и после немного прихмыкнув, издавая еле-еле ломкий кашель, который немного за щекотал где-то в горле, и вернув своему лицу ранний прежний непринуждённый, и самоуверенный вид, произнесла: – Но, в любом случае, хорошо, что ты тут. – Сказала я, заглядывая в каре-черные глаза, напротив, и немного улыбаясь, хоть и не с той же, ранней, искренностью, но с неоспоримым привкусом горькости, совершенно неприятной, и кислой. – Мне надо с тобой кое-что обсудить. – Продолжив, одновременно с чем не спуская своих глаз с собеседницы напротив, все «бегая» по её лицу, как будто бы в нехватке чего-либо, – какой-либо реакции, с её стороны. – Если, ты на счёт того, что произошло в больнице, оно останется в больнице. – Мгновенно подхватив проговорила она, на что, я лишь слегка покачала своей головой по сторонам, возможно ли и не заметно, – Я уже все обговорила, и со всем разобралась. – Произнесла она, все так, как и мне было всегда любимо, – чётко, быстро и по делу, нечего лишнего, и нечего не достающего, – и до сих пор. – Нет, это мелочи, – Говорила я, невольно, и чуть ли заинтересовано «бросая» свой взгляд на мужчину в костюме позади, и после снова возвращая его темноволосой девушке, у которой снова невольно промелькнули огонь интереса в глазах, снова немного качав своей головой по сторонам, – Мне надо обсудить с тобой серьёзное дело. – Продолжила я, вновь едва ли сильно теряясь в черно-карих глазах, и убирая со своих губ улыбку, оставляя их в полнейшей покое, и спокойствии. На секунду, брови Хани снова немного подскочив к верху, опустились, покуда, её глаза, немного сощурившись, смотрели куда-то в бок, – что, как и было ранее, так и осталось сейчас же, было её небольшой привычкой, в тот момент, когда она о чем-либо задумывается, – прежде чем, она, переведя свой, уже серьёзный и более жёсткий, взгляд на меня, от части, слегка неожиданно резко, и невольно облизав свои губы, – что, было, так скажем, очень-таки сексуально, – вынуждая, меня, вновь немного затеряться в просторах её розовых губ, пока те, не начали шевелится, снова; – произнесла: – Отлично, – Сказала она, одновременно с этим шагая вперёд, точнее за мою спину, на секунду исчезая из моего вида, и вынуждая развернутся в след за ней, – Потому, что мне тоже надо обсудить с тобой кое-что, действительно важное. – Говорила она, направляясь к двери, ещё более громче, чем прежде, цокая своими каблуками, и останавившись перед нею, дожидаясь пока услужливый джентльмен, откроет перед нею дверь, дав, тем самым, возможность войти. Покуда, мои глаза, – совершенно не контролируемо, и зябло, – молниеносно, чуть ли хищно, «бегали» по всему её телу, но по большей части, по её упругим, но совсем мягким, ягодицам, которые, к моему ещё большему искушению, прекрасно облегали сквозь плотно прижатую юбку, тёмного и сексуального оттенка. – Интересно.. – Проговорила я, совсем чуть ли громко, попутно невольно облизывая свои, вдруг ставшие сухими, губы, и направляясь в след за темноволосой, и собственной секретаршей, по следам её не особо-то и высокого, но достаточно крепкого, на вид, как казалось бы, телохранителя.