Победный удар

Тьма. Окружавшая меня со всех сторон. Заполняла собою каждый «уголок» возможного света. Почувствовав то, что моё тело начала резко, и со всей силой, стремится к низу, — падая; я, чуть зажмурив свои глаза, резко открыла их, мгновенно встречаясь с резким светом, сверху. Немного проморгав, я, почувствовав, как мои глаза начали постепенно привыкать к яркому свету ламп, находящимися на потолке, снова закрыла свои глаза, а затем, спустя пару секунд, вновь открыла их, видя перед собою белый, аккуратно отштукатуренный, потолок. Тяжело выдохнув, одновременно с этим чувствуя, как мои лопатки еле-еле сильно упираются в чуть ли мягкую кушетку, я, уперевшись своими ладонями в края кушетки, и немного приподнявшись, отталкиваясь своей спиной, начала постепенно привставать, ровно до того момента, пока, не села на неё, спуская свои голые пятки на пол. — Неужели все это. был лишь обычный сон?.. — Произнесла я, тихо, не убирая своего «пустого» взгляда со стены напротив, попутно все ещё чуть упираясь своими руками в кушетку, не веря недавно увиденному; пускай и во сне.; и чувствуя по своим пару тонких «дорожек», скатывающиеся вниз, — к подбородку. Воспоминание о недавнем сне, и о темноте, захватившей моё сознании, без каких-либо согласий с моей стороны, — грубо, хитро и предательски; начали заполнять мою голову полностью, пока, мои уши, только и делали, что вновь и вновь производили мой диалог с матерью, принося мне, тем самым, самые скудные и едкие ощущения боли, — самые разнообразные; заполняя собою всю мою грудь, и по ощущением «пожирая» её и сжигая изнутри, — дотла; и казалась, что та боль, оставшаяся в моем сне, и вовсе не осталась только там, — теперь она, словно прокаженная, засела в моей груди, в самых глубоких её «уголках». Опустив свою голову, касаясь своим подбородком тонко-длинных костей своей грудины, одновременно с этим, оттолкнув свою правую руку от кушетки, приподнимая её к верху, прикасаясь кончиками своих пальцев своего носа, перемещая их к его перегородке, и чуть ли сильно сжимая её. Затем, спустя какое-то мгновение «шума», — тихого и пустого; в моей голове, я, убрав свою ладонь с «лицевой» стороны своего лица, и переместив её к правому виску, чуть закрывая «краем» глаз, оторвала и подняла свою левую руку, касаясь ею так же, как и правой, только с другой стороны лица, одновременно с этим ещё более ниже нагибаясь спиной, ставя свои локти на колени, костлявые, от части еле-еле опухлые, «чаши» которых были слишком хорошо ощутимы, и более сильней укрепляя свои пятки в пол, чуть, правда, холодноватый, да настолько, что вызывало некий неприятный, совершенно, трепет. Мысли, мечущиеся от одного конца моей головы до другого, никак не уставали, — продолжая «разрывать» мою голову, своим, в действительности, невыносимым, больным, количеством. «И, как же мне не чувствовать одиночество, когда ты каждый раз бросаешь меня одну.?» — Подумала, а точнее спросила, я, на самом деле, и в действительности, в надежде на ответ, или же хоть какой-нибудь знак; никак не убирая своего еле-еле «заострённого» взгляда со стены, напротив, которая, от части, виднелась лишь в прорези, размещавшееся между двумя «краями» моих ладоней. Вновь, шумно, даже с небольшим раздражением, втянув в свое тело и в свои лёгкие воздух, — сейчас, правда, кажущийся более свободнее и приятнее, чем ранее; и закрыв свои глаза, на секунду, — на всего лишь одно, мимолетное, мгновение; я, с достаточно упорной силой, вдавив свои ладони в свое лицо, слышала полнейшую, дико-метущуюся из стороны-в-сторону, тишину. Тишина, в которой было отчётливо слышно не только мое сердце, бьющееся слишком быстро, причиняя слишком хорошо чувствуемый дискомфорт в груди, чтобы его не ощущать; которое снова пыталось вырваться из моего тела, — наружу, и уже, наконец скончаться от невыносимой, но с каждой секундой все более и более усиливающейся, боли; но, и мои мысли, кричащие внутри моей головы, да настолько громко, что, казалось, и вовсе, не выдержав, от всего лишь привычного «переизбытка», без каких-либо звуков, или же чего-либо ещё, «лопнет», — тихо, и умиротворяюще. Тишина, которая «окружала» меня со всех возможных, и не возможных, сторон, словно копья с самыми, что ни на есть, острыми и гнусно смертельными окончаниями, которым только дай «спуск», и те, без какой-либо остановки, без какой-либо лишней мысли, без какой-либо жалости, проткнут тебя, и всю твою душу, насквозь, давая возможность, всем твоим самым грязным, скверным, подлым и гадким «протечкам», выскользнуть, и скатиться вдоволь; да так мимолетно и быстро, что не сразу заметишь, и не сразу же ощутишь; имела одно, и самое едкое, ощущение, — давления; Да такое, что, казалось, и стены, смещавшиеся ко мне со всех сторон, начинали сдавливать мое тело, будто бы в надеждах его сломать, раздавить, а затем превратить в обычный, и на самом деле, сгусток пыли, с едва ли отличимыми приметами; Тишина, которая, помимо своих основных «свойств», приносила мне и такое ощущение, как, — напряжённость, от которой, моё тело тряслось, повергая каждый, каждый, «уголок» моего тела, на содрогание, — сильное, и никак не прекращающееся; и в которой мои мысли, голоса, и «тихий» шум, только и делали, что становились все более и более громче; вплоть до того, что, казалось, будто бы в моей голове находится один, громкий, и старый граммофон, проигрывающий только одну единственную пластинку, которая, с каждой только проходящей секундой, вынуждала меня ощущать боль, — казалось бы, самую, что ни на есть, обычную, но, на самом деле, слишком далекую от «обычной», которую можно было бы испытать одним порезом пальца, или же пару падений на коленки, чуть ли расцарапывавшиеся, с небольшим оттенком красного «прилива»; и, как бы юмористично не звучало, выделяя, особенно эту ситуацию, — страх, восходивший от куда-то изнутри, и разрастающийся с каждой проходящей минутой, с каждой потраченное секундой, с каждым глубоким, еле-еле чувствуемым, и отрывным, выдохом, и вдохом. Резко, всего лишь одним движением своих ладоней, подняв, ещё более ближе к своему лбу, а затем, я, почувствовав, как мои пальцы начинают постепенно «пролазить» сквозь длинные и тонкие волокна, внедряясь в глубь, — к корням; сильно, со всей своей «кипящей» от дико-раздражающей безвыходности, — и надежды на хоть какое-либо спасение от мрачной, и поглощающей тьмы, «смертельной» тишины, кружащейся вокруг моего бездвижного, застылого, будто бы, и вовсе, камень, тела, словно черно-серый гриф над своей окровавленной, уже, скончавшейся, добычей, невыносимой, одичалой, и варварской боли, прожигающая меня изнутри, словно лава, текущая по моему телу, вместо крови, и мыслей, мечущиеся с одного «угла» до другого, ощущавшиеся, словно стрелы, вонзавшиеся в мою голову; сжала некую часть моего лица, и начала лба, с небольшой частью своих волос, прижимая свои ладони к своей голове, и в действительности, пытаясь сдавить её, — уже только своими личными силами, и попытками. Слезы, медленно, но с каждой секундой набирая темп, катившиеся вдоль моих щёк тонкими и длинными «ручейками», сначала увлажняли мою чуть сухую бледную кожу на лице, но, затем, спустя какое-то мгновение безостановочного движения, начали, и вовсе, высыхать, даже и более не пройдя середины «маршрута» своего, — впитываясь в кожу, словно яд, — едкий и горючий. Пока, воспоминания о недавнем сне, сцены, проигрывающиеся внутри моего сознания, «режущие» по сердцу самым острым, из самых-самых острых, ножом, — слова, произнесённые в той или иной интонации; никак не выходили из моей головы, которая непозволительно, и достаточно, долго проигрывала этот сон, будто бы на дешёвом «репите», — не останавливаясь, и с концом, начиная заново, вновь «проезжая» по очередному кругу моих забытых страданий; оставаясь, и «выжигая» каждое слово в моей памяти, словно, и точно, самым настоящим огнём. Но, одновременно с воспоминаниями о сне, слезами, слишком медленно стекающие вниз, и усыхающие где-то у середины, и болью, протекающая по всему моему телу, словно ещё одна «черная» кровь, и вынуждающая меня ощущать неповторимую, и, одновременно с этим, ужасающую, ломку костей, будто бы они, на столь прогнив в столь мученном теле от тёмных и гнусных мыслей в голове, своими же собственными силами и попытками, ломались, чуть ли резко упираясь в тонкую, и «белую», кожу, пытаясь, тем самым, выбраться наружу, и ощутить, какого это, — дышать свободно и легко, без какой-либо задержки, и остановки; я чувствовала, как ни к стати, самое дикое, ликующее внутри моих «глубин», и взывающее, самым, что ни на есть, волчьим воем, — одиночество, — глубокое, мрачное, подобное смерти. В комнате с некими медицинскими аппаратами, все ещё, как-либо издавая звуки: правда, машинные; подавали причины своей жизни, и никак не поломки в своей системе; с четырьмя стенами, окружающие меня, словно бы, и вовсе, на подобие клетки, только с одним единственным отличием, — с выходом на свободу; только вот, вопрос: хватит ли мне сил выбраться из неё, и ощутить, как говорят, столь прекрасный вкус свободы и воздуха не взаперти тяжёлого?..; моё тело, скорчившееся, — совершенно не понятно, то ли от боли, то ли от слабого состояния, и нужды в определённой позе; и совсем осевшее, дышало, чуть приподнимаясь вверх, и вовсе, еле-еле заметно, и пропитывалось запахом странным, — стен, стоящих поперёк друг друга; Пока, моя душа, в каких-то местах разорванная в клочья, вплоть до грубых, чёрных дыр, видневшихся изнутри, потертая со всех сторон, словно многолетний смокинг, — все время использующийся, но никак не по назначению; стёртая, и вся во многочисленных ссадинах, — тёмных, полностью, и насквозь пропитанных кровью; чувствовала, как никогда, больное, до скрипа зуб, до громкого стона боли, и до тесноты в груди, — одиночество. Одиночество, оставшееся со мною на протяжении семи, чёртовых, лет, и ставшее мне, от части, в каком-то роде, другом, — только правда, совсем недоверчивым и, непредсказуемым в совершенно любой ситуации; прямо сейчас, именно в этот момент, как никогда ранее, ощущалось ещё более болезненней, и ещё более сложнее, и хуже. Мысли о том, что человек, ранее составляющий в моем мировоззрении целый мир, погиб, все только усложняли. И, самое гнусное, из всего, так это то, что все произошло случайно, непреднамеренно, — раз, и все… Конец, конец всему тому, что раньше было для меня светом, и счастьем неподдельным. Для кого-то, это — всего лишь одна авария, всего лишь несколько жертв знаменитого происхождения, всего лишь вдребезги сломанная и помятая дорогая техника; что для остальных, казалось лишь определённой потерей денег, лишь «заслуженной» смертью людей, имеющих какое-то количество денег, лишь необдуманной тратой и правдивой «заслугой»; а для недавней меня, четырнадцатилетней, мир рухнул, опал и более не возвышался вновь, и так по сей день, — это было потерей всего, это было жутким страданием, преследующее меня каждую ночь, а затем и утро, и воплощающееся ко мне во сне, — ранее неизвестным и не понятным, но, от этого, не менее больным и страшным. Одиночество, причиной появления которого стала всего лишь — одна смерть, всего лишь — одна женщина, заполняло меня сверху-донизу. Именно в этот, «кричащий», момент, моя душа, «разрывалась» на ещё более мелкие частицы, в ещё более большие клочья. Именно в этот, совершенно непредвиденный, момент, моё сердце стучало, и отнюдь не быстро, с резкой переменой скорости, — медленно, и еле-еле чувствуемо сквозь несколько слоев плотной, прилегающей ко всему тонкому и измучавшемуся скелету, кожи. Именно в этот, случайный и «темный», момент, я поняла, насколько были жалки мои попытки забыться в ком-нибудь, с кем-нибудь, и насколько безнадёжно много молодых и, здоровых сердец красивейших девушек я смогла разбить, и покалечить, используя одно-единственное оправдание, — «Это мне необходимо. И, я в этом нуждаюсь». Именно в этот, «светлый» и самый ужасный, момент, я осознала, что те многочисленные половые связи с различными девушками были не благосклонны, были — совершенно бесполезными, лишними эмоциями и заканчивающимися истериками. Именно в этот, невольный, омерзительный, и мучительный, момент, я осмыслила, что одной единственной вещью, которая помогала мне забыть некие до боли абсурдные, и устрашающие мысли, являлся — футбол, в котором я пыталась забыть все, что только было возможно и невозможно, используя все свои силы, тренируясь до сильного состояния изнеможения мышц и костей. И, именно в этот, «сокрушающий» и истязающий, момент, я поняла, насколько я одинока., и насколько сильно я ненавижу одиночество, заставляющие меня тосковать об обществе, — многогранном и жестоком. Моё одиночество — душащее, истощающее, истязающее, холодное, как-то холодное пространство, в котором вращаются множество звёзд. Оно заставило меня, в отчаянии и горе, заблудиться в бесконечных извилистых путях, переходах собственного разума, куда никто не может проникнуть, и где никто не спасёт. Порой мне казалось, что тишина и одиночество — это единственные настоящие сокровища в этом мире. Но, это далеко не так. Одиночество — тебя убивает, медленно, будто бы лёгкий, но совершенно смертельный, и не излечимый, яд. Оно пропитывает тебя изнутри, каждый малейший слой, разит и гниёт внутри, оставляя после себя чуть ли проходящую, и на весть остальной остаток жизни памятную, боль. Оно въедается в плоть, и постепенно начинает двигаться вместе с тобою вплотную, в один, чёртов, такт, преследуя твоё каждое мелкое движение. Одиночество аккуратно и безмятежно пробирается в кровяной поток, начинает «плыть» с ним, словно бы, и вовсе, «свой», а затем, спустя какое-то определённое количество времени, попадает прямо в сердце, оставаясь внутри него, и потихоньку, незаметно, начинает замедлять, а в какой-то момент даже и останавливать, все процессы лёгкой, солнечной, и ранее спокойной жизни, — начинает съедать, «пожирать» его, облачая его в полнейшую пустоту, в тьму. Одиночество, как притаившаяся инфекция, подтачивает организм изнутри. Но, с другой стороны, именно оно, в самый мой ужасный и эмоционально-нестабильный период, было рядом, как никто другой. Оно было ближе, чем кто-либо. Оно было бездонно, и леденеющее, но, оно было рядом со мной, когда никто не решался подойти ко мне, боясь ухудшить моё состояние ещё более серьёзней; оно, словно длинное и чуть ли не всегда холодное одеяло, «окутало» меня, — пускай грубо, жестоко, и иногда без какой-либо возможности вздохнуть полно-вздымающейся грудью; но, оно согревало, когда никто и отчаяться не мог на то, чтобы сделать всего лишь один шаг на встречу ко мне, — правда, по-своему, но, все же. Оно, казалось бы, если задуматься нарочно, преследовало всю жизнь мою, с рождения. Повсюду: в ночных и красочно-ярких барах, в дорогих и качественных машинах, на самых чистых и культурных тротуарах, в знаменитых магазинах, — повсюду. От него, преследующего меня по пятам, никуда не деться, — не убежать, так же, как и своей настоящей личности, — живущей внутри тебя, но прячущейся; Иногда, в мою голову, сидя перед разными, но, дорого-выглядевшими стойками бара, за которыми стояли, и чуть ли быстро протирали стаканы стеклянные изнутри белым и чистейшим платком, бармены, — всегда разные, но, равные и аккуратно выстриженные; незаметно, совершенно невольно пробиралась мысль о том, что Господь, и во всю мою действительность, и взаправду, создал меня одинокой. И, затем каждый раз задумываясь о ней, — начиная ввязываться в её «игру»; одновременно с этим, пытаясь перебороть в себе не малый акцент темно-бордового, пятидесятилетнего виски, смотря куда-то в угол; и каждый раз, проигрывая, я, тяжело, от части чуть опьяненно, выдохнув, ставила полу-наполненный стакан на стойку, вставала с мягкого при-барного стула, и молча, без единого слова, но с брошено-оставленной сто долларовой купюрой на стойке, уходила, оставляя после себя лишь лёгкий перегар, смешанный с холодно-ледяными вкусом моего, ранее использовавшегося, мятного одеколона. Затем, садилась в уже заранее вызванное, и все то же, желто-черное такси, и по прибытию выходила, молча, но с оставленными деньгами, в которых было больше американских купюр, чем должно было бы быть, в обычный же случай, — трезвый и разумный; Направлялась к до боли знакомому порогу, одинокого четырёхэтажного дома, и открывая совершенно, и никогда не запертую, без какой-либо нужды, дверь, заходила во внутрь, медленно оседая по деревянной двери — вниз, и чуть ли громко выкрикивая: «Я дома!»; безнадёжно, но надеясь, что в какой-то момент загорится яркий свет, осветивший и убравший тьму и мрак, и на встречу ко мне, выйдет любимая и дорогая женщина с самой шикарной и незабываемой улыбкой на лице, — мама.; Но, никого. Очередной пустой и длинный день, в котором основная и сильно-преобладающая эмоция было — одиночество, да такое, что иногда хотелось хоть собственную тень потрогать молча на стене рукою. И ведь, в ту самую минуту, мне было совершенно ясно и понятно, что не смерть её, была страшна, но одиночество, оставленное ею, после себя, безнадёжное одиночество в вечной тьме собственного дома и разума, — вот, что было, действительно, страшно, тогда., и по сей день. Все мои детские и наивные мечты, словно бы потерявшийся в бухте корабль, слишком неожиданно и жестоко «разбились» о суровые скалы, так называемой, — реальности; Всё они, до единой, рассыпались в серый прах, соприкоснувшись с действительностью, холодом и одиночеством. Вдруг, в одну секунду, мой рот наполнится привкусом вязкого и невыносимо кислого яда, — горького и незабываемого, щипающий язык, и от части, щеки; который опротивел мне с первых мгновений только его появления. Медленно скопив небольшое количество своей слюны, — сейчас казавшаяся мне совершенно неприятной, и даже кисловатой; а затем, спустя пару резких мгновений подготовки, проглотив содержимое во внутрь себя, давая некую возможность кислой и едкой жидкости «сползти» вдоль моих длинных «стенок», — к низу, я, постепенно отдаляясь от своих собственно-убийственных, тёмных мыслей, начала более менее приходить в себя, — в реальность, окружающую меня. И спустя пару мгновений, я, все же, каким-то образом отстранившись ото тьмы, и от своих надоедливо-пожирающих мыслей, начиная постепенно ощущать холодный, чуть пробирающий лёгкие, воздух, и чувствовать запах медицинских медикаментов, и слышать тихое, но в тишине довольно-таки громкое, «жужжание» аппаратов, — бойцов медицины; невольно словила себя на том, что мои глаза были закрыты, крепко сжатые и зажмуренные. Прежде чем, услышав некий мужской, чуть знакомый, — уже услышанный ранее; голос, встретивший меня, как только, мой разум пересёк черту — «Самосознание собственного бытия», и прибыл на следующую остановку, — «Суровая и долгожданная, от части, и вовсе, нет, реальность». — Мисс Манобан? — Легко, и без какой-либо задержки произнёс кто-то, и по ситуации, совершенно не важно кто, одновременно со своими словами аккуратно, но чуть резковато, касаясь моего плеча, полностью ложа свою ладонь на край моего правого плеча. — Вы в порядке? — Вновь спросил тот, неизвестно кто, от силы немного потирая своими пальцами моё плечо, где-то чуть ли похлопывая. Открыв свои глаза, резко и со всей своей силой, раскрывая их, я, почувствовав, что мои ладони уже совсем не сжимали мою голову, — возможно, уже довольно-таки долго; размещаясь, и вовсе, где-то на моих коленках, да бёдрах, и встретившись с холодным, и «белым» взглядом, казавшимся мне, параноидно и сумасшедше, осуждающим, стены, напротив меня, в очередной раз услышала голос немного дрожащий и волнующийся, но, не найдя хоть какой-либо надобности прислушаться, просто-напросто проигнорировала. После чего, чуть потерев своими ладонями не особо-то тонкую ткань своих спортивно-черных штанов, — то чуть притягивая к себя, то, наоборот, отталкивая; одновременно с этим тяжело взымая свою грудь, так же, как и плечи, вверх, и выпуская из своего горла несколько тяжёлых, казалось бы самых-самых тяжёлых, выдохов, я, подняв свой подбородок к верху, и чуть в правую сторону, из которой всего лишь пару секунд назад слышался мужской голос, посмотрела на лицо «неизвестного», и мгновенно распознав в его чертах, знакомые, уже ранее увиденные, линии, от части, невольно и расслабленно выдохнула, в очередной раз; чуть чувствуя совсем маленькое, но, от этого не менее приятное, спокойствие. Спокойствие того, что я тут, — в обречённой реальности, а не в своем «личном», собственно-приготовленным, для себя же, холодном и замёрзшем аду.. — Я в порядке, доктор. — Произнесла я, смотря точно в тёмные глаза, напротив, но сразу же остановилась, вдруг осознавая то, что его, и в действительности, для меня бесполезное, имя, совершенно исчезло из моей памяти, вылетело; прежде чем, словив чуть ли заметный оскорблённый и сконфуженный взгляд чёрных глаз, я, опустив свою голову немного ниже, так же, как и свои глаза, и еле-еле быстро «бегая» ими по бело-бумажному бридждеку, прикреплённый к не менее белому халату, продолжила. –. Хен Мок. — Сказала я, ещё пару раз проводя своими глазами по черно-напечатанным буквам на белом мини-листе, закреплённый внутри пластика-прозрачном «кейсе», вновь подняла свой взгляд на паренька, брови которого были явно смещены к центру, и чуть хмурились, пока, одновременно с этим, его глаза «бегали» по мне, словно ища что-либо странное, что могло бы с определённой точностью сказать, что со мной не все в порядке; Подняв свою правую бровь вверх, оставляя другую плавно лежать, без какого-либо беспокойства; я, почувствовав небольшое удивление, медленно и постепенно превращающаяся в хмурость, взглянула на паренька ещё раз, вновь ловя его на том, что тот, по всей видимости, продолжает что-то искать на моем лице. Прежде чем, чуть расслабившись, в плане своей мимики, и оставив паренька в покое, давая ему некую возможность делать все то, что ему только заблагорассудится; хотя, будь в моей старшей школе, то наверняка бы отхватил; и затем отведя свой взгляд, направляя его куда-то в белую стену, перед собою, я, втянув через свои ноздри тонкие, но длинные, струйки, чуть отдающего холодом, воздуха, и от части, наслаждаясь тем, как он проходит сквозь моё тело, и попадает во внутрь лёгких, — охлаждая их и наполняя лёгкой свежестью; что, по сути, продлилось лишь пару мгновений, и переместив обе свои ладони вновь на поверхность кожаной кушетки, а затем еле-еле сильно оттолкнувшись от неё, и почувствовав небольшую опору под свои пятками, встала, выпрямляясь во весь свой высокий, и чёртовый, рост. После чего, после чуть резковатого поднятия, почувствовав небольшой дискомфорт в области своей шеи, грудной клетки, и в частности позвоночника, я, незамедлительно, подняв свои руки, где-то на уровень последнего подреберья моих лёгких, положила их на свою спину, сгибая свои локти по сторонам и чуть выпрямляя вперёд кости своих плечей, одновременно с этим начиная массировать свою кожу, и мышцы под ней, которые сопровождались небольшими, но, не от этого не менее сильными, спазмами, теребя своими пальцами в самые различные болевые стороны, и втирая их в кожу, чувствуя чашечки каждого из своих позвонков. — Мисс Манобан, думаю, — Начал говорить доктор Мок Хен, расслабляя свои брови, опуская их вниз, где им и самое место, попутно засовывая одну из своих рук в длинный, глубокий и белый карман своего халата, а другую, сделав один не большой шаг на встречу ко мне, снова, ложа мне на правое плечо; что, поначалу, показалось мне чем-то совершенно обыденным, и совершенно не свойственным к чему-либо. — вам не стоит так резко вставать. Ведь, думаю, даже несмотря на тот факт, что вы здоровы и компьютерная томография показала вполне естественные и хорошие результаты, — Проговорил он; что сразу же, только правда после моего секундного осознания, привлекло моё внимание к его словам, и дало мне чуть ли свободно, и чуть ли самодовольно, знающе, усмехнуться и выдохнуть; одновременно со своими словами, чуть ли высоко задирая свой подбородок, смотря мне точь-в-точь в глаза, и все ещё не опуская свою руку с моего, чертового, плеча; что, уже, начинает меня понемногу раздражать, ведь с самого своего рождения я не отличалась повышенной привязанностью к кому-либо, кроме своей матери, и чужие касания всегда действовали на меня совершенно отрицательно, и вызывали только — отвращение и злость; Пока, я, чуть смещенно, в области своей груди, выдохнув, немного поспешно, и снова быстро набирая в свои лёгкие воздух, даже не особо-то и замечая этого действия со своей стороны, опустила свои руки вниз, — к бедрам; и затем, заснула их в карманы спортивных штанов, ровно до середины, выставляя свои большие пальцы, вынуждая их остаться на поверхности. — ваше тело все ещё может быть подвержено слабости, особенно в костях и суставах, сопровождающаяся минимальностью резких и динамических движений. — Сказал он, чуть сжимая моё плечо своей еле большой ладонью, и совсем не скрывая в своих глаз не понятного мне чувства, — то ли взволнованности, то ли любопытства; Мгновенно, после слов черноволосого паренька, стоящего передо мною, я только и смогла сделать, что, закатив свои глаза, явно за их собственную «орбиту», подумать о том, что наконец-таки, к его чёртовой удаче, он закрыл свой рот, из которого то и дело, что «вылетали» различные, медицинские, совершенно меня не интересующие, термины и слова. После чего, отведя свой взгляд от уже совсем надоевшего парня, и переместив его на деревянную дверь, находящуюся чуть поодаль от меня, я, хотела было направится к ней, как тут же остановилась, все ещё ощущая ладонь черноволосого на своём плече. И, мгновенно, возможно по-детски, но все же; нахмурившись, сводя свои брови к центру лба чуть ли не к их минимуму, и чуть ли повернувшись в сторону, сжимая свою челюсть в небольшой издержке, резко «бросила» свой недовольный, хмурый и совершенно не заметно, для абсолютно каждого в этом чёртовом мире, наполненный дикой и сожалеющей болью, взгляд, на руку парня, сразу же встречаясь своими глазами с его едва ли видневшимися, длинными косточка ми на его ладони, вместе с этим ощущая, как мои зубы становились все более и более крепче, и невольно сжиматься, а мои губы начинали прислонятся к друг другу, от части, тоже, немного и чуть ли плотно сжимаясь. И, прежде чем, я могла с небольшой, но хорошо ощущаемой, яростью в своих глазах, буквально, «кинуть» свой взгляд на того человека., — нет, самоубийцу; а затем, уже заранее понемногу высовывая свою левую и боевую, натренированную, руку из кармана, мгновенно и со всем своим недовольством ударить по его лицу, и возможно, возможно, заставить его нос немного кровоточить красными и яркими «красками», он, словно проследив за моим взглядом, тут же, словно бы, и вовсе, «пулей», убрал свою руку с моего плеча, чуть и совсем не больно, или как-либо ощутимо, задевая его своим запястьем, — оставляя после своего движения, одну лишь неловкость, да поспешность; Ослабив хватку своих зубов, сводя её к максимальному и спокойному минимуму, я, попытавшись успокоится, внедряя в свои легкие как можно более больше воздуха, попутно совсем на секунду закрывая свои глаза, и затем выдыхая; отвернула свою голову, поворачивая её прямо, выводя, тем самым, из своей шеи небольшие «сгустки» деформации и дискомфорта, и «бросив» один лишь единственный, все ещё негодующий, взгляд на паренька, чья голова была опущена, — то ли от стыда и неловкости, то ли от страха и дебетующего в нем чувства сожаления; за шагнула за него, уже, находясь за его спиной, и направилась к двери. Подойдя к ней, спустя некоторые мгновения, я, высунув, а затем подняв, свою левую руку, хотела было положить её на металлическую «ручку» двери, и снова почувствовать её холодный и еле дерзкий «привкус», и выйти уже наконец-таки отсюда, одновременно с этим чувствуя небольшое желание, отображавшееся в том, чтобы, как ни странно, увидеть короткую, милую и невероятно притягательную к себе брюнетку, — Дженни; Но, стоило мне только коснуться ее, как вдруг, совершенно неожиданно, мое тело, рухнуло в сторону стены, крепко врезаясь правым плечом в бетон, с еле-еле отдающей болью по всему моему телу, пока, одновременно с этим мои глаза мгновенно опустели, а затем и потемнели. И, осталась лишь совершенная и глубокая тьма.

***

Таиланд. 27.03.2012. Бангкок, 16:47, по Таиландскому времени. — Черт! — Чуть ли не выкрикивая, проговорила я, через свои сильно сжатые зубы, напрягающие мою нижнею челюсть, вынуждая ее иногда, пару раз в минуты, подрагивать; одновременно с этим, резкими и быстрыми шагами, выходя из здания, в котором проводились некоторые традиционные обряды, и направляясь к белому кресту, который среди таких же остальных, казался мне совершенно единственным, и отличающийся. — Я так и знала! Так и знала, что тут что-то не чистое! — Говорила, но, если быть точнее, то выкрикивала я, все быстрее и быстрее направляясь к недавно, только-только поставленному, свежему белому кресту; совершенно не думая о том, что тут мог кто-либо остаться. Обойдя пару различных крестов, под которыми, наверняка, остались те, кто был кому-то сильно дорог и любим; и подойдя к одному, возле которого в метрах трех не было ни одного другого, чужого креста; что, от части, было и моей заслугой; и который, и в действительности, слишком сильно выделялся среди остальных, возможно, что только для моих глаз, которые до сих пор не могли поверить в произошедшее, и которые, наполняясь невообразимым количеством, ранее не особо-то виданных, слез, живьём видели тот момент, когда красно-дубовая с бело-темноватыми переливами крышка гроба медленно, постепенно опускалась вниз, скрывая из моего вида — лицо прекрасной, улыбчивой и сильной женщины, всегда стоявшая для меня единственным правильным примером; И подойдя, я, остановившись, вновь взглянула на белый крест, стоящий на уровне где-то моих бёдер. Стоило мне только взглянуть на крест, как воспоминания о недавних проведённых действиях, и похоронах, «всплыли» перед моими глазами, словно сон, — правда, не чудесный и ярко-радужный, как на самом деле должно быть у детей моего, сегодня исполнившегося, четырнадцатилетнего возраста, а самый, что ни на есть, черно-серый, заполненный всеми видами тьмы, не оставляя и крохотного, свободного уголка для света, хоть даже для самого блеклого, и почти не видного.; Пока, мои глаза, вновь ощущая невероятно сильное, озлобленное жжение, выпускали из себя слезы, тонко стекающие вниз, — по щекам, огибая чуть ли не всё расстояние от век до ярко-зелёной, казалось бы не вовсе-то и натуральной, травы; Тишина, наполняющая эту «особую» местность, — место мёртвых и не прощенных; придавала мне некое ощущение единовения со всеми усопшими, и подразненными во тьме земли. На секунду мне, и вовсе, казалось, будто бы их голоса, объединившись во едино, что-то говорили, что-то рассказывали, и в чем-то извинялись, просясь обратно. Ветер, совсем уж и не тёплый, можно было бы сказать — прохладный, обдувал собою всю ровную поляну, которая могла бы, и вовсе показаться чем-то прекрасным, каким-нибудь художественным пейзажем; особенно с притягательным оранжево-красным солнцем, всегда рано садящееся за горизонт неба и земли, видневшейся именно с этого места, и именно с этой, не особо-то высокой, горы, с небольшим количеством разнообразных дубов, перемешанных с различными соснами и елями, которые размещались до двум противоположным сторонам, оставляя между собою великое пространство, которое, собственно и давало такой хороший обзор на необходимо-нужные перелески слабых лучей солнца, словно медленно погибающий, но все ещё не сдающийся воин, еле-еле дотрагивающиеся до острых «носков» моих черно-отблескивающих лоферов; если бы, правда, не тысячи расставленных по округе белых крестов, и не знания того, что под ними находятся ещё большее количество мертвых, не желанных, а где-то не справедливо погибших, людей. Так же, как и обдувал мои грязно-блондинистые локоны волос, которые, хоть и были заправлены в аккуратный и чуть ли «прилизанный» хвост, но все ещё выбивались из-под различных прядей, и выскакивали наружу, играясь с все приводящими и приводящими «порывами» дуновения ветра. Не выдержав обиды, и собственной, «раздирающей», скребущей боли изнутри, я, мгновенно убрав свой дрожащий взгляд от небольшой крестцовой могилы, почувствовала вновь появившееся чувство, не когда спасавшее меня, и не когда убивавшее, — одиночество, которое на протяжении всего лишь пару часов только и разрослось, и стало более., как бы выразиться, реалистичнее?..; Всеми своими оставшимися силами стараясь сдержать все более и более разрастающиеся «порывы» слез, — жестоко и навязчиво сжимая свои ладони в кулак, находящиеся в карманах темновато-чёрных брюк, свирепо и всеми фибрами души прижимая свою нижнею челюсть к верхней, и сжимая её, что есть мочи, громко и шумно выдыхая, и наконец, думая о том, что сейчас не время для этого; я, засмотревшись на землю и полностью отдавшись во владения своей боли, не сразу-то и почувствовала, как что-то в моем левом кармане вибрирует, и навряд ли это моя сжатая и дрожащая ладонь. Мгновенно разжав свои ладони, расслабляя их и давая им возможность, на пару секунду отдаться чувству блаженства и свободы, тяжело выдохнув, набирая в свою грудь самое, только помешавшееся, количество воздуха, и затем же медленно сглотнув, никак не избавляясь от огромного и давящего «комка», находящееся поперёк моего горла, и не дающее мне и шанса, чтобы вздохнуть более свободней и более обычней, без какого-либо чувства тяжести; я, ощупав свой левый карман, и почувствовав не совсем большой, тонкий, экран своего смартфона, который до сих пор вибрировал, схватив его и высунув наружу, взглянула на экран, который сейчас был голубо-синий с небольшими приливами белого, и в самом центре находилось имя, — «Дядя Ли»; Прежде чем, так же, как и ранее, вновь мгновенно и глубоко выдохнув, а затем тут же «шмыгнув», чуть ли притягивая в себя очередное, небольшое количество тяжёлого, как бы-то ни было, и свежего воздуха, я, вытянув свою и вторую руку из кармана брюк, быстро и резко, немного давя, провела ею по лицу, — ото лба до подбородка, стирая и смахивая, тем самым, со своего лица, все слезы и, от части, напряжённость; и затем же опустив обратно, — в совсем чуть нагревшийся карман; большим пальцем левой руки нажала на кнопку — «Принять»; и постепенно начала приближать экран своего смартфона к левому уху, до того момента, пока тот, не коснулся его, и из белого смартфона не послышался знакомый, чуть хрипловатый голос: — Я видел новости. — Произнёс тот, прежде чем замолчал, и вместо его голоса, доносились не громкие звуки других голосов; что, по части, мне особо-то и не волновало; — Ты. — Мужчина, по другую сторону телефона, снова замолчал, и сразу же после, послышался его тихий и нервозный, сухой кашель, который тот издавал лишь тогда, когда не знал, что будет говорить, или же делать, дальше. — Ты в порядке? — Продолжил он, одновременно со своими словами чуть, совсем понемногу, прокашливаясь. Вместо того, чтобы попытаться выдавить из себя и хоть какое-либо словечко, я, подняв свой взгляд с земли, и направив его не крестцовую могилу, которая была такая же, как все остальные, — белая, секундная и не чем не примечательная; посмотрела на него, снова ощущая внутри себя невероятную боль, скручивающая все, что только было возможно и можно, перемешанную с чем-то другим, с чем-то, что все более и более «разгоралось» внутри меня, вынуждая меня невольно сжать свои зубы, и от части кулак правой руки, с чем-то, что «потухло» сразу же, стоило только одной слезинке «протаранить» мою левую щеку, и упасть, словно бы, и вовсе, специально, на стянутую кожу моей правой ладони, которая была крепко, со всей злостью, которая только была, и могла быть, сжата в кулак. — Они даже не дали мне какого-либо права, в конце концов, — Я, подняв свою правую, уже разжатую, ладонь вверх, снова провела ею по своему лицу, снова убирая с него слезы, начавшие падать, и «атаковывать» меня, даже несмотря на все мои усилия сдержать их, и не дать себе и маленького шанса, чтобы проявить столь боязливую слабость. — оставить её фотографию на могиле. Теперь она тут, — Обернувшись через свое правое плечо, сразу же взглядывая на невообразимое количество могил, и еле-еле повернувшись своим телом, и развернув правую ногу в сторону, я продолжила. — не чем не примечательна, такая же, как и остальные. Ты это представляешь? — Я спросила его, полностью игнорируя его недавно заданный вопрос, ответ на который он совершенно хорошо знает, чтобы произносить его вслух снова; Но, не дав ему и хоть какой-либо возможности что-либо сказать, я продолжила, одновременно с этим разворачиваясь обратно, и совсем уж через боль и еле-еле слышны стон, исходящий от куда-то изнутри моего горла и груди, взглядывая на могилу именно того человека, который заслужил целую и ещё одну другую жизнь. — Теперь она тут, среди лжецов, воров, убийц, предателей, и извращенцев. — Мой голос дрожал, и не слабо, и был совершенно не верующим во все это. — Люди, проходящие мимо, работающие тут, и охраняющие это кладбище, при одном только своём взгляде на эти однообразные кресты, будут думать, что ей тут и самое место. Когда она. — Я хотела было продолжить, но, громкий, достаточно, чтобы его сразу же услышал человек, находящийся по другую линию сотовой связи, стон совершенно невольно и не ожидаемо сорвался с моих губ; пока, моё лицо, одновременно с этим, нахмурившись, мгновенно исказилось: мои брови, опустившись, кажется, и вовсе, соединились с друг другом в центре лба, мои губы «расплывшись» в тонкой и прямой линии, дрожали, тем самым вынуждая мои похудевшие, побледневшие щеки подняться и сместиться к глазам; сразу же переменяясь, и «ломаясь» в собственных, не сдержанных эмоциях. — Когда она, черт!.. Когда она заслуживает всего, абсолютно всего, на этой чёртовой планете! — Теперь мой голос, достигал не только взрослого мужчины, по другую сторону, но и все соседние крестово-образные могилы. — Она никогда не делала чего-либо неправильного, всегда раздумывала о том, как же поступить правильно, в той или иной ситуации, даже, если этот поступок стоил ей жизни! Всегда думала о других и о их чувствах, и ни разу не задумываясь о своих собственных! Её никогда не интересовали эти гнусные, кровавые и жалкие бумажки, называющимися — деньгами! Она дарила всем свою любовь, отдавала частичку своего маленького и крохотного сердца, и даже не задумывалась об этом! Всегда помогала всем нуждающимся, когда те, просто использовали её в своих жалких и ничтожных целях! — Мой голос, словно бы, и вовсе, песня с совершенно неправильным ритмом, постоянно то подымался, то опускался; и сейчас, он кричал, чуть ли не истошным криком, не нормальным, и слишком больным, прежде чем, затихнув, замолк и издал пару стонов, глухих и, не особо-то и громких, а затем продолжил. — Она была умнейшей из умнейших, полностью целесообразной, — Я вновь, подняв всю опускающуюся руку, возможно от усталости, или же от безысходности, провела её ладонью по своему лицу, попутно сжимая в своей другой руке, белый смартфон, не давая ему и малейшей возможности соскользнуть. — но, ты же знаешь, она была слепа к таким вещам, и была слишком добра ко всем. Слишком. — Остановившись, наверное за многие пройденные минуты вспять, я выдохнула; хоть и тяжело, почти совсем не ощущаемо, но все же, поскольку я все ещё жива.; всего лишь на пару мгновений замолчав, не спуская своего взгляда с креста напротив, и по-прежнему все ещё не слыша голоса, с другой стороны сенсорного экрана, и даже не слыша хоть какой-либо попытки его издать, снова продолжила. — И даже после всего этого, после всего того, что она сделала для других, кто-то из толпы выкрикнул, что она это более, чем заслуживает, что это — её участь, — гнить под несколькими метрами от земли. — Я гнусно усмехнулась, тут же расслабляя все мышцы своего лица до их минимума, не сводя своих «пустых», разочарованных и никак не закрывающихся, глаз с одного, все того же, места. — Что мой отец, не заслуживший и маленькой частички нормальных похорон, намного лучше, добрее и честнее. — Говорила я, одновременно с этим, мгновенно убирая со своих губ усмешку, и чуть приоткрыв их, отсоединяя их друг от друга, засмеялась, совсем уж и не искренне, да и не особо-то громко, издавая лишь «пустой» смех. — Это была женщина, — Мой смех прекратился, и губы снова дрогнули в еле-еле проявляющейся усмешке, пока, мои глаза, по моим ощущениям, точно «горели», и «сгорали»; только вот, уже, не от слез, а от вырывающейся наружу злости, дикой. — какая-то, совсем мне неизвестная, как, в принципе, и многие из тех, кто присутствовал на похоронах, лет около-таки тридцати с немногим. — чуть приостановилась, снова приподнимая свою правую руку, и верхней стороной ладони вытирая свой нос, который от одной минуты до другой «шмыгал», не переставая. — Я сломала ей нос, и она не ограничилась бы только этим, если бы меня все-таки не оттащили от неё, и не выгнали с похорон. — Мгновенные воспоминания о недавнем, двадцатиминутном, случае, заставили меня только ещё более шире усмехнуться, и вновь, словно бы, уже и вовсе, автоматически, вытереть пару мокрых «дорожек», скатывающихся с моих щёк. — Представляешь, меня выгнали с похорон собственной матери, из-за какой-то стервы, потерявший пару каплей её «грязной» крови? — Спросила я, но, на самом же деле, этот вопрос совсем и совершенно не требовал ответа; вместе с этим, в небольшом неверии качая своей головою по сторонам, чуть ли сильно. Тишина, повисшая по другую сторону маленького белого смартфона, который был, и до сих пор, крепко сжат в моей левой ладони, отдавала чуть ли сильным и громким звоном, все более и более распространяющейся внутри моих ушей. Но, спустя лишь одно мгновение, она была нарушена, каким-то стоном, объединившийся с не большим «шмыгом», и исходящий откуда-то изнутри, из самых глубин его души, а затем ещё один и ещё один. Казалось, по другую сторону, его пытали, и тот сдерживался, как только сам мог, но, в итоге проиграл, — и слезы, «разжигающаяся» горечь и печаль, одержали над ним вверх. После чего, а именно спустя пару секунд, мужчина, «висевший» на другой стороне, по всей видимости, заметив, что тишина «накрыла» и мою сторону, начал приводить себя в порядок, пытаясь сдержаться, если же судить по тому, как тот, начал активно втягивать в себя глубокие и тяжёлые вдохи, «шмыгать» своим чуть ли большим и зрелым носом. И, прежде чем он что-либо произнёс, мужчина, ещё раз втянув в себя воздух, и затем шумно и опустошённо выдохнув его, издал еле-еле громкий стон, идущей не из глубин, а из-за какой-либо резкой боли, словно бы он прикусил, и не рассчитан свою силу, раскусил свою губу. — Я уже в пути, милая. — Быстро, стараясь скрыть дрожь в своём собственном голосе, будто бы, и вовсе, по другую сторону нечего ранее не произошло; пока, одновременно, на его фоне била, действительно, слышна тишина, все ещё отдающаяся лёгким звоном, и тихие звуки мотора. — Пожалуйста, маленький лисенок, не делай каких-либо глупостей. — Говорил тот, пока, одновременно с его словами, на моих губах начала распространяться небольшая, совсем маленькая, но, искренняя, улыбка; ведь, точно так же, называла меня и моя мать, да и осознание того, что все ещё остался кто-то, кто будет поддерживать тебя и помогать, от части, пускай и не особо-то сильно, но грело душу. — И, ответь на мой вопрос. Как ты?.. — Спросил тот, но тишина с моей стороны, дала ему только очередную возможность продолжить. — Я знаю, что ты совершенно не в порядке, и это естественно оправдано, но, так же, я знаю, что ты звонишь на этот номер, только тогда, когда у тебя какие-либо проблемы, или же происходит что-либо серьёзное. — Сказал дядя Ли, даже несмотря на всю огромную, произошедшею, ситуацию, проговаривая все чётко, серьёзно, и от части совсем не скрывая своего волнения; и делая небольшой акцент и ударение на слове — «этот»; что я мгновенно уловила, и приняла. — Так, что?.. — Спросил тот, голосом, в котором то и дело, что постепенно «мелькали» нотки надежды, и мольбы; прежде чем, послышались звуки каких-то автомобилей, а затем и голос, знакомый и родной, мужчины, который совершенно не слышно, и по всей видимости только для меня, ругался. Втянув в свои лёгкие воздух, подымая свою грудь вверх, так же, как и свои плечи, я, чуть задержав его внутри своего тела, и своих легких, выдохнула, — поспешно и мгновенно; и, затем, не почувствовав абсолютно никакого успокоения, хотя бы на одну, чёртову, минуту, или же секунду, чувствуя одну лишь прожигающую изнутри боль, ещё раз, в свой самый последний, взглянув на белый крест, — на могилу, собственной, совсем уж недавно умершей, буквально пару часов назад, матери, — ранее являющейся для меня целым и огромным миром, но, теперь, лишь воспоминаниями, — совсем уж не детскими и не такими уж и невинными, но с нею, — тёплыми и радостными; я, ощутив и полностью приняв чувство злости, охватывающее моё тело с головы до пят, затмевая, но совсем уж и не полностью, мой разум; крепкой «хваткой» сжав свои челюсти, прижимая их, тем самым, к друг другу, со всей своей силой и гневом, резко разворачиваясь своими ногами, повернулась к не видимому духу своей матери спиной, и начав постепенно идти, где-то прибавляя свой шаг, а где-то нет, направилась к небольшой бетонно-серой лестнице, в нескольких метрах от которой находились высокие, мрачные и грозно-металлические ворота, все ещё чуть приоткрытые. — Честно, — Начала говорить я, уже спустя какое-то пройденное мгновение, подходя к лестнице, одновременно с этим быстро и наплевательски-холодно смахивая со своего лица, уже, совсем остывшие слезы. — нет, я не в порядке, но сейчас это не важно, наплевать на мои чувства. — Говорила я, подымаясь по ступенькам вверх, и направляясь к воротам, возле которых, на моё удивление, но совсем не показавшееся на моем лице, не задев даже и мелкую мышцу; стоял невысокий и знакомый брюнет, держа в своих руках, так же знакомый, букет светло-желтых тюльпанов, перемешанных с ярко-голубыми в чуть ли видимую черную крапинку лилиями; И, на секунду замолчав, и в действительности, каким-то образом ощущая то, как мужчина, по другую сторону моего смартфона, невольно и волнующееся нахмурился; но, проигнорировав, и взглянув на взрослого парня, стоящего от меня в пару метрах, прямо возле самых ворот, сразу же встречаясь с ним своим взглядом, заглядывая ему в светло-серые с различно-голубыми орбитами поверху и снизу них, и решительно, заранее потратив пару секунд на раздумье, кивнула; прежде чем, тот, сразу же, мгновенно, кивнув своим подбородком вниз, в качестве своего ответа, направился в мою сторону, но, за шагнув за мою спину, исчез из моего вида, направляясь дальше, к ранее обговоренному и договорённому месту. — Есть кое-что поважнее, кое-что, что ты должен забрать, и это необходимо. Я оставила это в том месте, о котором ты, знающий меня с самого моего рождения, тут же догадаешься. — Уже ранее, буквально пару секунд назад, обойдя ворота и подойдя к черному, тонированному со всех сторон, джипу, открывая дверь, ведущая на пассажирское место в салоне автомобиля, хотело было закончить звонок, но, чуть широко открыв свои веки, не сильно выпучивая свои глаза, и приоткрыв свой рот, опомнилась и продолжила далее. — После этого разговора, пожалуйста, уничтожь свой запасной телефон, не важно как, сожги, сломай к чертям, или же раздави. Мне жаль, но, как бы я сильно не хотела увидеться сейчас с тобою, мне пора. И, можешь не волноваться, дядя Ли, хоть сейчас я и не в порядке, но я буду, — Чуть нервозно, от части скоропостижно, прижала к друг другу свои губы, не убирая своего взгляда со стекла, перед собой. — обязательно., когда-нибудь. — Произнесла я, на удивление самой себе, совсем не громко, — тихо, да настолько, что мужчина, уже на своём пути ко мне, мог и толком-то, к счастью, или же нет, не расслышать мои слова; одновременно со своим шумным выдохом, и закрытыми глазами, ранее смотревшие наружу, — на улицу, через тонированное стекло джипа. После чего, убрав свою ладонь, уже расслабившуюся, и постепенно опустившая из своей «хватки» белый смартфон, который все ещё был «на связи», и опустив её, примерно чуть ниже своей груди, я, так же отпустив свой подбородок вниз, чуть ли касаясь им своей грудной клетки, посмотрела на экран, — все ещё включённый, все ещё голубо-синей с чуть ли видимыми «переливами» белого, и на котором все ещё шёл небольшой отсчёт, — цифры сменяли друг друга каждую секунду; Прежде чем, чуть придвинув свой большой палец к экранной кнопке красного цвета, с еле-еле большой, белой телефонной трубкой в центре, я, уже хотев было окончательно закончить мобильный разговор, как вдруг голос, послышавшийся из него, и идущий небольшим эхом в спокойной, но напряжённой, тишине салона автомобиля, заставил меня остановить свои «мановения», и вместо этого, только немного в сторону убрать свой палец, давая мужчине, по ту линию, высказаться: — Постой!.. — Не особо-то тихо, но и не особо-то громко, проговорил мужчина, на лице которого прямо сейчас, наверняка «играет» пару, не совсем ярких выражений, — не присущая ему, со всем кем-угодно, но только не со мной, паника, и маленькая, но не менее тревожная, взволнованность; прежде чем, будто бы, спустя пару прошедших секунд, убедившись в том, что я не положила трубку, он продолжил; в начале, немного и вновь прокашливаясь сузим и громким кашлем. — Я не буду многословен, так как, знаю, что ты этого абсолютно не терпишь, поэтому спрошу прямо. — Из небольшой «смартфонной» белой «коробочки», снова послышался не громкий, но хорошо слышимый, все ещё сухой, кашель. — Что это?.. — Спросил он, и затих, в ожидании своего ответа; но, спустя пару мгновений, за которые я пыталась мысленно выяснить о чем именно говорит мужчина, он, словно бы почувствовав мои сомнения, продолжил, при чем поспешно. — Я имею в виду, что это «кое-что»? — Пересоставив свой вопрос, спросил он, и замолчав, дал мне некую и совсем небольшую возможность услышать то, что происходит на его фоне, а именно — не громкий шум передвижения, по всей видимости, машины. Вопрос мужчины, вроде бы казавшийся, и вовсе, обычайно-простым, не то, чтобы как-либо застал меня врасплох, но заставил меня на секунду вздрогнуть, и вовсе не от испуга, или же некого страха, — нет; а, от чувств, недавно, совсем на немного, но отхлынувшие, скатившиеся с моих плечей, и чуть освободившие их, которые для меня были словно, будто бы соль на рану; Немного сжав свою челюсть, присоединяя два ряда зубов воедино, чувствуя, и давая им возможность почувствовать, — напряжение, играющие между силой сжатия и злостью, «воспалившийся» во мне, словно бы, и вовсе, огонь; и на секунду закрыв свои глаза, аккуратно и медленно, совершенно не волнуясь проходящего времени, и ещё больше растяжимой тишины с моей стороны, одновременно с этим пытаясь внедрить в свои лёгкие, как можно более большое количество воздуха, я, даже и не думая о том, чтобы представить свой смартфон обратно, — к уху; устало и, от части, совсем немного раздражённо, откинувшись своей спиной на «спинку» пассажирского кресла, поспешно и не ожидаемо, чуть ли жёстко, встречаясь своим позвоночником с не особо-то мягкой, натуральной кожей, покрывающий весь салон джипа, и чуть подальше убрав от своего тела свой белый смартфон, соединяющий две стороны, которых объединяло только одно — тишина, и небольшие звуки на заднем фоне; выдохнула, пытаясь восстановить в себе баланс спокойствия, — никак не эмоционального, а, делового и серьёзного, «просыпающееся» во мне именно в те моменты, когда приходит время для бизнеса. Почувствовав небольшой, и не предсказуемый, перхот в своём горле, я, немного прокашлявшись, начала понемногу напрягать свои голосовые связки, чтобы хоть как-либо избавится от, и вовсе, неприятного ощущения в своём горле, мешающее говорить, так же, как и «ком», не проходящий и не спускавшийся вниз, сколько бы я ни старалась сделать, и добиться, обратного. Чуть повернув своей головой в строну, и увидев через тонированное боковое стекло парня, приближающегося к машине с пустыми руками, в которых совсем недавно был прекрасный и яркий букет цветов, который, словно бы, и вовсе, хорошо видел, что я смотрю на него, кивнул мне, — дав, тем самым, мне понять, что тот сделал то, о чем я его просила пару часов назад; я, сведя свои губы в одну, бесчувственную, линию, и отвернув голову, так же, как и свой взгляд, направляя его на переднее стекло, виднеющееся в небольшой щели, между передним пассажирским местом и основным боковым каркасом машины, к которому был прикреплён чёрный, длинный ремень безопасности, сказала: — «Кое-что», — Начала я, проговаривая все своим необычайно-спокойным, холодным и без эмоциональным голосом. — что докажет всем тем, не верящим, ублюдкам, что её смерть была далеко не случайной, — Говорила я, все больше и больше ощущая то, как мои глаза, то ли всерьёз, то ли от сумасшедшие-раздирающей боли внутри, наливаются обычным, привыкшем холодом и красно-алой кровью; пока, сердце начинало постепенно, понемногу замедлятся, так же, как и замедлять «перекачку» крови ко всем органам, внутри моего тела. — и поможет мне выйти на тех не аккуратных, оставляющих, к счастью для нас, и к сожалению для них, после себя всё «следы», уродов, провернувшие все это. — Сказала я, каждое свое словечко проговаривая сквозь свои сжатые зубы, и еле-еле давая им возможность звучать более услышано, и никак не гневно. После чего, мгновенно и резко нажав своим большим пальцем левой руки на кнопку, — «Сбросить», я, выключив свой телефон одним нажатием кнопки, — «Питания», чуть сжав его в своей ладони, и немного размахнувшись в одну сторону, с чуть ли двойной своей силой откинула его в противоположную сторону, одновременно гневно и раздражённо выдыхая; Прежде чем, в этот же самый момент, дверца машины, спереди, возле водительского сиденья, резко распахнувшись, открылась, и вот же момент закрылась, с еле-еле громким хлопком, когда темноволосый водитель сел, и взяв в одну свою руку черно-белый руль, другой повернул ключ зажигания в сторону, взводя машину, заставляя ее чуть ли сильно трястись. — Я сделал все именно так, — Он, с еле-еле слышимый вздохом, и еле-еле заинтересованным взглядом наружу, нажав на педаль газа, двинул машину, направляя её на движение. — как вы просили, госпожа Манобан. — Сказал водитель, медленно и плавно выруливая с небольшой горы, на авто-трассу.

***

Злость, вдруг, и в этот раз, действительно ожидаемая, охватила меня, — полностью, без какого-либо остатка; проникая в каждую мелкую клетку моего мозга, и сжигая её до тла, наполняла самым тёмным, безликим и необдуманным гневом, который только и делал, что все более и более разрастался в своих размерах, только усугубляя моё положение, до безумного и безжалостного скрипка зуб. Гнев, хорошо, и неконтролируемо чувствовавшийся внутри моих вен, текший внутри моего тела, захватывал самую главную точку, которая контролировала все, и все ей было подвластно, — разум; Он заставил меня ощутить, как «крылышки» моих ноздрей начинали постепенно, и с каждым вдохом и выдохом, расширяться, как мои губы поджимаются в тонкую «нить», чуть приподнимается подбородок, и обе челюсти сжимаются к друг другу, — до боли слишком плотно; Но, несмотря на то, что происходило со мною внешне, внутренне, моё сердце не переставая, ни на одну секундочку, отбивает удары все быстрее и быстрее, чем обычно, и ощущение того, что во мне, помимо неконтролируемых эмоций, возрастает что-то ещё, начало «охватывать» меня с головою до пят, — адреналин, который, незаметно подкравшись, вынуждал мои ноги содрогаться, и дрожать; что, со временем, переросло во что-то большее, чем обычная «дрожь», от которой, уже не только мои нижние конечности тряслись, но и все тело; Обида, и грусть, так же, как и остальные смешанные, перемешанные с друг другом эмоции, нашли и себе местечко; распространившись прямиком в груди, застилая собою все просторы моих тёмных «глубин», моих самых потаённых и невинных мест, словно бы, и вовсе, лёд, — неимоверно холодный и безжалостный; распространяющийся внутри меня, накладывая один слой за другим, будто бы кирпичик, — необходимая «деталька», для постройки собственного замка благовония и одиночества; тем самым, полностью, но иногда с пробоями, отдаляя мой собственный разум от всего мира, кружившего передо моими глазами, словно бы небольшая бабочка на диком и пустырном поле, улетающая от меня, — выскальзывающая из-под моих крепко сжатых кулаков, которые могли, и не рассчитавшись со своей бездумной и неконтролируемо-сильной силой жестоко убить её, не дав возможности и выдохнуть своего последнего выдоха; от жизни, иногда наполненную ужасом, бессилием, несправедливостью, отчаянием, и самыми острейшими ударами судьбы; Но, так же, от жизни, — радостной, скоротечной, пронизанной глупой и «бумажной» любовью, написанной и выдуманной: но, все же, где-то, в глубинах человеческой души, оставшаяся; и удивлением от той человечности, которая хранится даже в самых истерзанных ужасом и сложной судьбой сердцах; Знание того, что в собственной глубокой, и уже давней, «заморозке» только возвращена боль способна пробить некую брешь в этой вечной мерзлоте, всегда оставалось где-то рядом, — где-то около меня, или же уже во мне; но, никогда не достигавшее точки «опоры», — точки «соприкосновения»; Иногда, это происходило только через погружения в ещё более глубокие слои этого льда, которые защищают от мира робкий, невинный, хотевшей только нескольких, и обыденно-простых вещей: любовь к себе и дикую свободу; росток угнетенной души, которая набирается сил, и изнутри лёд «наклевывается», словно бы, совсем, скорлупа маленьким цыпленком. А иногда, внешний, холодный, без эмоциональный, и жестокий, мир, оказывается столь агрессивным и резвым, что «вспаривает» лёд снаружи, будто бы самый острый и раскаленный нож, повсюду разводят костры и нет какой-либо возможности, хоть даже самой крохотной, больше оставаться под его небольшой, но все же, защитой: или же дашь отпор, или же погибнешь. Боль, пульсирующая и скоропостижная «обхватывала» собою всё больше и больше «участков» моей головы, обрекая её на невольные и невероятные страдания; распространяясь куда-то в низ, — в самые ее глубины, внедряясь в каждый маленький отросток нервных тканей, и «проникая» во внутрь них, будто бы, и вовсе, витамин, — профилактический, полезный; но, в этом же случае, — отвратительный, вплоть до совершенно неприятного ощущения на кончике языка, и невероятно больного; Она, проникнув не только в мою голову, мой разум, но и в моё тело, начинала, словно бы жидкий и разгорячённый на много градусной температуре металл, течь во мне, и вливаясь в кровь, — становясь с ней одним единым целым; текла по ней, попадая прямиком ко всем чертовым органам, и, так же, попадая в длинные перекрестья все возможных, находящихся во мне, вен, — пульсируя в них, в один такт, с медленно, но сильно, бьющимся сердцем; Мои глаза, то медленно открываясь, то ещё более медленней закрываясь, были полностью заполнены пеленой, — тёмной и мутной, словно бы вода в поверье; пока, одновременно с этим, из них невольно и быстро наружу «вырывались» слезы, катящиеся быстро и резво, вдоль щёк, в низ, — к подбородку, а затем падающие куда-то в небрежную пустоту собственного горя и отчаяния; Ноги, больше не выдержавшие нагрузку собственного тела, которое, теперь, казалось необычайно и не привычно тяжёлым, как будто бы за одно быстро «пролетевшее» мгновение стали бескостными, и слабыми, будто ватой; мгновенно подкосились, постепенно опускаясь книзу; покуда спина, опускалась, так же, как и все тело, вдоль прямой и непробиваемо-жесткой, белой стены, давая ей совсем уж и приятную возможность пересчитать мои позвонки, один за одним, быстро проскакивающийся в след за первым, с одним и не особо-то громким звуком, — звуком, звона падающих и скручено-измотанных цепей; Пока, собственные ладони все более и более сильнее «вкручивались» в голову, словно бы дрели, безумно проходящие насквозь, захватывая в свои длинные пальцы все большее и большее количество светлых и тонких прядей волос, — неконтролируемо и бессильно сжимая их, и чуть оттягивая по разным сторонам; От сильной дрожи своих рук, и сильного давления, оказывающегося на мою голову, я могла, хоть возможно и невольно, но почувствовать, как внутри нее, в черепе, буквально все и вся сжималось, словно бы, и совсем, в тисках; покуда, велико сжатые челюсти, слишком плотно и небезопасно близко сжатые к друг другу зубы, за плотнив собственным же давлением слуховые проходы, не давали мне и шанса, чтобы услышать хоть что-либо, помимо этого нужного и слишком раздражавшего звука, — пустоты. Почувствовав под своим телом некую опору, которая не позволяла упасть более глубже, — более ниже; я, казалось было опустилась до максимального уровня, чувствуя, как собственные же колени жёстко «втирались» в мой лоб, касавшийся их глубоких и костлявых чашек, покуда, мои ладони все ещё обхватывали мою голову с двух сторон, и сжимали волосы, словно бы, и вовсе, с намёком на то, чтобы, и совсем, вырвать их, — от переполняющей боли, и чувства внутренней злости; Дыхание, явное и недавно нормализированное, сейчас же сбилось, совершенно и беспрекословно. Громкие и тяжёлые выдохи, слишком шумные и ранящие нежный слух, выходили все чаще и чаще, да настолько, что вдохов, будто бы, и вовсе, не ощущалось. Грудь сжималась с двух сторон, а затем, в ту же секунду, разжималась, и как будто бы растягивалась, словно её, как маленькую плюшевую куколку, сжали с двух сторон и со всей своей мочи растягивали по разным сторонам, в надежде, и в цели лишь на одно, — на поломку, и на жёсткое «растерзание»; Покуда, все, что я могла слышать, помимо скоротечной и опустошающей пустоты, были громкие и как-ни-как выходившие выдохи, — «разорванные» и задыхающиеся; Ощущение некой задержки воздуха, присутствовало в моем теле, который никак не мог стабилизированно попасть в мои лёгкие; возможно ли это, из-за внезапного и ужасающего приступа, или же, из-за боли, переполняющей грудь, и перекрывающая все возможные пути, по которым только может пройти, и дойти, воздух, не смешавшись с антителами, — было совершенно неизвестно; Но, ощущения надобности вернуть ранее положение, и вновь почувствовать себя живой, и дышащей в полную грудь, — не было, совершенно и абсолютно; так же, как и, даже самого маленького, крохотного, желания жить. И, действительно, одно мне было точно ощутимо, — не желание и дальше вдыхать воздух этого дрянного мира, и огромное желание погибнуть в собственных эмоциях, задохнуться в своей же мученной боли, в своих же истязаниях, и в капельке самого тёмного и много летнего, со стажем, виски; Шум постепенно пробивающийся сквозь собственную стену, — ограждение от всея и всего; словно бы, и вовсе, шумные и резкие прибои волн, начал понемногу, и с каждой секундой все быстрее и прогрессивней, заполнять мои уши, ментально и плавно убирая ту прошлую пустоту, куда-то, — в неизвестность; Но, попросту, не захотев., не захотев возвращаться обратно, — в жизнь, которая по собственным ощущениям напоминала больше старый, заполненный тьмой дом, со скрипучими, обвалившимися досками и странными, не предугаданными, неожиданными шуршаниями по углам; ведь, она, так же, была, есть, и самое ужасное, что будет, наполнена тьмой, где сделав свой шаг вперёд, — упадёшь, обрушишься, и не всегда есть шанс, что не на, уже, упавшие доски, с невероятно острыми и кривыми гвоздями по округе; я, ещё более крепче прижав свои ладони к своей голове, вжимая их, теперь, с самым настоящим и сильным желанием внедриться во внутрь, ещё более крепче сжимая свои челюсти к друг другу, невольно при открывая свой рот и губы, — хотя, казалось, что уже сильнее было не куда; так и ожидая того самого момента, когда кто-то из этой суровой схватки одержит заслуженную победу; и ещё более выпрямив свои плечи и ключицы вперёд, со всей своей мочи выгибая их, и напрягая, ощущая постоянные и, уже, равномерные «щелчки», внутри неё, только и сделала, что зажмурила свои глаза, хмуря свои брови до самого их предела, и подымая свои щеки, — полностью заостряя собственное внимание и сознание на кромешной темноте, окружившей меня, и боли, слишком естественной, и никогда не обычной. Желание. Дикое желание, умереть в совсем уж не честной схватке, против самой же себя, — переполняло моё сознание, так же, как и орудовало мною. Но, стоило мне только более, так сказать, «глубже», внедриться в собственную душу, — в собственную погибель; как неожиданный, возможно, от части, и вовсе, не совсем и неожиданный, — правдоподобнее сказать, «выжидающее»; хлопок, принесшийся по моему правому плечу, вынудил, или же заставил, возможно от небольшого испуга, но, резко распахнуть свои веки, и одновременно с этим поднять свою голову вверх, невольно и ненароком ударяясь о стену, позади меня, смотря на представляющийся вид своими широко открытыми глазами. Поначалу, и сперва, что, в буквальном смысле, «ударило», мне в глаза, так это — свет, яркий и ослепляющий, правда всего лишь на пару мгновений; что заставило меня перетерпеть многочисленные попытки переморгать свет ламп; И только прежде, мой взор, невольно и по большей части, упал на неизвестного мужчину: темноволосого, со взрослым и уже немного морщинистым лицом, на котором находилась грубая и чуть заросшая щетина, и который был явно старшее сорока; он смотрел на меня, глазами полными волненья, предосторожности, и маленькой, еле-еле заметной светящейся точки, — страха; пока, его ладонь, крепко, странно и раздражающее по-хозяйски сжимала моё правое плечо, чуть потирая его своим большим пальцем. Казалось бы, от того маленького, чуть ли серьёзного, и молодого парня, не осталось и малейшего следа, если бы, он, только не «вдарил» по моему боковому зрению. Он, коричневолосый, с прозрачно-белым планшетом в своих обеих ладонях, от безысходности, и возможно от небольшого страха, отчётливо видневшейся в его темно-карих глазах, «бегающие» только по двум фигурам, в этой комнате, — меня и мужчины напротив; сжимая его, и еле-еле теребя, стоял, в пару метрах от меня, и на его лице было самый, что ни на есть, чистый страх. А, другой, гордо стоя надо мною, и опустив свою голову, смотрел на меня другими, изменившимися, совершенно преобразившимися, глазами, в которых было много разнообразных эмоций, но, главная из которых была — насмешка, которая, в то же мгновение, отобразилась у него и на губах; смотря на его ухмыляющееся лицо, единственное, что мне хотелось сделать, так это — стереть её, грубо и не навязчиво, одним моментом: пока, одна его рука находилась на моем плече, другая, находилась на его лице, — но, если быть точнее, то, на щетине, мягко и задумчиво теребя её, одновременно с чем, ухмылка на его губах только и делала, что разрасталась в своих размерах, — непостижимо и раздражительно; Ранние эмоции, ранняя боль, — исчезли, мгновенно, словно бы, и совсем, не бывали никогда, оставляя после себя неприятное и вязкое ощущение пустоты, и горького, совсем уж не приятного, послевкусия на кончике разгоряченного и острого языка; Осталась только злость, — грубая, молниеносная, и резкая; кипящая внутри меня на невероятной, казалось бы, совершенно не пригодной для хоть какого-либо выживания, температуре; она протекала по моим венам, бурля внутри них, словно бы, и взаправду, приходящие волны лавы, и те становились только лишь больше, вздуваясь, стоило мне только «зачерпнуть» в себя побольше воздуха; пока, есть такая возможность, пока, все ещё есть маленькое, чуть ли заметное, желание жить и дышать во всё свое чёртово горло.; Она пульсировала, отдавая свои вибрации к кончикам моих пальцев, и вискам, никак не переставая, и даже не задумываясь, останавливаться, — и ещё более, не думая даже о том, чтобы проходить; просто о том, что бы остыть, и молча уйти в неизвестность проявления; И, она, начав откуда-то с конца, начинала понемногу и постепенно подыматься, распространяя за собою полнейший хаос, необдуманные действия, и невероятно-жгучую злость, перемешанную со старой и детской обидой, и её же местью. На всего лишь секунду опустив свой взгляд вниз, к тёмным ботинкам, один из которых, возможно не по особой аккуратности, или же не по излишней внимательности, был расшнурован, и его «подручники» валялись по полу, мотаясь туда-сюда, от одного лишь движения со стороны их обладателя; я, вновь подняв свой взгляд, взглянула на мужчину, стоящего передо мною, снова рассматривая его, не пропуская и мелкой детали его лица: его черно-карие глаза, по большей степени, и вовсе, полностью чёрные, напоминали самую, что ни на есть, настоящую тьму, его всегда низко-посаженные, хмурые, шелковистые и широкие брови, грозно, понуро и тяжело нависающие над его «линией» глаз, словно бы, и вовсе, «мёртвые», — не движущиеся хоть куда-либо, ни то вверх, ни то книзу; его аккуратно и бережно уложенные, от части, возможно, несколько раз перепроверенные, волосы, на вид точно смоль, выглядели более богаче и блестяще, сжатый, его чуть сильно сжавшийся лоб, на котором было, от части, пару десятков морщин, небрежно и лениво распространяющиеся по его углам, и не только, его тонкие, казалось бы, и вовсе, прозрачные, да до такой степени, что сквозь видно было пару нервных окончаний темно-фиолетового оттенка, паралично лежащих с их другой стороны, веки, грузно и неестественно вольно накрывали его тёмные «шары», заполненные тьмою там-и-сям, его римский, аристократический, ястребиный и хищный нос, от части чуть горбатый, ровно и прямо находился между двух бровей и двух глаз, беззаветно и охотно служа, как некая преграда, — между двумя; его смуглые и щетинистые щеки, на одной из которых был отчётливо виден шрам, тонкий, косой и уродливый, но, так же приносящий некоторую серьёзность, рубец, поперёк одного из его глаз, его хищная, клыкастая, напоминающая больше волчью, нежели человеческую, челюсть, чуть ли бритая, крепко сжималась, показывая по бокам небольшие, но твёрдо видневшиеся, скулы, его очерченные, жёсткие и чуть ли посиневшие губы, были яростно и тесно прижаты к друг другу, так же, показывающие надменную, глумливую и, по прежнему, омерзительную усмешку, больше походившая на волчий оскал; И, затем, только-только осмотрев его слишком наглое и знакомое лицо, мои глаза, невольно и резко «метнулись» вниз, осматривая его дорогостоящий, на вид, костюм: его светло-крахмальную, чуть ли прозрачную и фланелевую рубашку, застегнутая от начала до самого невидимого из-под клетчатой темно-серой жилетки конца, его белый галстук, на котором отображались горизонтальные, но под небольшим углом, чёрные и тонкие линии, его твидовыми, любимый вельветовый, замшево-двубортный пиджак, идеально, без каких-либо складок и лишних линий, натянутый на его широкие и спортивные плечи, и открыто распахнутый на его груди, стильно и гордо красовался на его здоровом и некогда старческом теле, его тёмно-серые, в ещё более темную, еле-еле заметную линеечку, и узкие штаны, казалось бы, удобно и одновременно не особо, аккуратно сидящие на его высоких, чуть подкаченных, не свойственно для его возраста молодо выглядевшие, ногах, и его тёмные ботинки, с небольшим оттенками грязи, небрежными, что казалось слишком странным; ведь, он никогда не допустит того, чтобы выйти хоть куда-либо в грязной, в чуть ли даже ворсистой, и не дорогой и шелково-замшевой, одежде; которые, по высоте, доходили точно до его тараней кости, находившаяся ниже его голеностопа, — они были совершенно небрежны, в небольших потемневших и засохших пятнах грязи, и задевали один из концов его брюк, подымая его вверх, вынуждая туго торчать в сторону, — показывая, тем самым, совершенную и полную небрежность и не аккуратность, которая была совсем уж не свойственна ему; После чего, с каждой секундой своего проходящего взгляда, который только и делал, что невольно подымался вверх, по которому кругу осматривая каждую, уже прошедшею, деталь, — совершенно и вовсе не боясь пропустить какую-либо из них, но, боясь, убедится в собственном виденье, находящееся прямо передо мною; я, дойдя до невидимой для кого-либо, даже для меня, «линии» темно-карих глаз мужчины с небритой, но все ещё выглядевшей свежей и достаточно дорого ухоженной, щетиной на своей нижней челюсти, от части, чуть заходившая и на, так же невидимую, границу его смуглых щёк; невольно, но все-таки взглянула в них, несмотря на все то внутреннее омерзение и отвращение, кусающее изнутри, словно предостерегающее от чего-то, — и, заметно, не особо-то и слабо. Заглянув в них, пользуясь тем самым моментом, пока тот наклоняет свою голову книзу, — ко мне; и даже без какого-либо желания, но с небольшим любопытством, сопровождающийся огромным, да ещё с запасной тележкой позади, страхом, начала все более и более сильнее, и невольнее углубляться, проходя сквозь в них, и видя только одно — полную тьму, берущую до ярко-выраженных мурашек, всегда пугающих, но и замораживающих в ту же самую секунду; в которой заметно ощущался холод, — пробирающий изнутри не менее слабей, чем само основание темноты, и самой тёмной, что ни на есть, тьмы; я, поняла кое-что, кое-что, что должна была понять мгновенно и одним только моментом, — одной секундой; но, все ещё странная небрежность и неаккуратность, навлекала неловкие мысли о том, что это было все, как будто, не взаправду, — не в реальности, заставила мне невольно и чуть ли осознанно нахмуриться, и на пару мгновений застыть на одном лишь своём месте, задумываясь о правдоподобности данного момента. Но, прежде чем, мои сомнения отплыли куда-то на задний план, данного «фильма», — данной сцены; и ухмылка на лице мужчины, стоявшего напротив и надо мною, ещё более шире разрослась, все более и более показывая его острые, словно и точно волчьи, клыки, готовящиеся в любую секунду вторгнуться в мою грудь, и разорвать её на мелкие и чуть ли заметные, после, части; как я, невольно и мгновенно ощутив самый, что когда-либо только был «прилив» собственной злости, собственного гнева, сидящего внутри меня долгие и длинные года, — в ожидании того самого момента, в котором он сможет почувствовать свою личную свободу, как некогда я однажды.; спустя какие-то секунды темноты, резко опустившейся передо мною, ощутила себя на своих, уже, во весь рост выпрямленных ногах; пока, мои сильно сжатые ладони что-то крепко держали внутри себя, по ощущениям тонкую, и шелковисто-мягкую ткань, а мои глаза, смотрели прямо, точно в темно-чёрные глаза, уже находившееся, без какого-либо удивления, напротив, — почти на одном и том же уровне, что и я; Глаза, находившееся в одних лишь сантиметрах от моих, как и были раньше, так и остались, — такие же холодные, и непредсказуемо-жестокие; Они были самым настоящим воплощением тьмы, которая поглотила их, так же, как и «.яркий, чуть блестящий свет, ранее находившийся в них.», — как сказала моя собственная, слепо любившая, мать; Они были тем самым ночным кошмаром, однажды и единожды появившееся в моем сне, и, после заставившее меня, в страхе, даже и мельком не прикасаться своею головой к подушке, вынуждая меня не чувствовать хоть какой-либо сон, — хоть какой-либо отдых; около пару дней. Они были слишком тёмными, — что изнутри, что снаружи; что, иногда, а после, и вовсе, зачестень, они казались мёртвыми, совершенно и беспрекословно, — в них не было нечего, что можно было бы хоть как-либо назвать «живым», в них не было абсолютно не-че-го. — пустота, и мертвое затишье; Сомнений не было. Это был он. Продолжая не спускать своего гневного и ни на секунду не моргающего взгляда с глаз напротив, я чувствовала, как собственные брови начинали постепенно опускаться все более и более ниже, — хотя, уже, казалось бы и ниже не куда; да настолько, что кожа лба ощутимо и сильно сжималась, подавая болезненные сигналы, по всему телу и не только; как собственные глаза все отчаяннее и быстрее заливались медью, — смертельно холодной и мёртвой; и, как зубы, скрипящие во все возможные стороны, одной лишь своей силой сжатия, заставляли все моё лицо дрожать, — дрожь, которая, была уж далеко не от страха и детской запуганности, а от самого настоящего, самого, что только есть, гнева; Так же, как и чувствовала то, как собственная хватка на дорого-выглядящим, в принципе, как и всегда, воротнике, становилась все более и более сильнее, — хотя, судя по тому, как мои не особо-то острые и даже длинные ногти, несмотря на то, что они находились с другой, обратной, стороны воротника, в плотной, несмотря на всю ощущаемую и видимую тонкость, черно-серой ткани, крепко и с еле-еле быстро выходящим красным соком изнутри, впивались во «внутреннею» сторону моих ладоней, казалось бы уже и не куда. Гнев, внутри меня, как по ощущениям, совсем и совершенно не собирался куда-либо уходить, и исчезать. Он, наоборот, только с каждой проходящей в пустоту секундой, только и делал, что все больше и больше разрастался внутри, — разгораясь огромным пожаром, показывающий невероятным холодом, словно бы, и совсем, льдом, и сжигающий на своём пути все, что только было возможно и можно, изнутри; Он был огромен, да настолько, что сдерживать его было настолько невозможно, насколько во мне, все ещё находясь в глупом и затемнённом рассудке, находились некоторые мысли удивления, — о том, как мне все ещё, и до сих пор, удаётся это делать; Он был жесток, и беспощаден, необузданный и неукротимый, но, так же, сложно неописуемый, необъяснимый, и, что в нем пугало и ужасало больше всего, чем он сам, так это то, что он — совершенно глухой, тихий, но, слишком властный и ко всему придирчивый; Щелчок. Вдруг, и, всего лишь за одну секунду, он, ранее переполнявший меня до «краев», — и то, выливаясь за шварты; испарился. Так легко, просто и быстро, словно, и вовсе, никогда и не был-то. Он улетучился, — угас, сам по себе, и превратился в ничто, действительно в ничто., даже не в какую-либо пустоту. И, после чего, я, начав ощущать некую лёгкость, чуть ли приятно давящую на мои плечи, — опуская их и, словно бы, успокаивая; понемногу и совсем по чуть-чуть, постепенно, начала отпускать из своих слишком крепко сжатых ладоней шелковую и, естественно, дорогую ткань воротника, одновременно с этим стараясь, и почти успешно справляясь, как можно более глубоко и медленней вдыхать в себя холодный, свежий, еле-еле уловимый и искусственный, бриз. Щелчок. Но, снова, в одну и ту же секунду, в одно и то же мгновение, прошедшее одним моментом, да настолько быстро, что, от части, казалось будто бы, и совсем, нечего не происходило, и все оставалось, так же, как и было ранее; почувствовав, как все тот же гнев вновь обуял, — вспыхнул, словно бы точно тысячный запас маленьких и многочисленных спичек, возможно, разных цветов, или же даже форм, от одной маленькой, казалось бы совсем незначительной, искры; заклокотав и разгоревшись, казалось бы и ещё сильнее, чем прежде, снова беспощадно властвуя над всем моим телом, и целым разумом, — заволакивая и затуманивая его сплошным и тяжёлым туманом с еле-еле видневшимися оттенками лилий; снова рассеялся внутри меня, и теперь, уже казалось бы совершенно без каких-либо намёков на исчезновение, по крайней мере, сейчас. Все, что мною двигало, все, что говорило мне делать, или же даже говорило мне думать, был — гнев, не прощающий кого-либо, и совершенно жестокий; Он, управлял моим телом, разумом, мыслями, словно бы и точно самый настоящий, и самый праведный, кукловод. Он, поднявшись на самую ввысь, — на самый олимп; заметив, не прощал мне и даже маленькой, одной, мыслишки о том, как же побороть его, дать ему отпор и, в надежде, успокоить его; пока, не стало совсем поздно.; от этого и сдавливал, что есть и было мочи, мою грудь, которая, казалось бы, могла в совершенно неожиданный и непредугаданный момент, сломаться и, затем чуть ли не в один момент заживо превратиться в пепел. И все, абсолютно все, что я могла слышать и слушать в этот момент, было — злые и самые едкие, омерзительные и жестокие, мысли, которые принадлежали, и вовсе, совершенно, не гневу, который, конечно, от части, поспособствовал их появлению, а мне; Даже тот голос, тот самый шум, раньше хоть как-либо подающий и доходящий до моей головы, до моего разума, сейчас же, был жёстко сократим, превращен в воздух, и, так же, чуть ли вольно был заменен моими же мыслями. И вдруг, неожиданно, перед мои глазами, перед которыми совсем недавно находились тёмно-черные, с самыми тёмными радужками по округе, которые, казалось, сами по себе потемнели, от переполняющей их тьмы внутри, с другой их стороны; показалась совсем уж не прохладная, а ледяная, непроницаемая и бесконечная — тьма, пахнущая зловеще-знакомой вязкостью и сыростью, и захватившая все, что только было, ранее, передо мною. И вот, она, в отличие от гнева, — грязно играющего и завоёвывающий контроль надо мною, с помощью давления на мою память, на моё чуть ли известное прошлое, и на дикое и совсем прошедшее, но не забытое, желание мести; была полностью и совершенно всепоглощающей. Она была безмерной, и спокойной, — ни куда не спешила, и нечего особо-то и не просила, она была чем-то нейтральным между тишиной и хладнокровием; Тьма была совершенно и совсем непроглядная, и казалась чуть чернильной. И, если быть честной и праведной, — она всегда пугала меня, казавшись мне жуткой, беспросветной и душной; но, так же, со временем, — она стала мне привычной, она стала спускаться ко мне все чаще и чаще. Иногда, в моменты жестокого и горького отчаяния, она была спасающей и блаженной, покуда, в моменты неудач и несправедливости, она была, как ни странно, благодатной и милосердной, словно бы, и вовсе, спасательный круг, спасающий, возможно не всегда в нужные моменты, но, все же. После чего, в следующую же секунду, я ощутила не особо-то явную, но чуть-чуть чувственную, боль, в области своей крепко сжатой, кажется в кулак, ладони. Она медленно протекала от маленьких, округленных костяшек до самой кисти, и затем уже, перемещалась дальше, — к руке, вместе с этим отдавая по ней небольшой, но интенсивной, пульсацией; Открыв свои глаза, и затем снова закрыв их, — проделав так небольшое количество раз; я, в один момент сильно зажмурившись, снова, как и ранее, резко открыла свои глаза, мгновенно и все так же быстро встречаясь своим взглядом с настольной лампой, — чуть ли огромной и в виде слишком тонкого и длинного прямоугольника; Но, стоило их лишь приоткрыть, совсем уж на немного, как в этот раз, яркий и «тупой» свет сверху был мне совершенно безразличен, — прошедший почти сразу же, и ставший обратно восвояси; вместо этого, мой взгляд мгновенно упал на мужчину снизу. Его лицо, даже без каких-либо попыток опустить свою голову, — как было бы проще и виднее; виднелось достаточно, чтобы заметить насколько оно было беспорядочно окровавлено, разбито и чуть ли изуродованное; Увидев, точнее заметив, всего лишь один оттенок темно-вишнёвой крови, находящейся почти на каждом свободном «уголку» его лица, я сразу же, мгновенно, ощутила то, как мои плечи, раньше раскинувшиеся чуть в стороны, и до еле-еле чувствуемой ужасной боли, направленные вперёд, — распустились, а затем спустя одно мгновение опустились, словно бы, и совсем, иссякнув; и то, как тот, ранний, гнев начал постепенно успокаиваться, превращаясь в ранее спокойствие, проясняясь, и вновь, давая моему рассудку возможность мыслить здраво, убирая ту заветную пелену из моей головы, да так быстро, будто бы её, и вовсе, не было; Он начал понемногу затихать и рассеиваться, слонов бы туман в забытом и безграничном поле с только-только приходящими лучами солнца, и уходящими блеклыми оттенками белой и одиноко-висящей в ночном и звёздном небе луны; оставляя после себя лишь одинокое чувство гулкой и гнетущей пустоты, чуть ли перемешанной со странным чувством, которое приятно обволакивало мою грудь, распространяясь внутри неё и обхаживая её каждый сантиметр, заполняя ее все большей и большей теплотой. Оно было простым и величайшим, но, так же, неизъяснимым и плотским. И, по странным, но невероятно хорошим ощущениям, оно приятно сдавливало мою грудь изнутри, отдавая пульсацией, объединившейся с тактом моего сердца, по всему моему телу, но, по большей части по вискам и кончикам моих пальцев, и доставляло мне, одновременно с этим, «живой» экстаз, — вызывающий на моем лице невольную и устало-приятную улыбку; Оно казалось мне чем-то значительно знакомым, и если уж довериться своим не всегда искренним, правдивым ощущениям и чувствам, то это было — удовольствие, на самом-то деле, слишком-то великое и начинающее меня понемногу переполнять, что казалось, не особо-то и не приятным, в конце-то концов.; Удовольствие, которое прямо сейчас приятно обжигало моё горло изнутри, и при каждом вздохе холодного воздуха, оно обжигало его ещё более сильней, но, совсем уж не больно, или как-либо не приятно. В эту самую минуту, моё тело, мгновенно расслабилось, ощущая полную и неимоверную свободу: мои плечи опустились ещё более ниже, распрямляясь, казалось бы, до самого их максимального и отдохнувшего предела, мои ладони, ранее находившееся на воротнике самого мне ненавистного мужчины во всей своей чёртовой жизни, сейчас же расслабленно и ослабленно спускались книзу, и вовсе-то согнувшись и не шевелясь, даже хоть как-либо, пока, руки, спускающиеся в низ в совершенно «мягком» состоянии, еле-еле соприкасались с моей талией, мои ноги, хоть и находясь на определённой опоре, — на холодном и деревянно-досочном полу; были совсем ватными, и от части даже подгибались, хоть и совсем на немного; И, единственное, что в моем теле хоть как-либо и все еще находилось в неком напряжении, — было туловище, устало и чуть ли прямо сгибающееся, и иногда в какие-то определённо проходящие секунды, оно дрожало, съеживаясь и все сильнее выгибаясь вперёд; Невольно ощущая, как все моё тело, включая даже те, уже, до невольности распрямленные и расслабленные ноги, дрожало, — от чего-то содрогаясь; в мою голову изредка, и чуть ли не единожды, пробирались мысли о том, что возможно ли то, что дрожь в моем теле появилась из-за недавнего, ещё одного переломного, момента, — приступа, казалось бы который, и вовсе-то, никогда не закончится, что уже на самом-то деле, казалось постоянством моего бытия; или же из-за того, что-то удовольствие, приносящее в след за собою безмолвный, от этого и опьяняющий, небывалый и страстный экстаз, который самозабвенно охватил моё тело, и овладев им полностью, спустя какие-то, чуть ли не в одну секунду пролетевшие, мгновения, — он начал все более и более быстрее наполнять его, заполняя собою каждую малейшую частичку моего тела, что внутри, что снаружи; и чуть-чуть чувственный гонимый, чистый и знакомый адреналин, который только-только попав в моё тело, моментально начал разгоняться по всему телу, вызывая, от части, небольшое гудение, — полностью взбудораживая моё тело, и по ощущениям, будто бы бросая его в огромный и горящий котёл, внутри которого находилась горячий кипяток, — невероятно жгучий, но, от этого и более завлекающий; начало постепенно распространяться по всем моим сосудам, наполняя и их, и в буквальном смысле, протекая сквозь вены, заполняя их собою, вынуждая их чуть-чуть разбухнуть, что, возможно, было и не только из-за неожиданно посетившего моё тело удовольствия, но и, из-за резко опустившейся на меня расслабленности, — ленивой, совсем вялой и чуть ли тягучей; Моё тело, как и ранее, приятно дрожало, в опустошённой и опьяняющей расслабленности. Пока, в голове царил невероятный бардак, — хаос; приносящий за собою только ещё более и более запутывающие мысли, которые словно маленькие и тонкие ниточки, прорезались сквозь мою голову, переплетаясь, связываясь, где-то даже сращиваясь, и запутываясь, — сжимались в небольшие клубки, совсем запутанные, и совершенно не приспособленные к хоть какой-нибудь свободе, да и «развязке» в целом-то. Но, даже несмотря на, и в действительности, опустошенное, — пустое и совсем уж не эмоциональное, что было именно в этот момент, и вовсе-то, невозможным, в своём физическом плане; состояние, я, продолжала чувствовать внутри себя притягательное и освобождающее чувство, — чувство неподдельного и нравственного удовольствия; Наконец, все ещё чувствуя на своих губах, сложенную в длинную и изгибающуюся линию, которая медленно и постепенно, с небольшим прогрессом, — превращалась в огромную и давно не ощущающуюся улыбку; Так же, и ощущала, как, хоть и расслабленные, но продолжающие «работать», плечи поочерёдно то подымались, то опускались, в небольшой промежуток, — равный в несколько быстро, почти не заметно, проходящих секунд; пока, попутно, из моих лёгких то выходил воздух, то входил, проходя каждый маленький и казалось бы не замеченный «уголок» моего, вдруг неожиданно засохшего, горла. Воздух, хоть и быстро, резко, проходил сквозь мою ротовую полость, сквозь длинное и уже вдруг засушливое горло, словно бы вода, в него не попадала, от части, пару недель; казался мне, так же, как и ощущался, чуть ли разрывистым и ровным. Пока, одновременно с моими вдохами, да выдохами, моё сердце ни на малейшую секунду не переставало успокаиваться, и приходить в нормализированное и спокойное состояние, как в обычаи. Оно билось слишком, действительно сумасшедше быстро, с едкими ощущениями небольшой агрессивности, и ни малейших порывов слабости, и поражения; давая каждой части чеке моего тела, услышать и ощутить на себе стук, и силу вибраций. Чуть ли вольно, скорее всего совсем по обычаю, что казалось бы совсем «природно», — непроизвольно; подняв свою голову чуть-чуть вверх, так же, как и подымая свой взгляд, мгновенно встретившийся с уже еле-еле ранящим светом лампы, и бело отштукатуренным потолком, одновременно с этим свободно, будто бы, и вовсе, в первый и в последний раз, выдыхая, — довольно-таки шумно, просторно, не жалея и с действительно блаженной, ранее не чувствовавшейся, улыбкой на лице; точно ощущая каждый малейший сантиметр при одном только поднятии груди и плечей вверх, я, на секунду прикрыв свои глаза, и взаправду слыша, как с собственных губ, спадает еле-еле громкий, почти совершено не слышимый, возможно, даже и в тишине, стон, — и вовсе, не сексуальный и возбуждённый, а совсем спокойный, и так, и наполненный радостью от отмщения; вновь открыла свои веки, и чуть ли заметно переместила свой взгляд на человека, стоящего от меня в пару метрах, держащего в своих руках, которые были еле-еле спрятаны под белизной и чуть ли не сиянием белого и, казалось бы, немного просторного, белого и врачебного халата, небольшой серой с небольшими оттенками белого планшет, который, от части, был сжат с обоих сторон его ладонями и странно дрожал в них, — немного прерывисто и с некоторым промежутком во времени; Он, темноволосый, с лицом совершенно молодого, слишком амбициозного, и наивного, — как полагается всем людям только-только достигшим своего совершеннолетия; парня, смотрел куда угодно, но только не на меня, чуть ли не моргая и не особо-то разрывая своего однобокого, но уже нет, зрительного контакта. Его тёмные, с далека казавшиеся немного накрашенными и не естественно черными, веки, были широко открыты, пока, его ресницы дрожали, содрогаясь в немом желании моргнуть, и казалось бы превратить тот ужас, и страх, видневшейся в его глазах на пару с удивлением, и от части, шоком, в темноту собственных отчаянных, неправдивых, и эгоистичных желаний. Покуда, его тёмные и чуть ли широкие брови, разрастаясь ежесекундно в разные стороны, — то подымаясь в немом и шокированном удивлении, то опускаясь в хромом и неподдельном, будто бы, и вовсе, первобытном, ужасе, нахмуриваясь; а его губы чуть приоткрывшись, буквально на пару сантиметров отдалившись друг от друга, находились в открытом состоянии, уже чуть более, или же менее, минуты. Его лицо, находящееся в полном и слишком искренним, для выдумки и актерства, ужасе, вынуждало меня, и моё тело, в одну секунду ощутить то, как тот адреналин, игравший по моим нервам, словно бы по стрункам гитары, издавая непоправимые и звонкие, чуть раздражающие, ноты, экстаз, ранее наполнивший меня полностью изнутри, опьяняя своим неожиданно появившемся, и от этого более сильней захватывающим, взбудораживающим аффектом, и то удовольствие, которое совсем-совсем недавно пронзило моё тело и мой разум насквозь, как будто бы, и вовсе, кинжал, — острый и с небольшой каплей едкого, даже на вид, вязкого, и темно-зелёного яда, но, нет, совсем уж и не смертельного, но и не пригодного для хоть какого-либо «улучшения» в жизни или же в здоровье; куда-то соскользнув, — иссяк, остановился и пропал, без какой-либо возможности на нахождение, хоть даже и на самое малейшее, крохотное, почти не видимое; И вместо него, на меня, снова, совсем неожиданно-нежданно, и вовсе-то напало, чувство, — хитрое и тихо-по-тихому подкрадывающееся, пробираясь сквозь мою кожу, так легко и так просто, словно бы это, и совсем, не такое уж и большое дело, и доходящее до моей груди, далее опускаясь вниз, по ребрам, и медленно, чуть ли резко, начиная проскальзывать сквозь них, — мерзко, и до такой степени отвратительно, что казалось бы, что тот человек, находящийся в зеркале напротив каждое чёрствое и чертовое утро, сейчас же был совершенно другой, милый и совсем не ужасающий, не такой, как прежде; опускался все ниже и ниже, вместе с этим не забывая пересчитать и каждую малейшую косточку., не забывая и не на секунду, чтобы не захватить в свои самые «милые» и крепкие объятья все моё тело, сжимая его изнутри, словно бы самую кислую и опротивевшую, побитую, вишню; Чувство, которое не оставляло каких-либо других вариантов, или же возможностей, и заставляло ощущать не поддельную дрожь, сейчас же которую можно было бы мгновенно и в одну секунду отличить от прошлой, — более возбуждающей и приятной; тем что, только-только пришедшая дрожь была — волнующей, мгновенно изнуряющей и слишком тяжелой; Чувство, которое в общем словарном лексиконе, или же в языке «эмоций и чувств», определяют, как — страх, самый, что ни на есть, настоящий, от которого, шли, толпами пробегали, по спине мурашки, — категорично опротивевшие мне в один момент, как только-только те появились, склизкие и ползучие, от части невыносимые; Вновь «бросив» свой взгляд на парня, стоящего все ещё на определённом расстоянии от меня, со все ещё тем же взглядом, — не изменившиеся и ни на крохотный грамм, сейчас же казавшийся мне ещё более ужасающим, чем ранее, более глубоким и по большей степени все нарастающий; как он, в тот же самый момент, словно бы, и вовсе почувствовав, ощутив, отвёл свои глаза в сторону, мгновенно перемещая их куда-то в неизвестное, для меня, направление, — возможно же к полу, или же какому-либо одинокому и не соответствующему углу; И затем, спустя всего лишь пару секунд, его глаза, за которыми мне приходилось тщательно и внимательно, не упуская чего-либо, наблюдать, как будто бы щелкнув, изменились и вновь поменяли свою точку «наблюдения», и направились куда-то вниз, — куда-то под меня, если же я не ошибаюсь; Прежде чем, я, взглянув на его шокированное в леденеющим и паническом, напоминавшие, от части, животном, ужасе лицо, которое, совсем не полностью, все ещё в какой-то мере, одним только своим видом, заставляло меня ощущать ранее исчезнувший, и пропавший из моего тела, так же, как и, из моего разума, — страх; и затем же переведя свой взгляд чуть-чуть ниже, — со лба к «линии», чуть ли тёмных, но не особо-то и светлых, но, глаз; своим же взглядом узрела насколько были ошеломленными и испуганными, в невиданном никогда, от того и более ужасающим, ужасе, глаза парня, стоящего чуть поодаль и напротив, — возле стены, крепко, и до сих пор, сжимаясь своими ладонями в бока серо-белого с оттенками немногой серизны, и блёскости, планшета; После чего же, заметив ту небольшую серьёзность, играющую где-то в светло-карих глазах напротив, и то, чуть ли наравне с переполняющим и распирающим темноволосого парня изнутри страхом, — разрывающий каждый малейший и жалкий «уголок» его психологии, где только хоть остался и грамм смелости его, и принуждая трястись каждый, абсолютно, сантиметр его тела, так же сильно, как и совершенно все, жестоко и властно не упуская и хоть одну, поджилки; казалось бы, и вовсе-то, не покинувший его и ни на миллисекунду, невольно, и в последний раз, заглянув в дальние и тёмные, по оболочке, глаза, — видя в них совершенную боль, перемешанную с дикими отчаянием, и каким-то грустным и не покойным сожалением; проследила за его взглядом. Но, прежде чем, и совсем уж окончательно, опустив его и, действительно, проследив за тем, на что сейчас так томно-тяжело и глубоко смотрит молодой доктор, я, только еле-еле встретившись с небольшой каплей тёмной крови, находящейся на полу, — чуть ли далеко от меня, и одиноко расплескавшаяся по деревянным, вместе скрепленным, доскам; мгновенно, и в действительности одним чёртовом моментом, почувствовала, как сердце, изнутри, вновь начало вдруг плясать, громко и нервозно, безвольно стуча по моим хлипким нервам, не жалея их и не на глубокую и обдуманную секунду; пока, моё сердце отбивало свою слишком резкую, быструю и не останавливающуюся ни на хоть какой-либо отдых, или же маленькую, хотя бы совсем, передышку, чечётку, по моей спине длинными и тонкими, не приятными и холодными, ручейками стекал холодный, пробирающий чуть ли не до самой души, пот, — вдруг из ниоткуда появившийся, принося за собою и некое чувство тревоги, громко и предупреждающе сигналящее внутри, которое, хоть постепенно и охватившее все моё тело, остановилось именно в области живота, противно и без сожалений сдавливая его со всех возможных, и не самых, сторон. Резко, и совершенно не контролируемо выдохнув из своих легких воздух, ранее быстро и резво пройдящийся по всей моей глотке, оставляя внутри неё некий горьковато-кислый привкус, осаждающийся на её стенках, и медленно-медленно скатывающийся вниз, — вдоль них; я, на пару секунд задержавшись на небольшом пятне крови, чувствуя совершенную невольность и ощущение — «не в себе», в последующую секунду, сразу же после этой же, осознала то, что как-ни-как заставило мои глаза чуть-чуть выпучится вперёд, осаждая веки с распахнутыми в невероятном удивление ресницами позади, и округлится, казалось бы до их самого максимального, а то и выше, уровня, и положения, и то, что просто-напросто повергло мне в некую бездну, — заполненную тьмой, только, от части, светлой, и чуть ли видимой, и великим, только-только пришлым, удивлением; вынуждая немного, совсем вяло и ослабленно, мои брови подняться вверх, и затем, в перемену, снова опуститься вниз, а кончики моих пальцев, по большей части покалываясь так, словно бы, и вовсе-то, не иглами, а самыми настоящими, заострёнными и направленные на вражду, и только бы, кинжалами, погрузиться в кромешную, бесчувственную и холодную, до предела, тьму; Пока, одновременно с этим, мои ладони начинали все больше и больше намокать, — правда, постепенно и медленно, но слишком ощутимо и действенно; покрываясь потом, и не менее холодным, и противным. Казалось бы, именно в этот момент, все те недавние, и прошедшие, оставшиеся позади, но не забытые, кадры, как будто бы маленькие и не длинные ленточки, решительно и стремительно начавшие переплетаться друг с другом, внутри моей головы, — сворачиваясь, и быстро сплетаясь, связываясь каждая с каждой; сошлись в одну единственную и единую нить, но, в этом случае же, — фильм, появившейся из каждого маленького кадра, сценки, из каждой маленькой мною увиденной детальки, который, по большей части, казался более документальным, и который, незамедлительно пройдя внутри моей головы, — всполохнул все, и абсолютно каждое, воспоминание, связанное с ощутимыми, в тот или иной момент, чувствами; тем самым, дал мне не особо-то большую, но быструю и мгновенную возможность, связать каждую мною недавно замеченную и увиденную «особенность», между собой, и понять, что что-то то, называвшееся «тревогой», не зря смертельно и изнурительно билось ключом изнутри,. И, казалось бы, именно в этот же момент, после своего же личного осознания в только-только сделанном, и наворотившем, моя кровь, чуть ранее циркулировавшая, возможно, более быстрее и более, так выразиться, активнее, сейчас же — застыла, осталась на своих местах, и не сдвинулось ни на миллиметр, остыла, и по всем своим ощущениям, казалось бы, и совсем, испарилась. Медленно, и обдумывая каждое свое последующее движение, дабы не сделать его особо-то резким, я, ощущая длинную, но слишком тонкую, «дорожку» холодного и взбудораживающего пота, стекающую по моему левому виску, — вдоль щеки, и опускаясь ниже, к подбородку; так же, как и ощущая сжимающееся, словно бы в сильном и жилом кулаке, сердце, чуть ли не с определённой, сбившейся со счету, попытки, проглотила некое маленькое, но тяжкое, количество своей нервно, и в один момент накопленной, слюны, совсем уж мёртвой, — холодной и непреступно вязкой; попытавшись выдохнуть из себя весь лишний, и ещё ранее оставшийся, воздух, но мгновенно провалившись, почувствовала, как в одну секунду, моё тело обдало слишком большой, можно было бы сказать гигантской, и разгорячённой волной жара, слишком оперативно пробравшейся в моё тело, и быстро охватившие его, — полностью, без какого-либо маленького, и даже самого крохотного, остатка; покуда мои вены, ощутимо надувшись и чуть ли выпучившись изнутри, начинали постепенно возрастать в своём размере, — становясь все более и более больше; Что, казалось бы в один, прекрасный, момент, и вовсе-то, наступит та секунда, когда те, не выдержав своего самого сильного напряжения, взорвутся. После чего, в какой раз, неконтролируемо и нервозно сглотнув, — что, давалось мне далеко не с самого первого раза, совершенно тяжко и чуть ли с успехом; одновременно с этим ощущая и то, что воздух постепенно, и слишком медленно, спускался с моих губ, и иногда через нос, я, на некоторое мгновение сожмурив свои глаза, закрывая их с явно не с самой слабой силой, — судя по тому, как некие болевые ощущения, хоть и самые слабые, почти не чувствительные, все ещё отдавались к главному «корпусу» моего тела, — голове; и видя перед собою полнейшую и кромешную темноту, с самого начала, которое хоть ещё и не началось, начала понемногу, и с каждым разом стараясь все более и более ускоряясь, приводить себя в состояния раннего покоя, подготавливая саму себя же к любому, абсолютно и совершенно, развитию прошедших событий, и совершенного безразличия, да настолько быстро и резво, насколько это только было возможно, используя все, что только могла, в этот же самый момент,: глубокие, почти совсем не помогающие, а только ещё более больше раздражающий своей неспособностью хоть к чему-либо, помимо выставление в общую и среднею среду углекислый газ и транспортировки воздуха в лёгкие, и в кровь, короткие выдохи и вдохи, мнимые, и уже совершенно не уверенные, по переменные, сжатия своих зубов друг с другом, и совершенно невольные поднятия своей груди то без личностно вверх, то повержено вниз; И сразу же после, чуть-чуть, почти совсем немного, успокоившись, ощущая то, как моё дыхание чуть ли обратно вернулось к нормализации и упокоению, а сердце стало биться совсем-совсем немного более спокойней и замедленней, чем ранее; я, открыв свои глаза, взгляд которых был прикован, казалось бы слишком сильно, к красно-темной капле на полу, от которой, по её небольшой окружности, находились и другие капли: более мелкие, совсем уж и крохотные, почти еле-еле видимые, и совершенно, если не особо-то и приглядываться, не «бросающиеся» в глаза; и затем, ещё раз, — казалось бы, в который уже., сглотнула определённое, и по ощущениям совсем не маленькое, но и не большое-то, количество своей же слюны. Прежде чем, чуть-чуть, совсем уж протяжно и замедлено-долго, опустив свой взгляд, — напористый, но уж полно потерянный хоть какой-либо уверенности, и, от части, бледноватый; книзу, медленно и совершенно не хотя, но слишком вдруг мгновенно и не предугадывающее, встречаясь им с ещё более большими пятнами крови, — что по размеру, что форме и, что по оттенку; так же, как и свою голову, не торопливо касаясь своим подбородком своей же груди, чувствуя под ней не привычную, но, по меньшей мере, чуть знакомую, — боль, остроту и невероятно колючую изнутри, тяжесть; я, со всем своим только недавно накопившемся страхом, и удивлением, тяжело и с гнусным привкусом внутри, окончательно и предельно, без лишних и последующих в никуда сантиметров, опустив свой подбородок, пропустив ещё не совсем, и без какой-либо особой надобности, пятна крови, находящиеся в округе меня, — и, казалось, что не только меня,. заглянула на то, что было перед моими глазами; на то, что заставило мои опущенные в нахмуренности и в не понимании происходящего, да и произошедшего, брови снова вдруг возвысится к верху, а глаза, оттенок которых поменялся сразу же, одним мгновением, — став и оцепенев, словно бы, и вдруг, закаменев, или же оледенев, в неповторимом, чуть ли ужасающем, удивление, которое ранее, возможно, и вовсе-то не удосуживалось посетить, или же навестить, меня; вновь раскрылись, — стремительно и неподдельно, по большей части, не совсем-то и объяснимо, оживленно; внезапно и растерянно широко; покуда, мои зрачки, как будто бы потерянные, сбившиеся со своего заданного, в начале, пути, муравьи, начали, бессовестно тяготев, мчаться туда-сюда, пытаясь осмотреть все, что только было возможно: каждую малейшую деталь, каждую, казалось бы, совсем, не замеченную ни коим часть, крошечный миллиметр; но, которые с прошедшими в пустую секундами, не иначе же минутами, казалось бы, и вовсе, без какой-либо потребности в недавнем, остановились, и вовсе-то, не на какой-либо той, ранее осмотренной, части, а на совершенно пустом промежутке темно-деревянной доски, спокойно лежащей на полу с остальными, — где не было ни одной, даже и совсем миниатюрной капельки крови, где была абсолютная и точная, — пустота; будто бы совсем зависнув, как программа, заразившаяся неким определённым вирусом. Ведь, увиденное, ещё и с такого не допустимо близкого расстояния, да и с бегающей в голове, никак не уходящей, — от части, совсем жадно и беззастенчиво заедающей, внутри; мыслью о том, что всему этому, была одна и единственная причина — я, не могло остаться чем-то совсем и совершенно безразличным.; хотя бы, по крайней мере, именно в первую, и прошедшею, минуту; а именно — лицо. Полностью и абсолютно покрытое кровью, — сверху и донизу, ото лба до самого кончика подбородка; из-под которой только и виднелись, что глубокие, покрасневшие, а где-то даже посиневшие с действительно заметным оттенками темно-фиолетового на фоне, испускающие некоторое количество крови, ссадины да царапины, по сторонам, и еле-еле видные, из-под некоторой легшей, и уже в каких-то местах засохшей, — покрываясь небольшой, сухой и мерзкой «коркой»; крови, синяки, которые уже успели чуть ли сильно, но слишком-легко заметно, вздуться и опухнуть, и в какой-то допустимой мере — почернеть, туго темно-синем цветом, с лёгкими оттенками светло-красного; Лицо, которое сейчас же, именно в этот момент, определённо и совершенно, казалось мне совсем уж и не притягательным, даже и не чуть-чуть знакомым, чем ранее, пару минут назад. Оно мне было совсем не знакомо, и причина в этом, была совершенна не кровь, покрывающая все его лицо, — полностью, доходя чуть ли не до того, что темно-вишневая жидкость не оставляла и даже самого свободного, от «грязи», сантиметра на его лице; и, так же, навряд ли опухшие, посиневшие и где-то даже почерневшие, синяки, заставляющие мне одним только своим жалким и гулким видом невольно задуматься о том, — насколько же я была не в себе, и какой невероятной обладала в тот момент силой, и высшей точки своего гнева, чтобы сделать вот это; А, в некоторых своеобразных чертах его лица, еле-еле виднеющиеся, слабо просвечивающиеся сквозь определённое, казалось бы, и вовсе необъятное количество, крови, — цвета тёмной и запоздало-созревшей вишни; Его лицо, было совершенно отличимым от того лица, стоящего передо мною ранее, — ужасного, с невероятно раздражающей, и «разжигающей» внутри все возможные, и даже невозможные, огни, ухмылкой, чуть ли не все его чертово лицо; Оно было более круглее, и с хорошо видневшейся щетиной, находящейся по всей округе его челюсти, от части, заходя на «границу» и его еле-еле выпирающих щёк, за которой не ухаживали, скорее всего, около пару месяцев, — явно. И, что дало мне точное определение в своём нынешнем, сугубо-плохим, положении, — ведь, мужчина, явившийся ко мне только в самых ужасных кошмарах, делая их, из-за своего присутствия, только и ещё более хуже, никогда и не за что не позволял самому себя выглядеть хоть как-либо неряшливо, или же, и вовсе, неопрятно, — мне всего лишь, на всего, показалось, повидалось. Хоть, и само осознание слишком уж сильно преобладало над моим усталым и вялым разумом, — отлично и слишком хорошо зная то, что тот человек, недавно появившейся перед моими глазами, был совершенно и никак иначе, — мёртв, лежа под несколькими метрами чугунной и тяжёлой земли, да в совершенно другой стране; глупая, и совсем, казалось бы, жалкая, почти минимальная, возможность о том, что — это все ещё может быть он; и которая вынуждала меня прям-таки снова ощущать мгновенный «прилив» удовольствия, вновь начавший «бурлить», словно бы лаву, мои кровь изнутри, и заполнять собою все мои сосуды, — снизу да доверху, и по, да за края; Но, все же, хоть и совершенно понимая всю суть неразумия, и всея глупости, этой невозможной возможности, я, опустив свой взгляд ещё более ниже, «соскальзывая» им с неким мнимым омерзением и еле-еле чувствуемой жалкостью с его лица, — со лба до самого подбородка, направила свои глаза на одежду, которая, ранее, казалось бы совсем недавно и все ещё ощутимо, была — одним из самых дорогих, шелковых и сшитых на самый только заказ, костюм. И, увидев, мгновенно и быстро, то, что я и ожидала увидеть в самом начале своего жалкого и по детски наивного «убеждения», а именно: широкую, явно большую ему по размеру, и высоте, и безрукавную медицинскую майку, которая хорошо показывала бело-чистые и тонкие рукава, идущие от видневшегося из-под неё белого гольфа, далее, — к самому запястью; и которая была светло-берёзового оттенка, с тонкими и некоторыми переливами белизны в её округе, и, так же, сильно, но не особо-то, свободные штаны, такого же оттенка, как и обширная майка сверху, лежащая на его чуть ли широких и грозных плечах; но, на самом-то же деле, ожидав увидеть не какую-либо определённую одежду, напоминавшую, от части, ту, которую носят санитары различных больниц, а — совершенное не совпадение в одежде той, являющей перед моими глазами ранее, и сейчас же ставшей совсем пустым местом, абсолютным призраком; я, невольно и без какого-либо контроля над собою, почувствовала лёгкий, и постепенно все больше и больше прорывающийся, кашель, — колотивший и ломивший моё горло так, как только мог, как только было во всей его власти и силе; который, словно в след за собою, выгонял из моих лёгких и воздух, но, по гнусным и еле-еле приятным ощущения, как будто бы «выбивая» его от туда, — силой и совершенной грубостью., заставляя меня страдать от совсем уж, и действительно, необходимой не хватки кислорода. Осознание, продолжающее только и делать, что расти, — незамедлительно охватывало всю мою голову, и весь мой благосклонный разум. Покуда, желание сбежать от некой ответственности, лёгшей на мои плечи, — и самое главное, от самой себя.; резко появилось, и в тот же момент, возвысилось. Словно бы повержено, проиграно, опустив свою голову вниз, ещё с большей силой вдавливаясь своим подбородком в мягкую, как казалось бы, и вовсе, грудь, и закрыв свои глаза, сплюснув их к друг другу с ожесточающей силой и давлением, и затем же подняв свою руку, — медленно и чуть ли сразу же, прикасаясь ею к своему лицу; и одновременно с этим, ощущая то, как вдруг некая дрожь, по всей видимости перенёсшаяся с моей сильно дрожащий ладони, обхватило моё лицо без какого-либо остатка, но не особо-то и чрезвычайно-сильно.; чуть схватила кончиками своих пальцев свою переносицу, дрожа и с некой прикладываемой силой потирая её, — из одной стороны, да в другую; вместе со своим движением, пытаясь чуть более, или же менее, успокоится, и попытаться смыслить здраво в этой бессмысленной ситуации, которая никак не могла «ужиться» в моей голове, хотя бы даже и на минуту. Но, даже спустя минуту, и затем уже и минуты, мои мысли, — вдруг размякшие, слабо переплетавшиеся друг с другом, и совершенно не связываясь хоть в какой-нибудь, и в действительности, здравый смысл; без какой-либо энергии, или же даже «хотения», вяло, и вовсе, лениво, передвигались по моей голове. В некоторые моменты, казалось, что они, и вовсе-то, совершенно не хотели быть пойманными, или же понятыми, — и вдобавок ко всему, они приносили за собою только хаос, полный и самоотверженный, который только ещё больше сбивал с толку, и так уже «поплывшего», могший в любой момент совершенно и безвозвратно отключится, и затем же пропасть. Покуда, даже несмотря на всё: на невероятную, и резко обрушившуюся, реальность, на разнообразные и слишком сильные эмоции, и на сильно ощутимое беспутье, — наверняка приводящее только в никуда, да и приходящее совершенно из ниоткуда; мои мысли, продолжали заполнять, а позже и переполнять, меня изо всех сторон, и до всех краёв. «Действительно ли это, было обычной и не чем не опасной, но всей видимости, еще как опасной, галлюцинацией?..» «Было ли это, из-за того, что совсем недавно мои мысли пришли к коротко-временному и быстро скоротечному воспоминанию об отце?» «И возможно ли, что-то же самое сможет произойти, и при следующем напоминании, или же воспоминании, даже самом незначительном, быстром и мгновенным, словно бы молния, об отце? » Хотя было и дальше, почти совсем невольно, инстинктивно, и совсем же без отчёта, «проникнуться» далее, — ещё более глубже в свои мысли, в свою же личную казнь, как голос, еле-еле внушаемый и твёрдый, но уверенно скрывавший своего страха, послышавшийся откуда-то из стороны, то ли же спас, то ли же наоборот, — погубив, вывел меня, из моего же, тёмного и без различного ко всему насущному и живому, «транса», кзаставляя бессознательно, и без какого-либо желания, — положительного, или же отрицательного, — по большей степени, нейтрального; поднять свою голову вверх, на звук голоса, и чуть приоткрыв свои глаза, посмотреть на все то, что уже давным-давно прорисовалось в моей голове, — в моем изображении, собственной картины мировоззрения и мировосприятия; на всю ту же бело-белую комнату, с ярко светящей лампой, по некоторым периметрам которой стояли различные медицинские приборы, повсюду издающие не особо-то приятные, и чуть заезженные, звуки, и на все те же голубо-белые стены, которые, от части, сдавливали даже более крепче, чем-то же самое чувство — одиночества! Но, вдруг громкий, и чуть ли слабый удар, сопровождающейся вязким и звонким звуком металла, смог немного привлечь моё внимание, так же, как и неожиданно, и из ниоткуда появившейся голос: — Что произошло? — Послышался громкий голос позади, не совсем грубый, но с некоторыми частичками тяжести, который, если же судя по звуку и поспешно вылетающему в комнату воздуху, немного задыхался, словно бы, его «хозяин» совсем недавно пробежал не один десяток ступень. После чего, «кинув» свой мимолетный взгляд на парня, стоящего вдали от меня и чуть ли не вдавливающегося в стену своей дрожащей спиной, я, повернув свою голову в правую сторону, одновременно с этим разворачиваясь своей спиной и плечами, раскидывая их назад, посмотрела за спину, «бегая» своими глазами в поисках того, кто произнёс эти слова, за ставящие меня вернуться в реальность, и уйти от себя же, — но, на этот раз, так, что с ощущением обратного возвращения; Легко, но с самозабвенным желанием — «не делай этого», повернувшись, вынуждая меня ощутить то, как кожа на моей шеи понемногу и с каждым, а то и резким, сантиметром, начала растягиваться и затем же сгущаться, — сжимаясь и уплотняясь друг ко другу; я, хоть и через особо ощутимое чувство небольшого, но никак не покидающего мою голову и моё тело, страха, — совершенно не привычное для моих обычных эмоций и чувств, который охватив меня полностью, только-только завладев и почувствовав некую власть, и небольшое доминирование, начал понемногу, но с каждым мгновением все быстрее и быстрее, сковывать меня изнутри, усиливаясь и возрастая; посмотрела через свое правое плечо, и увидела двух совсем и совершенно не знакомых, в первый раз видимых, мужчин. Они были одеты в похожую одежду, которая была и на мужчине подо-мною: широкая майка, из-под которой виднелся белый, чуть ли прилыгаемый к коже, гольф, цвета дневного, голубо-солнечного, от того и бирюзового, моря, длинные и широкие, в части бёдер и голеней, штаны, такого же оттенка, как и майка сверху них, — и это их, похоже, что единственное сходство, ведь обувь была, по всей видимости, у каждого своя, не подвластная власти руководства свыше, или же похоже, что и без какой-либо-то и надобности: у одного «обувью», служили чуть ли новые, и судя по странным отметинам, в виде чуть ли длинных растяжек и старых царапин, чуть-чуть погрязшие в новых тонах темно-коричневой, и уже засохшей, осеньской грязи, старые ботинки, оттенка черного-матового, но заметно поношенного, и с коричнево-светлой подошвой, от части, высокой, пока на втором были одеты свежие, без единой царапины, даже и самого маленького пятнышка грязи, ботинки, не особо высокие, но чуть доходящие до начала голени, так же, как и на предыдущем, чёрные, и со светлой подошвой, по бокам которой сходились и расходились линии, от части, даже нитевые, белые черточки; Покуда, подняв свой взор чуть выше, — с их без какой-либо надобности нужные для моего внимания одежды, уже, тем более, осмотренной со всех возможных, для меня, углов, — на их лица, одно из которых было явно моложе, да и не на чуть, и по всей видимости, это лицо и было тем самым «обладателем» ново-молодежных не то ботинок, не то спортивных кроссовок, мои глаза начали разбегаться по каждой еле-еле заметной, и допустимо видимой, детали, которые только-только находились на их лицах. Переведя свой взгляд на парня, который, если же, и взаправду, судить по возрасту, был намного более моложе, чем другой, стоящий с ним чуть ли не под руку, мои зрачки, переместились на самую высшую точку его лица — лоб, и затем начали постепенно опускаться все ниже и ниже, — из одной стороны, в другую, осматривая его каждую возможно-видимую с моей позиции, черту: его чуть ли виднеющиеся морщинки на небольшом, и казалось бы средне-статистическом, лбу, которым только дай пару десятков лет, и те, словив свою возможность, — свою славу, одарят его собою, на тот момент, уже не молодое и девственно чистое личико, его чуть ли темные, скорее же всего, серо-светлые брови, тонкие и на концах чуть опущенные вниз, которые были в аккуратной и престижной форме, несмотря на работу молодого парня, его небольшие, больше кругловатые и еле-еле зауженные по краям, объем глаз, его высокие и совсем чуть-чуть натянутые веки, его маленькие, с далека, и вовсе-то, казалось бы, крохотные, зрачки, цвет которых был точно светло-желудевый, а на свету, и совсем, светло-карими, с небольшими, и ещё более мелкими и бело-белыми кругами, почти не видными и еле-еле заметными, по являющиеся, скорее всего, лишь от искажения света в комнате, либо же от самого его рождения, его не особо-то длинные, можно же даже сказать — и совсем, маленькие, ресницы, еле-еле вылезающие на поверхность, и совсем не хотя тянясь к верху, его чуть ли незначительные, и не особо-то великие, «мешки» под нижними веками, судя по которым модно вывести небольшой и не затруднительный итог — с его работой, которая может быть в абсолютно разных сменах, что с дневного времени до вечернего, что с ночного до утреннего, он не особо-то и высыпается, его тонкий, от части, совсем чуть зауженный, но только к самому верху, нос, про который можно сказать, и в действительности, лишь в двух словах — аккуратный и, по большей степени, орлиный, его все более и более виднеющееся, словно бы, совсем, по минуте, морщинки, находящиеся над верхней губой, идущие от двух противоположных сторон его носа, его небольшие, и совсем не длинные, или же узкие, можно было бы сказать — среднестатистические, или же «как, в большинстве случаев, и у всех», линии, идущие прямиком от носа до начала краев верхней губы, его тонкие, и сейчас же сжатые в одну длинную, и ещё более тонкую, линию, чуть ли пышные губы, цвета ярко-розового, или же самого спелого, только-только созревшего, красно-белобокого яблока, — того цвета, что остаётся лишь при молодости, и только после исчезает, вместе с желанием — «жить на полную», «не терять ни минуты, или же секунды, свободного времени, и заниматься чем-то новым», или же «веселится до самого чертового утра, не боясь позже опоздать на учёбу, или получить плохую оценку, только из-за того, что заснул на уроке, после тяжёлой-то ночки», его еле-еле выделяющиеся, да и то, скорее всего, только из-за падающего света, что имеет некое свойство выделять тень на оставшиеся, не хватившее для света, места, скулы, которые, прямо сейчас же, находились в немного сжатом, приплюснутом состоянии; Прежде чем, переместив свой взгляд на высшую точку его головы — волосы, которые, как ни кстати, были темно-коричневого цвета, который наверняка был с ним не самого его рождения, если же судить по слишком тёмным, а то и вовсе чёрным, корням, которые из-за самой укладки, были совершенно и совсем уж напоказ, — на все, и не только мое, обозрение, мои глаза ещё раз, и вновь, опустились на его одежду, снова рассматривая ее, казалось бы, каждый только-только видимый «уголок»., и только после, мои глаза, поднявшись чуть вверх, где-то на уровень средней трети части лица молодого парня, и затем же направившись по горизонтальной линии чуть в левую сторону от него, в одно мгновение встретились с темно-чёрными, напоминавшими и ещё большею черноту, — тень, волосами, которые, в отличии от молодого, и по всей видимости присущей ему энергичности, парня, были в совершенном беспорядке: некоторые из его темно-чёрный волокон, которые являлись ближайшими к краям его висков, спадали на его бедно-светлый лоб, выпадая с разных и не предвиденных сторон, другие были совсем не равномерно, неуклюже и не аккуратно, собраны и чуть ли зачесанные назад, — к затылку, покуда, сами по себе его волосы находились, по большей степени, вверху, и только у низу все более и более уменьшаясь, в количестве; После чего, откинув ещё раз своим взглядом, если же так можно было бы выразиться, — «укладку», сверху до низу, и наоборот, я, спустив свои глаза на его лоб, который был неожиданно бледный, в принципе, как и вся его кожа, возможно же это из-за того, что он, и в действительности, таким и родился, или же из-за того, что у него был некий определённый недостаток каких-либо из питательных веществ, начала постепенно, и осматривая каждую заметную точку, или же шрам, спускать свой взгляд вниз, одновременно с этим «движением» чуть нахмуривая свои же собственные брови: его длинные, почти от одной стороны до другой, и чуть ли множественные, морщины, находящиеся на его, в действительности, большом, лбу, или же скорее всего по его «периметру», чуть ли вдавливались в основу его бледной, и не привычной на взгляд, кожи, давая возможность точно с одного и не особо-то и внимательного взгляда, увидеть и заприметить их, — хоть и с далека, его не совсем широкие, и не совсем тонкие, но короткие, брови, имели, так же, как и волосы, темно-чёрный оттенок, на одной из которой, и если уж быть точной, то на правой, имелся небольшой рубец, еле-еле доходящий до начала верхнего века, и еле-еле сильно начинающийся с полу-сантиметра от его брови, его опущенные, если же, и вовсе, не всегда, верхние веки, устало, не выспавшись, и вяло спадали на коричнево-черный оттенок его зрачков, в центре которых, при одном лишь, даже совсем маленьком, луче света, был крохотный, но хорошо выделяющийся, «клубок» белизны и света, его короткие, и если же сравнивать, то чуть ли не такие же, как и у молодого, стоящего рядом с ним, парня, ресницы, слабо тянувшиеся к верху, или же, и вовсе-то, в какие-либо-то стороны, его, снова же, в отличии от парня, стоящего рядом, «мешки» под глазами, были намного более больше, крупнее, и тем более уж заметными, но так же, потемневшими и, от части, покрасневшими, но совсем на чуть, и появление которых могло свидетельствовать о многих причинах, о которых мне совершенно нету хоть какого-либо дела, и стремления, — если же, по правде., его, все так же, бледные щеки, изнутри казавшиеся немного раздутыми, и чуть ли дряблыми, на левой из которых красовался, или же уродовался, давний, судя по оставшемуся шраму поверху и по округе, крестообразный, выпуклый от части, но все ещё красноватый, и казавшийся не таким уж и давним, рубец, его большой, вполне мясистый, не совсем, как и у парня — узкий и заезженный к центру лба и бровей, а скорее всего даже наоборот, — высокий, заостренный и с хорошо заметно выделяющимся хрящом, нос, от которого шли длинные, чуть ли не до самих уголков губ, морщины, так же хорошо заметные, и чуть ли слабо вогнутые, вынуждающие его не особо-то большие щеки немного, совсем чуть, по подняться выше, чем надо было бы, и немного придавить, и то только самые уголки, его глаза, его еле-еле видные две полосы, из-под серо-белой, но с небольшими пятнами чёрного оттенка, немного поседевшая, и чуть ли сбритая, борода, которая была немного рассоединена, да так, что одна часть его бороды находилась над верхней губой, легко и чуть ли соприкасаясь с его немного широковатыми ноздрями, но не на столько уж и сильно, покуда, вторая часть его бороды находилась снизу, — на подбородке, там же, соприкасаясь и понемногу переходя книзу нижней челюсти; Дойдя до самого конца его лица, а именно до его поседевшего и бородатого подбородка, я, невольно заметив его достаточно-таки широкие плечи, чуть ли заинтересованно, но все же, опустила свой взгляд, — понизу, рассматривая его, действительно, огромное тело: его широкие, и плотно видневшиеся из-под голубо-бирюзовой майки, плечи, являющиеся чуть оголенными, на концах немного заострёнными, и массивными, из-за всей тонкости, или же маленького размера, майки, показывали чуть ли не каждый свой облегающий мускул, его грудь, на фоне самих плеч, казалась ещё более крупнее, да и вовсе широченной, легко, но все ещё быстро, то подымалась, то опускалась, пока, в это же время, из его рта исходили еле громкие, но достаточно, чтобы услышать, и расслушать, выдохи и вдохи, и чуть ли в не в одно касание тонко, безукоризненно, и туго облегала к санитарской майке, сбоку которой, в отличие же от двух остальных, одетых в-точь-в-точь такую же одежду, с минимальной разностью — собственной обувью, был небольшой, в принципе обычный, бейджик, в центре которого были обычные, среднестатистические, и различные корейские буквы, — но, если же их соединить вместе, то они возглашали имя и фамилию того самого «носителя», покуда, сбоку от букв, — в правой стороне, находилась небольшая, квадрат-образная фотография, на которой, что и в живую, был изображён мужчина, носивший его; его, так же, бледные и накаченные, от чего и виднелось некое определённое количество выползающих наружу вен, — самых разнообразных, что по цвету, что по форме, руки, от части немного покрытые черными, сгустившимися, и переплетающимися волосинками, и совсем уж жилистые, его торс, хорошо виднеющийся из-под майки, который только одним своим видом, от части, меня раздражал, и вызывал лёгкое, слабоватое чувство некого омерзения; После чего, вновь подняв свой взгляд вверх, и снова смерив двух санитаров с друг другом, я заметила, хоть и не особо-то хотя, или же хоть с каким-либо повседневным, обычным, желанием, что они были, от части, схожими, и чуть ли не по прямому, являлись противоположностями, в некоторых из факторов: молодой парень был более высок, чем тот, который выглядел более старше и взрослее, да так, что тот, во весь свой рост, еле-еле дотягивался до третей части его лица, покуда второй был намного более крепче и крупнее, по своему телосложению, в отличие от первого; Прежде чем, осмотрев и не найдя в себе хоть какого-либо интереса, к какой-либо из этих «персон», я, отвернувшись в обратную сторону, и опустив свои руки вновь по сторонам, чуть расслабляя их, так же, как и свои плечи, — опуская их вниз, и не давая им хоть какой-либо возможности ещё больше напрячься; вновь, в действительно буквальном смысле, в совершенно осознанном и восприимчивом состоянии, «кинула» свой взгляд на лежащего подо мною, истекающего кровью, и неизвестно ли мертвого, человека, судя по всему мужчину, — как по нынешним ощущениям, — наполненный, чуть ли не до самых краёв, суровой, угрюмой, мрачной, надменной и отомщенной безразличностью, которая именно в этом момент, казалась мне, не то, чтобы уже давным-давно привычной и опознанной, а слишком обыденной, словно бы, и вовсе, горькое и совсем без каких-либо сливок — кофе, испускающее из себя множественное, возможно ли не считаемое количество разнообразных, то коротких, то ли длинных, и в другую секунду испаряющиеся в пространстве воздуха, линии белого, от части возможно ли сероватого, дыма, и каждое утро стоящее на столу, в ожидании своего исчезновения, и следующего «проникновения»; Настолько обыденной, и на столько простой, — как, казалось бы, простое и обыкновенное, совсем случайное, слово в бумажной газете, которая, буквально, «кишела» ими, чуть ли не всеми., но, только вот, в моем случае, подчёркнутое, и совсем, далеко не одной линий, еле-еле заметной, а несколькими, которые вдобавок были ещё и выделены красным курсивом, являясь словно бы, и вовсе, предупредительными линиями; что, в моей реальности, в моей собственной действительности, в моем мировосприятие и моем мировоззрение, — оно было совершенно не неожиданным ощущением, и уж тем более не внезапным, только вот., да даже наоборот, — оно было, как ни кстати, совсем и полностью ожидаемо, но без какой-либо лишней навязчивости и прочего. Безразличность, в моем, да наверное и только, случае, было тем чем-то, что освобождало меня чуть ли не от всего, и сразу же, — например, от разных, совсем и, порою всегда, надоедающих мыслей, от переполняющих и пожирающих, а затем сжигающих до самого пепла, чувств и эмоций, не хотя и через особую силу чувствуемые мною, или же в каких-либо непривычных аспектах моей жизни, — моим телом, и даже от злости, если же ту можно было в общем-то, и во всем, контролировать. Оно давало мне полную свободу, за которую раньше я только и могла делать, что бороться, — до потери сознания и пульса, до крови и ужасного, и всегда присутствующего ощущения веревок, которые жадно и хватко связывали мои руки, поперёк и пополам, не давая им, совершенно и абсолютно, никакой возможности на хоть какие-либо движения, хоть даже и самые еле-еле же сантиметровые; и освобождение, которое, иногда, в странные и совсем не предвиденные моменты забвения в себе, чувствовалось с небольшим, но приятным, и даже, от части, счастливым, ощущением во рту, да даже на том самом кончике языка, но, которое в ту же самую секунду, ощущалось совсем и никак по-другому, — неправильным, начисто и всецело, как будто бы заключение в тюрьму, — пожизненное, и беспрекословное, но со всеми, и дальнейшими, возможностями и правами, что и при обычной жизни; Но, даже несмотря на её хотя бы какие-то, и в моменты совершенного и собственного отчаяния, и тоски, плюсы, — значки слагаемых и произвольных, оно, как и любое другое существо во всей целой и необъятной вселенной, имело и отрицательную сторону, а именно — её появление, которое полностью и всецело имело подкорень, — вину, осознанную, где-то в самых дальних глубинах полностью признанную, но, которую постоянно, и по большей части, всегда, отчаянно и слишком трусливо избегаю, оставляю позади и никогда не встречаюсь лицом к лицу. После чего, не дав и одной свободной и попросту пустой минуте пройти, без какого-либо звука, без нарастающей с каждым мгновением тишины, — от части давящей и прижимающей в плотную с острыми осколками стекла, как позади меня послышался не особо-то и громкий, но совсем хорошо слышимый шаг. Всего лишь один, и единственный, без каких-либо дальнейших и возможных шорохов, или более — скрипов, но слишком тяжёлый, и совсем не уверенный, будто бы человек, сделавший его, не раз, или более — два, подумал о содеянном, и все равно же сделал совершенно не хотя, и от части, напугано. Подняв свою голову к верху, одновременно с этим движением, подымая и свои глаза, которые поднялись чуть ли не до самого лба, — чуть ли не «закатились» в самые веки, нежно и мягко свисающие вниз, с ужасно сильным желанием опуститься, и более не подыматься, напрочь; и переместив свой взгляд, который совсем недавно еле-еле жизненно, как по ощущениям, и вовсе, — смертельный, и все так же безразличный, чуть и не в буквальном смысле, медленно, менее, чем даже либо заинтересованный, и вяло «ползал» по лицу мужчины, заполненное кровью, — там-и-сям; которая, возможно, даже в какой-либо степени придавала ему большего шарма, чем ранее, — и что, вызывало на моих губах, чуть ли видимую и легко ощутимую усмешку; и, сколько бы мои глаза не осматривали его лицо, — сверху до низу, они даже ни на какую-либо секундочку, не испытывали того, или же иного страха, или же ужаса, который был слишком отчётливо показан в глазах, напротив, — в глазах, которые хорошо и внимательно следили за каждым моим мелким движением, за каждым моим вдохом и даже выдохом, и так же, за каждым моим взглядом, целенаправленно и боязливо избегая его; единственное, что они испытывали в эту же самую минуту, и неё же быстро проходящие, словно бы и облака, секунды, так это — полнейшей отвращение, и полное безразличие, хоть и от части, совсем уж и нравственное, но собственное и необъятное; на младшего, как по виду, и молодого доктора, чьё лицо, в действительности, застыло в определённом положении: его брови, скорее же всего не особо-то и вольно, поднялись к верху, и совсем не в какой-либо степени удивления, покуда его подбородок был направлен вперёд, даже слишком, чем возможно надо было бы, — он был немного выставлен из обычного поведения и состояния лица, да даже кого-либо, в прочем же, как будто бы он кивнул, и после же забыл вернуться в обычное и прошлое положение, застыв на одном своём месте, и явно в мою же сторону, совсем не давно. Прежде чем, подняв свой взгляд выше, — на его темные — постоянно бегающие по сторонам, и не успокаиваясь ни на секунду, и избегающие моего взгляда; который, в данный момент, буду предельна чиста и правдива, имел некий сумасшедший, озорной, и устрашающий «огонёк», могший сжечь в одно любое же мгновение что-либо, что только было ему угодно, или же, в какой-то степени, выгодно; глаза, я, совсем без каких-либо уж и усилий, заметила, одним мгновением и без какой-либо настойчивости, или же как-то-либо особенно, что его взгляд был направлен совершенно в другое место, — и судя по направлению, куда-то в сторону, и чуть позади меня; И, в действительности же, не надо было лишних слов, лишних действий, и, абсолютно и совершенно, лишних секунд, чтобы, по небольшим и коротким ниточкам, — означающие какие-либо «действия», или «следы», прийти к одному и, похоже, что совсем единственному «клубку», варианту, — он, хоть и сохраняя остающуюся до сих пор тишину, немо и без каких-либо, возможно и взаправду, лишних слов, ответил на недавно произнесенный в этой комнате, и единственный, вопрос, который был совершён кем-либо из тех двоих, стоящих позади моей спины, по обе стороны моих не совсем-то и широких плечей. Но, прежде чем, осознанные и уже вполне переработанные собственными «производствами», мысли смогли прийти, и дойти до моего разума, — до моего непостижимого и вечно бледневшего во тьме ума; и я уже была на половине своего пути к тому, чтобы, «скинув» свой очередной взгляд с окровавленного лица, находящегося, от половины, неприятно и омерзительно близко, повернуться и вновь «бросить», — норовисто и без какой-либо нынешней пощады; свой взгляд назад, — в собственных же поисках о том, кто же все-таки смог получить недавний кивок от доктора в чистейше халате, стоящего и чуть ли не трясущегося возле голубо-белой стены, и который совсем недавно, был именно тем самым, — первым, кто смог нарушить тяжелую и никак не проходящую тишину, в этом неожиданно, и совсем не ощутимо, заледеневшем и казалось бы единственно во всей планете остановившемся месте; как вдруг, неожиданная и совершенно нежданная опора, взявшая меня, словно бы, и вовсе, маленького и не причиняющего никому вреда и боли, зверька, — совершенно не пушистого, бедного и более белого; за две руки, окружив с двух моих сторон, тут же подняли меня, — тем самым, вдаль уводя меня от окровавленного, надеюсь совсем от небольшой и еле-еле значимой надежды, что и только, лица. И так же, тем не менее, давая мне, так же, одновременно, только две возможности, — одна из которых была тем, что я могла наблюдать разбитое, перемешенное с совсем чутким и наверняка чуть ли ощутимым дыханием, лицо мужчины, лежащего на полу, как будто бы поломанный, от того и оставленный на середине тёмной и беспросветной дороги, велосипед, не хотящий хоть кто-либо; покуда другая возможность, была именно той, которая предоставила мне небольшой шанс увидеть глаза, — на самом-то деле две пары, да и чуть ли не одновременно; и увидеть в них слишком заметный, и не пытающийся как-либо скрыться, страх. В этот момент, всего лишь в один, покуда моя голова, уже повернувшись по обе стороны, отвернулась и встала на свое обычное место, — более ей привычное; мои взгляд был направлен, от части совсем уж и не заинтересованно, и от другой части, пусто, точь-точь прямо, — на все то же лицо мужчины, по естественным причинам, не изменившиеся ни на малейший грамм; а мои губы были чуть растянуты, в попытках изобразить, настолько чувственную, но одновременно с этим и совершенно бесчувственную, уже совсем по другим причинам, ухмылку, перед моим глазами не было ранее видимой, и более, — ощутимой, комнаты, так же как и не было молодого доктора, в глазах которого жил не подвластный ему, и властвующий над ним, — страх, вызывающий у меня ещё больший призыв надменности, вперемешку с необычайной гордостью, и совсем не виновности, которая не чувствовалось, и даже не ощущалась, во мне, от слова — «совершенно»; Перед моими глазами была только пустота, — кромешная и всепоглощающая все, что только совсем недавно окружало меня, и по большей мер делало меня хоть в какой-либо степени живой, — как ранее слышимые, да и от части, хоть какие-либо, звуки, так и ранее видимые вещи, — настоящие и предельно ясные; Она была той самой, — последней точкой в невозвратности в общем житие, да так же, как и в бытие, — что, в принципе, было одним и тем же дерьмом; которая только и могла делать, что отдавать намного меньше, чем забирать. Но, даже несмотря на все, в этой пустоте, — белой, светлой и яркой, словно бы, и вовсе, меня окружала пространственная комната: с белыми, и не более четырёх, стенами, белым полом, и, так же, белым потолком; было одна производственная, да и рабочая, картинка, — глаза, или же нет., более верно, две пары тёмных глаз, которые были совершенно разными, так, как одни из них были более светлее, чем другие, которые были более темнее, что же ожидаемо; но, даже несмотря на свою разность, в них было то, что объединяло их, — их общий страх, и ужас, который виднелся внутри них, словно бы, и вовсе, самый обычный «огонек», или же, вроде бы, и в действительности, как будто бы самая обычная светло-коричневая родинка, что казалось бы, и совсем, и не необычным, –часто встречающимся не то в жизни при встрече, не то в практике, — где, мать её, только угодно; По внешним признакам обоих, можно было спокойно и совершенно без отчёта заметить их настороженный, перемешанный с остерегающейся напряжённостью, взгляд, который был направлен, слишком ожидаемо, что на объект кровоизлияния, — на объект всеобщей боли, и сортоведения; в сочетании с полным отсутствием подвижности, и полной подверженностью к страху, который с каждый секундой только и делал, что все более и более быстрее приближался к тому, чтобы чуть ли не вплотную заворожить, заколдовать и заместить собою всё, только единое, пространство его головы, и каждого его малейшего сосудика, и, так же, всех только возможных, и даже более — невозможных, проходов, или же «выходов». В действительности же, стоит только заглянуть в их глаза, как, помимо страха и восполняющего их по-адскому живого и настоящего, ужаса, в них промелькало, — иногда, и вовсе-то, незаметно, а иногда настолько заметно, что невольно, совсем от части, оно пробиралось и ко мне, и с каждым разом все только более и более сильнее; невосполнимое, возможно же в данный момент, и огромное, переполняющее с краёв и обратно, желание куда-либо скрыться, — убежать, да куда-нибудь в даль, и более никогда не возвращаться, никогда. Совсем немного, в каких-то местах, и вовсе, не значимых, небольшая насторожённость начала понемногу пробраться в мою голову, вынуждая ощущать неизбежную, но чуть ли чуткую волнительность, перемешанную, на раз, с быстрой и лёгкой нервозностью. Но, пробиралась она сквозь мои «тополя, да поля.», совсем уж не от того, что передо мною, уже всего лишь в пару метрах, лежал мужчина, чьё лицо было заполнено натуральной и совершенно природной «краской», — оттенка пёстрого, оттенка сильного, оттенка красного.; или более — от того, что всему этому была причиной, ни кто иначе, чем — снова, я.; а совсем по другому, что казалось мне, и вовсе, не особо-то и значимым, но, от части, все сильнее и сильнее интересующим, немного, самую малость, любопытным, — чуть ли не в одну «лицевую» линию, схожесть двух мужских лиц. стоящих позади меня, и до сих пор не отпустившие мои руки, сквозь которые были продеты одна из рук схожих, самих по себе, незнакомцев., так и продолжая, держать меня на определённой высоте, на которой я, уже более минуты, держалась, по большей части, на своих двоих ногах, и на определённом расстоянии от тела, неизвестно ли дышащего до сей секунды. Их, лица, словно бы, и вовсе-то, одинаковые, но не особо-то уже и в точь-точь одну черточку и крапинку, но все же, вновь, будто бы, действительно, объединившись, показывали одно и то же выражение лица, а именно: их тёмные, и не чуть не светлые, брови были приподняты, и слегка сведены к переносице, — что, у одного из них, старшего, вызвало ещё большее количество разнообразных морщин, что линейных, словно бы и длинные черточки, что небольшие, от части, немного посидевшие, точки, покуда у другого, в результате чего, горизонтальные морщины, находящиеся в центре его лба, стали ещё чуть более глубже, чем по его краям; их черно-карие, у одно, и вовсе-то, немного более светлые, глаза были широко открыты, казалось бы распахнуты на максимальную, для них, высоту, в следствии чего их верхние веки были совсем уж и немного, но слегка приподнятыми, от чего, в итоге, к самому верху, был виден белок их глаз между веком и коричневым значком, пока, одновременно с этим, уголки их рта были резко оттянуты вниз, а рот по меньшей мере был приоткрыт; Что, иногда давало небольшую возможность, раз в пол-минуты, одной мысли о том, что возможно же они были какими-либо родственниками, или же, и вовсе-то, как по внешним общим данным, — близнецами, только родившимися один поздней другого; проникнуть во внутрь моей головы, и остаться внутри неё до следующего, ожидаемого для неё, шанса обдумать её, и по возможности смерить с признаками, и следствиями; Но, страх, живущий внутри них, словно бы, питаясь ещё большей нервозностью, наполняющей их тела вязкой и едкой жидкостью, — цвет которой, от части, казался, и даже представлялся, мне каким-то более светло-зеленым, будто бы, и вовсе-то салатовым; ещё большим удивлением, которое то и делало, что продолжало все больше и больше округлять не то зрачки, не то глаза двух мужчин, ещё большим ужасом, что предстоит перед ими же глазами, — и то, что в их представление является что-то из той групп, как — «Неимоверный страх», или же «Кровавый, беспредельный и пугающий ужас»; покуда в сугубо моем представление это что-то из того типа, как — «Случайность», за которой обычно следуют человеческие, совсем лживые и лицемерные слова: «. Так, ведь бывает.»; и совсем небольшой жалкостью, что, так же, виднелась в их глазах, — она была слабой, и была, так сказать, на верхнем слою., покуда далее — все более и более глубже, в их глазах, было одно и совершенное чувство, которое еле-еле мелькало, и которое было более крупно выраженно, чем та же самая жалкость, вперемешку с чуть ли, и взаправду, чувствуемой виной, — чувство счастья, но совсем не того, которым можно было бы выразиться, как «. Так ему и надо.», или же «Заслужил за свои отваги, теперь вот и получил.», — не самодовольным и эксцентричным, а что-то более другое, как, например, — «Господи, спасибо, что на его месте не я!..», — что-то из этого типа выраженных, возможных, эмоций и ощущений; сжирал их изнутри, что было слишком заметно, и даже более — действительно ощутимо, ведь их руки дрожа, имели небольшое свойство и передавать свою дрожь на других «распространителей», а именно — на мои обе руки, которые были сдержанны двумя мужчинами; одновременно с этим пытаясь и поддеть их самыми, что ни на есть, подлыми и хитрыми способами, — совершенно безжалостно стараясь, поддев, вытянуть из них то, что ранее для них было самым страшным, и одновременно с этим и ужасно. Прежде чем, я, успев вновь посмотреть на молодого доктора, стоящего уже даже более дальше, чем ранее, другой мужчина, стоящий по мою правую сторону, и держащий мою, естественно же, правую руку, опустив её, выпуская из своей крепкой, но не особо-то и сильно, хватки, которая больше напоминала, от части, орлиную; он отступил от меня, вначале всего лишь на пару шагов, и затем же остановившись, — показывая мне свою высокую, но совсем не выше, чем моя, спину, дрожь которой, даже с пару метров, было совершенно заметно; но позже, словно бы, и вовсе, переборов внутренний страх, охвативший чуть ли не все его тело, буквально через несколько мгновений, направившись к лежащему на полу мужчине, лицо которого, как ни как, было покрыто, как на этот момент, казалось бы ещё большим слоем крови, — не красно-темной, и более не вишневой, а скорее же наоборот, светлой и яркой, словно бы, и вовсе, — рыбьей; подошёл к нему, и, покуда мои глаза были направленны точь-точь на него, не уходя в сторону ни на малейшую секунду, опустился к низу, — на свои колени, коснувшиеся твёрдого и деревянного пола, садясь и располагаясь рядом с лежащем на полу человеком, смерть которого была, и держалась, ещё «на плаву»; Покуда, одновременно с этими движениями, исходящими из стороны высокого и молодого парня, — санитара, и вовсе не доктора; другой санитар, — крепкий, даже по ощущениям его хватки на моей левой руке, и вовсе, хищной, сильной и требовательной; и который остался по мою сторону, и не отошёл от меня ни на шаг, ни на сантиметр, и более — метр, опустив мою руку, и в ту же секунду не дав мне и крохотной возможности, дабы нормально и спокойно вдохнуть, и даже выдохнуть, выпрямив, и чуть сгибнув в локте, совсем уж и не намного, мгновенно переместил её на уровень между моей грудной и живота, — скорее всего, где-то на солнечное сплетение; прижимая её к моему телу, тем самым прижимая его к стене, чувствующейся позади моей спины, по всей высоте которой прошлись небольшие мурашки, и не давая мне возможности даже и шагнуть, — да хоть в какую-либо сторону; полностью навязываясь своим, уже одержимым и победившем его, страхом. Переместив свое внимание, казалось бы точно полнейшее, на мужчину, стоящего слишком близко ко мне, — немного нижнего, чем я сама, и более крупнее по физическим мышцам, и массой своего тела; я, чуть опустив свою голову вниз, снова посмотрела на его лицо, на лбу которого выступил пот, и судя по тому, как он, пару раз, — от одной минуты до следующей, съёживался, — его пот был совершенно холодным. Его тело, совершенно и совсем не двигалось, словно бы оно было парализовано, даже несмотря на то, что одна из его рук не плохо так сдерживала меня, держась на моем теле. И только по его широко раскрытым, заполненные внушающим страхом, глазам, можно было сказать, насколько одеяло огребшего ужаса душило его, как будто бы удав, от которого невозможно скрыться, или же убежать. Я, возможно из-за слишком близкого расстояния, или же чуть ли тесного и плотного касательного контакта, совершенно невольно и слишком хорошо чувствовала, как мужчине, стоявшему рядом было совсем уж невыносимо. Я чувствовала всю огромную тяжесть наполняющего его страха, который навис во светлой тьме ярко-ослепляющей лампы надо мною. Хоть и чувствуя его, но совсем уж не ощущая, — от слова «абсолютно». То, разрастающееся в своих размерах существо, — под названием «страх», было не таким уж и скоротечным, как могло бы показаться на всего лишь один вид. Оно было хитрым, и «глазастым», оно видело все, — и уж тем более чувствовало всю полнейшую беспомощность человека, рука которого находилась, и слишком сильно раздражала меня, — выводя из себя; на моем теле, и оно уж точно, совершенно не спешил действовать. Оно имело необычное свойство, и для него совсем уж обычное, — питаться ещё более меньшим страхом, и оно же доставляло ему истинное удовольствие, и сладость на кончике его длинного, скользкого, как мне представлялось, языка. Та тварь, появившееся внутри его, и не только его тела, жила и дышала так, словно бы совершенно обычно, будто бы, так и надо, и, так же, упивалась его же безысходностью. В одну секунду, и я чувствовала, как он, пытаясь бороться со своим с разом, который явно более сильнее, чем он сам, абсолютно и совсем мог вырваться из его цепких и дико-острых когтей. Но, так же, в другую же секунду, я чувствовала, как его тело, его голова и его разум, были совершенно — обречены, и не то, чтобы на погибель. И, в третью секунду, я прекрасно ощущала то, как между его борьбой с самим же собой, его, в любом же случае, победы или же проигрыша, ждал всего лишь один момент, — конец. И, возможно, всего лишь возможно, что тот «конец», хоть и наступивший в разные временные промежутки, накрыл, заполнил и меня, в то же мгновение, как мои глаза переместилась на того молодого человека, который, держа одну из своих рук на запястье лежащего в крови мужчины, с каким-то сожалением, хоть и не видимым с моего положения на его лице, но совершенно ощущаемым, мотал своей головой по сторонам, — медленно, и так же, все ещё, не спуская свою руку с запястья мужчины, лицо которого без сожалений, но совсем уж и не справедливо, было заполненное кровью, которая принадлежала только ему же одному, — все ещё надеясь на то, что ритм сердцебиения, сможет ударить из-под кожи, и дать ему ощутить, хоть и небольшой, но толчок, дающий понять сразу же, что тот — жив, и не иначе. Но, надежды были слишком пустыми, и слишком безнадёжными. Мужчина, который казалось бы уже и не дышал, — был, как не иначе, мёртв. Мои ладони, вместе с пальцами, начали немного потряхиваться, и уж совсем не известно, — то ли от недавнего адреналина от побоища, то ли же от наступившей трезвой действительности. Я. Убила. Его.