Рюкзак Им Чангюна

Daughter – I Can't Live Here Anymore

Кихён пытался забыть тот день. Безрезультатно. Он всё помнит. Апрель, середина недели, наконец потеплело и растаял снег. Чангюн в толстовке, джинсах и кедах, а Кихён ворчит, что ещё слишком холодно, и Им рискует заболеть. Вечером Чангюн уехал в другую часть города, оставив свой рюкзак у Ю, чтобы встретить родственников, а попал в автокатастрофу. Водитель грузовика уснул за рулём, машину занесло, и она перевернулась, не все успели затормозить и среагировать. Автомобиль, в котором был Чангюн, врезался в перевёрнутый кузов вторым. Машины сталкивались, образуя неровные цепочки. В общей сложности пострадало двадцать машин, трое человек умерли на месте, двое в больнице, одиннадцать получили разной сложности ранения. Водитель грузовика выжил, его посадили. Но Кихёну было всё равно, потому что в ту ночь его разбудил телефонный звонок. Не проснувшись, он пытался понять, что ему говорят, но разобрал лишь: «…включи новости… в больнице…». Это Кихён и сделал, включил репортаж и мгновенно проснулся, выронив сотовый, когда понял, что эта дорога, по которой должен был ехать Чангюн. Ему звонил Им старший, он также отправил адрес по смс, Ю направился туда. Конечно, его никуда не пустили. Спустя несколько часов сидения в фае больницы, где итак было много народу, к нему подошёл отец Чангюна и молча повёл за собой. Маленькая операционная, где были лишь две медсестры, убирающие приборы. Большие лампы светили в центр помещения, на кушетку, где лежало бездыханное тело, по шею закрытое простынёй. Кихён так и замер в дверном проёме не в силах и шагу ступить. Слёзы покатились градом, а ноги начали подкашиваться, и, если бы он схватился бы за дверной косяк, то точно упал бы, в ушах писк, а в голове гул. Он не помнит, как в тот день оказался дома, помнит только, что ему очень хотелось напиться, неважно чего, снотворного или алкоголя. К счастью или нет, но дома не было ни того, ни другого. А выходить на улицу было страшно, Кихёну было страшно выйти из дома и не вернуться. Он не помнит, что в тот момент точно чувствовал: злость, горе, обиду или непонимание. Но чтобы он не чувствовал тогда, сейчас Ю чувствует лишь боль. Первый месяц был для него буквально зимой, одинокой и холодной, остальные стали ему затяжной осенью. Ему всё ещё было больно, но спустя время он хотя бы смог жить. Мог, но ему было незачем. Он взял больничный и выпал из жизни на неделю. У Кихёна привычка иногда сидеть на полу, прильнув спиной к краю кровати или дивана. Потому что так удобней, когда он учился, то часто обкладывался книгами и тетрадями, сидя на полу. Или, когда он убирается, то может сгрести всё на пол, и потом весь день разгребать и приводить всё в порядок. Или из-за того, что Чангюн занял своим телом всю поверхность дивана. В первую неделю он просидел именно так, на холодном полу в одной пижаме, уставившись куда-то вдаль, изредка выходя на кухню что-нибудь съесть и в ванную, но не в коем случае не смотря в зеркало. Так прошло пару дней, потом он вдруг сорвался на улицу. К счастью продуктовый был ближе аптеки. Он вернулся домой, заперся и напился. Разбросал вещи и открыл окно, с намерением выпрыгнуть, но обо что-то споткнулся, упал и вырубился. На утро стало ясно, что его ноги запутались в футболке Чангюна, которую тот оставил когда-то давно. Кихён разрыдался, когда это понял. Он закрыл окно, выкинул бутылку, прибрал вещи и пообещал себе больше не пить. На похоронах было мало людей, в основном родственники, которых Кихён видел в первый и последний раз. Все в черном и с кислыми минами, но не грустными. Он стоял вдали ото всех, ему по какой-то причине стало противно от этого мероприятия, он хотел уединения, поэтому большую часть церемонии пропустил, блуждая между забытых могил. В тот день он впервые за долгое время увидел своё отражение. Ю проходил мимо старого домика охранника с умывальником на улице, на котором было маленькое зеркало. Кихён боковым зрением заметил, как в том зеркале мелькнуло что-то бледное. Он осторожно приблизился и посмотрел. Черты лица узнавались, это был Ю Кихён. Или нет? Мешки под глазами из-за того, что он плохо спит. Впалые щёки из-за того, что он плохо ест. Мертвый взгляд из-за того, что он плохо ладит с этим миром. Он узнал себя, не испугался, но печально выдохнул и отвернулся, возвращаясь на тропу. Через час все начали идти к машинам и уезжать, в этот момент Кихён вернулся к могиле. Много цветов и венков украшали её. Невысокий могильный камень тёмно-серого цвета выглядывал из-за лепестков, белые каллиграфические буквы по центру выписывали имя, даты рождения и смерти и короткая: «Мы будем скучать». Фотографии не было, а надпись разместили как-то слишком внизу, она не нравилась Кихёну, ему казалось, что больше подойдёт: «Жил, горел и умер,» – потому что Чангюн как будто перегорел этой жизнью, и она решила его больше не мучить. Кихёна, правда, никто не спрашивал. На работе не ладилось. Не потому что Кихён похож на приведение, а потому что директор поменялся, новые правила, новые люди. Парень начал считать дни до своего увольнения. Ему говорили: «Тебя не уволят, ты толковый». Он лишь кивал и просматривал сайты с вакансиями. Работа стала ему непосильной, а люди отвратительными, ещё ему казалось, что нужно сменить обстановку. Он где-то слышал, что это помогает. Через месяц он собрал свои вещи и вышел из здания офиса безработным, ровно, как и пол отдела. Он не знал, куда пойдут остальные, ему было всё равно, он поехал домой. И после трёх дней сидения, понял, что так продолжаться не может. Кихён устроился на первую попавшуюся вакансию. Коллектив спокойный и не принуждённый, обязанности были почти те же, только сама работа была более однообразная, её было меньше, как и зарплаты. Но Кихёну она понравилась. Ю ушёл в себя, заперев своё сердце, также как он запер входную дверь, потому что теперь некого было ждать. Он создавал видимость порядка, но на самом деле всё давно утеряло своё место, перемешалось и забылось. Кихён долго переставлял вещи, менял местами, пока не понял, что виноваты вовсе не предметы, что вдруг утеряли свою значимость, а человек. Вот только не понятно, какой именно: тот, что уже больше никогда не вернётся, или тот, кто привык, что он всегда возвращается. Кихёну снятся сны. Иногда это кошмары воспалённого утратой сознания, иногда нежные мечты не утопающей надежды. Но на утро от них одинаково плохо. Каждое утро стало каторгой, ежедневной пыткой, потому что ему слишком больно. Он долго раскачивается, почти не смотрит новости, включает для шума и иллюзии жизни, не улавливая смысл. Он слишком широко открывает окна, впуская ветер гулять по паркету, желая, чтобы он унёс всё то, что Чангюн оставил, но Кихён только мёрзнет, и зачастую вне зависимости от того, открыто ли окно. Он быстро собирается, забыв про завтрак, и почти выбегает, не потому что опаздывает, потому что из-за сквозняка пол начинает трещать, как от аккуратных, крадущихся шагов всегда босых стоп. И Кихёну страшно заглянуть за угол коридора и никого не увидеть. Он не боится призраков, он боится одиночества, поэтому бежит на работу, чтобы завалить себя делами, чтобы выпасть из жизни на ближайшие 8 часов, чтобы забыть. У Кихёна нет хобби, есть распорядок дня, была учёба, теперь работа, походы в магазин. Он не ходил и не ходит в кафе, кино, в такие места его утягивал Чангюн, потому что ему они нравились и потому что: «Для новых мыслей нужна новая обстановка». Теперь Ю выходит на улицу только по трём причинам: работа, магазин и кладбище. Ходить на кладбище стало для него новой традицией. Дорога занимает почти час езды на общественном транспорте, полчаса на машине и полтора пешком. Кихён экспериментировал и пытался себя убедить, что это хотя бы прогулка, но получалось не очень, поэтому он всё чаще садился за руль. Он регулярно посещает могилу, меняет цветы, убирает мусор, протирает могильный камень, обычно в понедельник днём, потому что выходной, или в четверг вечером, после работы. Несколько раз приезжал ночью, его пустили только потому что, его знал охранник. Ю не покупал пышные и дорогие букеты, предпочитал маленькие и стойкие, потому что: «Чангюн любил что-то изящное и милое». Когда теплело, он собирал букеты из полевых цветов. Само кладбище было небольшим, полностью обойти можно за семь минут. Оно не пугало Кихёна, наоборот, успокаивало. Парень редко пересекался здесь с другими людьми, в основном с охранником. Он никогда не видел на могиле родственников Има. На самом деле, его это устраивало, он чувствовал, что ещё не готов раскрыть свою печаль. Пару раз видел похороны, как и тогда, он почти не видел искренней скорби, лишь фальшь. Его бы стошнило, если бы ему было не всё равно. Из коротких разговоров с охранником кладбища Кихён узнал, что у него тоже пару лет назад случилась трагедия. Его дочь закончила жизнь самоубийством. «Мы так и не узнали, почему, она это сделала, – рассказывал мужчина. – Она часто что-то рисовала и писала, она вела дневник, но после трагедии всё исчезло. Только короткая записка. Она писала, что ей нечего сказать этому миру, нечего ему оставить, потому что всё, что у неё есть – это её мысли, которые она заберёт с собой… Она уничтожила всё, над чем старалась и чем дорожила… Она была счастлива последние дни, потому что была уверена, что поступает правильно». Он так же вскользь упомянул, что мать не смогла простить этого ни себе, ни дочери, она уехала, а отец девушки через месяц после этого устроился охранником этого кладбища, поклявшийся хранить покой его дочери, раз он не смог сделать этого при её жизни. Кихён стал ещё меньше разговаривать с другими людьми, потому что любая беседа рано или поздно упиралась в смерть Чангюна, а дальше всё развивалась по нескольким сценариям: люди либо начинают рассказывать о своих делах, делая уклон в то, что у них всё намного хуже, как будто кто-то будет сравнивать, либо пытаются его неуклюже приободрить, говоря, что это временно, вытянуть на разговор, наивно думая, что он захочет говорить об этом с ними, либо пытаются его вразумить, говоря, что так нельзя с собой поступать. Но лучшее, что они могут сказать: «Это не конец жизни,» – и оставить больную тему, потому что Кихёну всё равно на чужие беды, потому что он знает, что это временно и когда-нибудь это закончиться, но больно прямо сейчас. Больно до ломающихся рёбер от одного лишь произнесённого вслух имени. Но история охранника тронула Ю, потому что он рассказал её, не чтобы похвастаться, а потому он понимает эту боль. И когда мужчина в очередной раз делал осмотр вверенной ему территории, он остановился около парня, посмотрел на могильный камень, а потом сказал: «Ему было столько же, сколько и моей дочери». После этого Кихён рассказал, как Чангюн умер. Несколько предложений дались ему очень тяжело, мужчина не перебивал и внимательно слушал, а после ответил: «Он всегда будет в твоей памяти и в твоём сердце, – и прежде, чем Ю успел закатить глаза от ещё одной, как он подумал, бесполезной, не ободряющей речи, охранник продолжил. – Но, если ты его не отпустишь, то рискуешь пойти по его стопам. Уверен, он не хотел бы для тебя такой участи,» – и ушёл, оставив парня вновь наедине с собой. Это был первый и последний раз, когда Кихён кому-то это рассказал. Через четыре месяца Ю по обыкновению стоял около могилы в четверг вечером. Смотря на серый камень, освещённый фонарём, он думал о том, что было раньше. Жить прошлым нельзя, он знает, но по-другому жить не получается. Он смотрел на могилу, точнее взгляд был направлен на неё, но смотрел он как-то сквозь, прибывая при этом где-то глубоко в себе. Его уединение нарушил посторонний. Человек стоял около него уже несколько минут, с каждой минутой подходя к парню всё ближе. Кихён его заметил только тогда, когда незнакомец присел около надгробия и начал читать вслух: – Им Чангюн. Мы будем скучать… Глупо, ему ведь всё равно. – посмеялся незнакомец с низким голосом. Кихён не успел возмутиться и вообще что-либо сказать. – Скучают они, плохо им, а умер-то другой человек. Сам посуди, разве это вежливо по отношению к умершему? Писать о себе на его могиле. – объяснил свою дерзость парень, вставая и отряхиваясь. – Это отвратительно. Я обычно закрываю её цветами и почти не замечаю. – Кихён ответил скорее из вежливости, потому что этот человек каким-то образом не создавал дискомфорт. Про себя он слегка улыбнулся: «Чангюн тоже любил высказываться на подобные темы, не взирая на последствия». – Ты его брат? – вдруг спросил парень, повернувшись к Ю. Его голос звучал без издёвки, по-доброму. – Нет. Но он был мне самым дорогим человеком на планете… – Кихён нахмурился, потому что не хотел этого говорить, оно само вырвалось. А в голове пронеслось окончание фразы: «…которого я не сберёг». Он не винил себя в автокатастрофе, он чувствовал вину за то, что случилось до этого. За то, что его не было рядом, когда Им страдал и «перегорал». – Вот почему, у тебя такие грустные глаза. – голос был печальным, лица Ю не видел, оно было в тени капюшона. Парень вернулся на тропинку и хотел уже уходить, но в последний момент выдал. – Пусти… – он сказал что-то ещё, но Кихён не услышал, а когда повернулся, чтобы спросить, рядом никого уже не было. На обратном пути Ю спросил у охранника про этого парня, мужчина, ёрзая на стуле и не отвлекаясь от газеты, ответил: «Кроме тебя, в такое время, здесь никого не бывает. Иди спать, тебе уже черти мерещатся». Кихён ничего не ответил, только нахмурился и пошёл к машине, у него было странное чувство. Парень в капюшоне был как-то странно одет, то ли не по погоде, то ли не по времени, то ли знакомо, Кихён так и не понял, потому что образ абсолютно не уложился в его памяти. Подъезжая к дому, Ю окончательно выкинул странного парня из головы. Потом стало теплее, и Кихён смог наконец повесить пальто в шкаф и достать куртку полегче. Порывшись в карманах, он планировал найти заначку, оставленную с прошлого года. А нашёл скомканный клочок бумаги, на одной стороне которого был номер, а на другой несколько слов. Но как он не старался разобрать смог только одно – «меня». Кихён пытался вспомнить, что это за записка, кто её мог написать и чей это номер. Память подвела. Такого номера в контактах Ю не было. Поэтому он набрал его и неуверенно поднёс телефон к уху. После нескольких гудков кто-то снял трубку. Кихён звал, спрашивал, но в ответом была тишина. Через две минуты звонок сбросили. Парень старался не придавать этому значение, зачем-то назвал контакт с этим номером «записка» и выкинул бумажку. Но такую звенящая и немного пугающую тишину он давно не слышал. Иногда Чангюн ему мерещится. Мелькает в толпе, проходит мимо в метро, размытым силуэтом ходит около его дома. Когда это случилось в первый раз, Кихён сильно испугался. Он стоял на пешеходном переходе и ждал зелёного света, а увидел его. Чангюн стоял на против и смотрел прямо в глаза своим грустным взглядом, он был в одной из своих толстовок, в особенной, его любимой, красной, рваных джинсах, потёртых кедах. Его образ выбивался из общей массы, потому что был сентябрь, и все стояли в чёрных куртках и серых пальто. Он был такой же, как и в тот день, только грустный. Кихён замер, изредка моргая, он не верил и боялся, что сходит с ума, но глаз отвести не мог, потому что боялся упустить, потому что не видел долго, потому что скучал, потому что до сих пор не может свыкнуться с мыслью об утрате. Он так и стоял, не сводя взгляда, не замечая, как люди на него ворчат и возмущаются, как отталкивают его в сторону. Ю видел, как Чангюн вздыхает, слышал, или очень хотел думать, что слышит, короткое: «Кихён,» – сорвавшееся с губ на выдохе. Он попятился назад, прикрыв рот рукой и прерывисто дыша. Горькие слёзы в два ручья стекали с опухших глаз, размывая в толпе до боли знакомый силуэт. Но если бы всё заканчивалось на зрительных галлюцинациях, как думал Ю. Кихён слышит его голос. Отчётливо шепчущий слова неизвестного языка где-то совсем близко, прямо над ухом, или зовущий его куда-то через ливень и бурю, заставляя Кихёна озираться снова и снова. Он чувствует его прикосновения. Легкие и невесомые, будто слегка облокотился или положил руку на плечо, но стоит Ю обернуться – ничего, а в местах прикосновения лишь холод. А потом Кихён понимает, что сходит с ума, когда ловит себя посреди кухни с кружкой в руках. С его большой и глупой кружкой с котами, которую Кихён спрятал с глаз долой ещё тогда. Он бы замахнулся и разбил бы её в пыль, но он не может, поэтому лишь в бессилье падает на колени. Слёзы снова мешают обзору. Грань между сном и реальностью для Ю с каждым днём размывалась всё больше, пока кое-что не случилось. Он ехал с работы на метро. Час пик, много людей, он пропал в своим мыслях, уставившись в пол. Потом парень почувствовал, что кто-то на него откровенно пялится. Когда терпеть уже не было сил, Кихён поднял глаза и замер. Перед ним был Чангюн, близко, очень близко, настолько, что Ю буквально дышал в его синие губы. Ему показалось, что Им изменился. Синяки под глазами, кожа болезненно-бледная, глаза тусклые и не живые, от него веяло холодом. Кихён вдруг вспоминает, что у Чангюна не было красной толстовки, были серые, синие, чёрная и даже зеленая, но не одной красной. А парень перед ним был в почти бордовой, потому что она была в крови. В тот момент Ю осознал, что Чангюн выглядит так, потому что Кихён сам его таким запомнил. И в тот раз, на переходе, он тоже так выглядел, просто был далеко. От ледяного взгляда у Ю ноги подгибались, и как только двери открылись, он выбежал прочь, оставляя мёртвый силуэт позади, в уходящем поезде. Этот момент привёл Кихёна в чувства, будто током ударили. Он очень испугался, потому что был уверен, Чангюна там не было. Ю решил взяться за голову, взять себя в руки, потому что боится сойти с ума. Кихён убрал плед в шкаф, закрыв его ненужным бельём. Снова спрятал чашку за посуду, которой никогда не пользовался. А рюкзак, о котором, кажется, он один и помнил, отнёс в самый дальний шкаф. Сделал перестановку и продал телевизор, убрал всё, что могло напоминать ему о Чангюне, купил несколько предметов декора: картины, горшки с цветами и подушки на диван. Он поменял гардероб, вкус в еде и даже привычки. Всё для того, чтобы не думать о нём. Кихён начал сближаться с коллективом и ходить в кофе, заставив себя отказаться от визитов на кладбище. Перемены пошли на пользу. Он хотел в это верить. Он научился держать свою печаль на привязи и улыбаться на улице. Ю живёт так три месяца, а потом ломается и падает на колени перед могилой. Кихён устал. Устал бегать от себя. Он вдохнул побольше воздуха и принял правду реальности: «Чангюна больше нет. Я остался один». Выдохнул и почувствовал, что мир будто перестал на него давить. Будто всё это время на него смотрела тысяча глаз со всех сторон и потом исчезла, оставив его в покое. А над головой снова светят звёзды, они мерцают и смеются над ним: «Как ты не понял это раньше?». Кихён осознал, что теперь есть только он и мир, которому всё равно на него. И это вселяло облегчение. Ю научился жить без него, точнее, наконец перестал его ждать, стал реже посещать кладбище, потому теперь ему не нужно ходить к могиле, чтобы созерцать тишину и светлые воспоминания. Стал снова петь пока готовит и убирается. Лишь изредка, когда накипит и накопится слишком много, выпускает свою печаль и льёт слёзы, пока глаза не высохнут, пока снова не увидит солнце. Он живёт этими промежутками спокойствия, стараясь сделать их больше. Кихён всё вернул. Достал плед, потому он прекрасно подходит к подушкам и под ним читать уютнее. Каждое утро стал смотреть новости на телефоне, а вечером – фильмы на ноутбуке, зачастую глупые и бестолковые, но он хорошо под них засыпает. Кружка Чангюна теперь всегда на столе, Кихён ставит в неё полевые цветы, веточки или красивые осенние листья. Правда рюкзак оставил в шкафу, изредка доставая, потому что это были личные вещи, он не может их выкинуть и не может использовать, поэтому просто хранит как память. Кихён принял, что в воспоминаниях нет ничего зазорного, потому что иногда они вдохновляют жить: «Потому что кто-то должен их помнить». Чангюн был для Кихена больше, чем просто странный парнишка. Он был незаменимой частью его жизни. Жаль, что Кихен понял это так поздно. Ему нужен этот ребенок, о котором он так заботился и который сам так искренне заботился о старшем. Он мог приехать к Кихену посреди ночи, не предупредив, и найти старшего, уснувшего за столом, на диване или где-нибудь ещё, но не в кровати. Тогда Чангюн укрывает его пледом, выключает свет и телевизор, закрывает входную дверь и устраивается в хозяйской кровати, потому что: «Хен, ты всё ровно используешь её не по назначению,» – аккуратно скидывает кихеновы вещи на пол, обещая себе утром всё убирать. Но на утро в кровать телепортируется Кихен и про вещи все мирно забывают. И у Ю грустная, но искренняя улыбка каждый раз, когда он вспоминает Чангюна. Он не курит, не пьёт и даже про смерть не шутит, всё из-за того, что общества перестало его интересовать, поэтому не нарушает правила и не привлекает внимание, искренне надеясь, что наградой будет уединение. Потому что ему всё равно. Он ходит по краю пропасти, где земля – это надежда на жизнь, просто жизнь без смысла и идеи, а пропасть ведёт к Чангюну. И может где-то там, вдалеке есть другой край пропасти, совсем другая и даже счастливая жизнь, но Кихён не долетит, даже если разбежится, потому что он всем сердцем хочет ухнуть в объятия темноты, потому что не верит в эту жизнь. Или ходит по тонкому лезвию, где по обеим сторонам лишь тёмная бездна, потому что всё уже давно потеряно. Кихён смеётся, темнота давно на него смотрит, ждёт и иногда зовёт. Он всё чаще ловит себя на мысли, что держать равновесие уже нет смысла. Он сидит на краю земли и смотрит в бездну, всё чаще думая о том, что может ему не стоит сопротивляться желанию спрыгнуть? Кихён ничего не чувствует к этому миру, ему всё равно, потому что все самые лучшие детали исчезли вместе с Чангюном. Они были в нём.