Падение

В тёмной комнате только стул и старый смятый плед в углу. Четыре шага вдоль одной стены. Пять — вдоль другой. Окон нет, а тяжёлая стальная дверь заперта на засов снаружи. Край наручников врезается в кожу на запястьях, но я знаю, что это — самая меньшая из моих проблем. Скоро вернутся они, и тогда всё будет кончено. Мне страшно. Я боюсь того, что может случиться. Но я сам во всём виноват.

***

Тот злополучный день, когда я впервые услышал о нём, до обеда был самым обычным. В полдень в замочной скважине повернулся ключ — Рита, моя старшая сестра, вернулась домой, впервые на моей памяти не досидев до конца рабочего дня. Она возилась в коридоре, раздеваясь, и — небывалое дело! — напевала. Обычно Ритка хмурится и брюзжит, ей всё не нравится: погода, люди, новости по ТВ. Так что её бодрое мурлыканье меня заинтриговало. Но не настолько, чтобы бросить обед: она всё равно поделится своей небывалой радостью, а спагетти себя сами не сварят, фарш не обжарится и соус не приготовится. Рита крикнула из коридора: — Мих, привет! И ушла в комнату, которую они делили с Машкой. Нас у мамы трое. Старшая Рита. Ей двадцать восемь. Она постоянно ворчит, носит старомодные наряды и работает бухгалтером в маленькой фирме. Средней — Марии — двадцать пять. Машка — редактор единственного в городе издательства, публикующего скучную научную литературу. Но иногда на неё находит: то пишет статьи в интернете про экстремальный туризм или модные тренды, то ваяет рассказы для женских журналов, то вообще фанфики строчит. И я, младший, меня зовут Михаил, мне в феврале стукнуло девятнадцать. Можно Мих, но только не Миша. Студент-первокурсник исторического факультета. В тот спокойный апрельский день моей самой большой заботой был итальянский обед. Спагетти кипели, и над кастрюлей поднимались густые клубы пара. Фарш со специями шкворчал на сковородке, ожидая соуса. По кухне витали упоительные ароматы. Я аккуратно резал овощи и зелень для салата. Я всегда любил нашу кухню. Окна на восток — по утрам здесь всегда было светло и как-то удивительно приятно. Все такое привычное и родное: золотистые обои, шторы в подсолнухах, светлые шкафчики. Вместительный высокий холодильник, усеянный Машкиными магнитиками с котятами, старенькая, но исправная плита. Раскидистый хлорофитум на подоконнике. Небольшая, но очень уютная кухонька как раз вмещала всю нашу семью. Мама обычно садилась у холодильника, девчонки всегда сидели рядом, чтобы можно было шептаться и толкаться под столом, как в детстве, а я занимал место напротив мамы. Рядом со мной тогда оказывались и чайник, и плита. Мне нравилось готовить, и смотреть, как домашние едят, и даже мыть посуду. Вообще готовила лучше всех, конечно, мама. А на втором месте — я. Ритка слишком боялась пересолить и пережарить или переварить. Поэтому её еда всегда пресная и полусырая. А Маша увлекалась экспериментами. После того, как она добавила в борщ смородиновое варенье, семейным советом её отстранили от готовки. Из комнаты сестёр доносился возбуждённый гомон, и вскоре обе они оказались на кухне, восторженно и сумбурно рассказывая о каком-то красавце, с которым Ритка познакомилась сегодня в кафе рядом с офисом. — Да у тебя же фотка есть, показывай! — спохватилась Машка. Рита выудила из кармана телефон и продемонстрировала фото. Я с ленивым любопытством бросил взгляд на экран — и пропал. На меня смотрел потрясающий мужчина. Безупречные черты, тёмные глаза, волнистые волосы, удивительно светлые для таких глаз. Просто невозможно прекрасный. Сердце забилось чаще, мгновенно ослабели пальцы, и нож выскользнул на пол. Эх, знали бы сестрёнки, как мне нравятся такие мужчины… Я наклонился поднять нож и постарался взять себя в руки. Дома вообще не знали, что мне нравятся мужчины, и никогда узнать не должны были. — Классный, правда? — выдохнула Машка с восторгом. — Очень… — прошептала Ритка, краснея, как школьница. — Угу, — буркнул я, отправляя нож в раковину. Если бы я знал тогда, чем все обернется, я воткнул бы этот нож себе в ногу и провернул. И благополучно провалялся бы в больнице следующие пару месяцев. Весь апрель Рита бегала на свидания к своему красавцу. Конечно, и мама, и Машка, и даже я живо интересовались её новым другом. Друг приехал из Москвы по делам фирмы. Зашёл в кафе за кофе, увидел Ритку — и влюбился. Понять его можно: Ритка у нас хороша собой. С внешностью нам всем повезло. Наша мама до сих пор выглядит отлично, хоть ей уже и почти полвека. Судя по фотографиям, и отец у нас был красавцем. И у сестрёнок, и у меня русые густые волосы, светлая кожа, на которой никогда не заводятся угри и воспаления, тонкие черты лица, кукольные пушистые ресницы и большие глаза. У нас с Ритой отцовские — светло-серые. А у Маши мамины — карие. Но Ритку обычно портит унылое выражение лица, Машку — лишние килограммы, с которыми она постоянно борется, а победив, отмечает победу пиршеством — и опять по новой. Казалось, отношения идут Рите на пользу: она сменила прическу, обновила гардероб и выглядела неприлично счастливой. До этой встречи она одевалась, как училка. По ее мнению, получалось солидно, но мы с Машкой были уверены, что получается ужасно: блеклые цвета, которые совсем не красят Риту, старомодные блузки (как их называла Маша, «старушачьи»), бесформенные юбки. А к началу мая наша старшая уже вовсю щеголяла в пёстрых платьях, пышных юбках и обтягивающих маечках. Красавчик надарил ей кучу изящных украшений, презентовал несколько сеансов в СПА и постоянно водил по магазинам и ресторанам. И мы всей семьёй радовались за Риту. В прошлом году её бросил парень, за которого она собиралась замуж. Они встречались три года, и сестра уже планировала свадьбу. Рассматривала в журналах белые платья, похожие на торты с кремом, мечтательно листала каталоги цветочных салонов и даже выбрала нам с Машкой наряды на грядущее торжество. Но торжества не случилось. Тот урод изменил Ритке и заявил, что она сама во всем виновата. Мол, он от неё устал, Рита перестала быть интересной и тому подобное. Всё это в красках мне пересказывала Машка. Со мной Рита проблемами не делилась: не то чтобы она мне не доверяла, просто, хоть мне и стукнуло тогда восемнадцать, для неё и мамы я всё еще оставался мальчишкой. Ритка долго приходила в себя. Мало ела, много спала. Мама уже собралась вести её к психологу, но Рита выкарабкалась. Они с сестрой очень дружат, так что вместо психолога задушевные беседы с ней вела Машка. Я весь апрель исправно посещал занятия, общался с Мухой — моим единственным университетским приятелем. В школе у меня друзей не было. Врагов, впрочем, тоже. Просто я перевёлся из другой школы в одиннадцатом классе, поэтому не успел ни с кем особо подружиться. А о прежней школе я старался не вспоминать. Я трудно схожусь с людьми. И из-за ориентации: постоянно боюсь, что кто-то узнает — и начнутся проблемы. И из-за характера: я тихий, почти незаметный, не люблю спорт, рэп, модные сериалы, влоггеров и ночные клубы. И совершенно не знаю, как вести себя с девушками. Я бы и не попадал в поле их зрения, но благодаря родителям я хорош собой. Девочки в школе часто присылали мне валентинки и звали на свидания, и я даже дважды сходил. И весь вечер не знал, о чем говорить, куда девать руки, как реагировать на их неумелые заигрывания. Не сложилось.

***

В последний день апреля Рита за ужином заявила: — Мама, Мих, я в субботу приведу в гости Яра. Он хочет с вами познакомиться! Перекинулась взглядами с Машкой и счастливо заулыбалась. Да, её красавца звали Ярослав. Он владел небольшой, но преуспевающей фирмой в столице, стильно одевался и водил темно-синий «фольксваген». — Ой, Рита, вот это новость! — мама отложила вилку и даже отодвинула тарелку с любимой грибной запеканкой. — Ну что ж, хорошо. Мы очень рады будем познакомиться с Ярославом. Так, в субботу? Значит, надо в парикмахерскую записаться на пятницу… купим щуку… салатик приготовим по этому новому рецепту из газеты… еще Катин салатик с гранатовыми зернышками… и… а да, он что ест, твой Ярослав? — Он кофе любит. Еще телятину, стейки, — Ритка принялась перечислять с таким видом, словно хвасталась диетой породистого кота. — Креветок обожает! Темный шоколад. Хорошее вино. — Ладно, — вздохнула мама. — Мы постараемся. Всё-таки, он твой друг! — Жених, — ехидно вставила Машка. Этого Ярослава она только так и называла. Сёстры, как маленькие, взялись пихаться под столом, а мама продолжила вполголоса прикидывать, что нужно приготовить к субботе, чтобы оказать неизгладимое впечатление на гостя. Одна часть меня захотела исчезнуть, чтобы никогда-никогда не встречаться с этим Ярославом. А другая — чтобы суббота наступила прямо завтра, а не через три дня. Увидеть его, побыть в одной комнате, переброситься парой фраз — больше рассчитывать мне не на что, но ведь и просто посмотреть вблизи на такого мужчину — приятно. Мы с мамой решили не ударить в грязь лицом перед дорогим гостем — настрогали салатов, нажарили блинов, запекли щуку, вытащили из запасов знаменитое бабушкино малиновое варенье, мама испекла свой коронный сырный пирог. На столе громоздились тарелки с рыбной и мясной нарезками, с цветами из овощей, которые в порыве вдохновения вырезала Машка. Я волновался, понравится ли гостю угощение. Пёк блины, фаршировал щуку, резал салаты — и представлял, как он будет всё это пробовать... Дымился чайник с ароматным чёрным чаем. На плите ждал часа старый кофейник с тёмным терпким кофе. У нас его никто не пьет, но раз Рита сказала, что её Ярослав обожает кофе, то будет и кофе, и сливки, и даже маршмеллоу. Пунктуальный Ярослав явился ровно в девятнадцать ноль-ноль. Ритка, возбуждённая сверх меры и нарядно накрашенная, побежала открывать дверь. Маша приготовила «мыльницу», чтобы заснять явление «жениха»: на телефон, мол, несолидно. Мама в очередной раз за вечер поправила прическу. Он вошёл в зал, где был накрыт стол, и я невольно залюбовался. Вживую он оказался ещё красивее, чем на фото. Невыносимо прекрасный — боже, как Ритке повезло! Машка вскочила и принялась снимать дорогого гостя. Я шумно сглотнул, а он перехватил мой взгляд и, кажется, всё-всё про меня понял. Чуть улыбнулся одними глазами и произнес: — Добрый вечер! У него приятный голос. Сильный, негромкий, но глубокий. Я с трудом оторвал взгляд от его лица, и только тогда заметил, что у него в руках цветы. Целый ворох цветов. — Марго сказала, что Марии нравятся лилии. Прошу! Он протянул Машке букет шикарных лилий. Сестра глупо заулыбалась и совсем забыла про снимки, теребя ремешок «мыльницы». Гость подошёл ближе и просто вложил букет ей в руки. Обернулся к маме: — А вы, должно быть, Марина Сергеевна. Теперь я понимаю, почему Марго так прекрасна! Он снова улыбнулся и протянул маме розовые розы, перетянутые белой лентой. Мамины любимые. — А это тебе, Марго, — с этими словами он передал Ритке последний букет. Алые розы. Очень пошло. И очень романтично. — Мих, можно вас так называть? Марго говорила, что вам нравится такое обращение. Он посмотрел на меня. Какие жгучие глаза. Я раньше думал, что это просто выражение. Но нет, вот они, глаза, которые обжигают. Тёмно-карие с черными зрачками и тонким угольным ободком. Едва заметный насмешливый прищур. Длинные ресницы. Крошечный шрамик под левым глазом. Он так красив, что мне больно дышать. — Поскольку дарить букеты мужчинам у нас не принято, — он улыбнулся и протянул руку, — для вас у меня другой подарок. Вручу чуть позже. Во рту пересохло, так что я неловко кивнул и молча пожал ему руку. Сильные пальцы, твёрдое рукопожатие, которое всё длилось и длилось… — Очень приятно, — он наконец отпустил меня, и его пальцы скользнули по моим, заставив сердце биться ещё быстрее. — Ярослав, рада с вами познакомиться! — улыбнулась мама. А я поспешно опустился на стул, мечтая стать невидимкой. — Ритка про вас столько рассказывала! — многозначительно сказала Машка. — Мне тоже безмерно приятно, Марина Сергеевна, — он улыбнулся маме в ответ, пододвинул стул Ритке и в тон ответил Мари: — Мне Марго про вас тоже много рассказывала! Маша фыркнула, «незаметно» погрозив Ритке кулаком. Мама бросила на них укоризненный взгляд и пригласила гостя за стол. Ярослав сел между моими сёстрами, я напротив него. Тот вечер до сих пор стоит перед глазами: все необычайно оживлены и разговорчивы. Звенят бокалы, столовые приборы бойко стучат по тарелкам. Ярослав хвалит еду, много шутит, охотно отвечает на расспросы. Улыбки и смех. Семья всё ещё семья. Перед уходом наш гость долго прощался с Ритой. Они стояли в коридорчике, обнявшись, и все остальные потихоньку удалились в зал. Через несколько минут Рита вернулась в комнату: — Мих, Яр тебя зовет. Мам, я ему заверну блинов с собой? — Конечно, милая. Я пожал плечами и отправился в коридор. Ярослав извлек из сумки узкую тёмную бутылку. — Я ведь обещал тебе подарок. Не уверен, что это то, что нужно. Но, надеюсь, тебе понравится! — мы с ним уже на «ты». Он протянул бутылку мне и негромко произнес: — А ещё я надеюсь, что у меня будет время и возможность узнать тебя получше. От этих слов стало приятно и словно щекотно в груди, хотя я был уверен, что он не имел в виду ничего такого. Когда я забирал подарок, его пальцы коснулись моих — и я мучительно покраснел, благодаря Вселенную за то, что в коридоре перед самым приходом гостя перегорела лампочка, а у меня руки не дошли её заменить. — Яр, вот блинчики! Это, кстати, Мих готовил. Он у нас молодец! — Не сомневаюсь! — засмеялся он, пряча сверток в сумку. — Сразу видно — самыми лучшими сёстрами воспитан. Ритка повисла у него на шее. Я поспешил в свою комнату, но успел заметить пристальный взгляд, которым он проводил меня. Он целовал Риту и смотрел на меня. После большой уборки под аккомпанемент Машкиных восторгов и деланного смущения Риты я наконец удалился к себе. Моя комната самая маленькая в квартире, в ней едва умещается кровать, небольшой стол, компьютерное кресло и комод. На стене висят полки с учебниками и книгами и три плаката: прекрасная эльфийка из «линейки» (такой я и играю, время от времени наведываясь в компьютерный мир), фэнтезийный пейзаж с замками и драконом и Дин Винчестер. «Сверхов» я бросил смотреть на третьем сезоне, но этого красавчика забыть невозможно! Подаренную Яром бутылку я положил в комод. Сухой вермут в тёмной бутылке. На вид — дорогой алкоголь. Я почти не пью, но эту бутылку не поставил в шкаф в гостиной, где хранились винные запасы нашей семьи. Глупо, но мне казалось, что этот подарок только для меня. Ночью я долго ворочался и не мог уснуть. Когда же мне это удалось, я увидел сон. Будоражащий, яркий и совершенно непристойный. Будто Яр приходил ко мне. Сидел за ужином рядом со мной и меня целовал на прощанье. Я проснулся с колотящимся сердцем. Пристыженный и дико возбуждённый. Как стыдно! Это ужасно неправильно, но я был уверен, что это потому, что у меня нет никакой личной жизни.

***

Через пару дней мы с Мухой гуляли в парке после занятий. На дворе стоял май, тёплый и беззаботный. Хотелось не к сессии готовиться, а радоваться жизни. Мы с приятелем заняли скамейку и глазели на прохожих. Я ел мороженое, Муха, щурясь от удовольствия, пил «Спрайт». Эта газировка заменяла ему все вредные привычки разом: Муха не пил, не курил, не баловался наркотой. Как и я, впрочем. В универе нас прозвали "муми-троллями". Потому что Муха и Миха. Мы оба были прозвищем вполне довольны, поскольку мне в детстве нравились книжки Туве Янсон, а Мухе нравилось творчество Лагутенко. Муха — человек удивительный. Вообще-то его зовут Мухаммед. Несмотря на имя и характерную для выходцев с Кавказа внешность, он родился и вырос в нашем городе, равнодушен к религии и принимает мир таким, какой он есть. — Гляди-ка, какие красавцы! — фыркнул вдруг Муха и мотнул головой в сторону колеса обозрения. Рядом с колесом стояли двое субъектов подозрительной наружности. Особенно впечатлял лысый: здоровый, затянутый в кожаную куртку, несмотря на жару. Он пялился на нас — и даже с расстояния в три сотни метров были понятно, что он смотрит он злобно. Что-то сказал своему менее колоритному напарнику и демонстративно сплюнул. Муха жизнерадостно помахал им банкой «Спрайта». Ему показали средний палец. Лысый дёрнулся было к нам, но второй парень удержал его за руку. — Вылитый нацик! — усмехнулся Муха. — Я уж думал, их не делают больше. Ну, таких вот, олдскульных. Чтоб и бритый, и в коже. У него, наверное, и татуха в виде свастики есть. Я поежился: — Слушай, Муха, а тебе не страшно, что есть вот такие уроды? — Нет, — он пожал плечами. — Всякие дискриминационные теории постепенно уходят в прошлое. И эти себя изживут. А волков бояться, в лес не ходить. То бишь жить вообще опасно, но бояться таких — вот нет. Если таким идейным давать волю, они расповадятся. Моя ориентация по мне хоть не видна, а вот каково это, когда тебя презирают и готовы избить или даже убить только за то, какого цвета твои волосы и глаза? В нашем городе наци и скинов сейчас не было. То есть среди старшеклассников на окраинах время от времени распространялось неонацистское движение, но как-то слабо и неубедительно. А тут вот и правда «старая школа». — Люди когда национальным вопросом задаются? — продолжал рассуждать Муха. — Помнишь, недавно на конфликтологии говорили? Или когда жить становится плохо — тогда ищут, кто виноват? Чужаки! Или когда гордиться больше нечем. Тут и начинается: я русский, я армянин, я казах, я татарин, а все другие — чмо. И с чего бы мне бояться таких узколобых людей? Я кивнул, но не смог не возразить: — Но ведь глупые, если толпой, страшная сила. — Конечно. Я и не призываю с ними драться чуть что. Да и вообще, у них есть право выглядеть так, как им нравится, пока они ни до кого не докапываются. Я хотел было спросить, докапывались ли когда-нибудь до него, как вдруг услышал голос сестры: — Мих, привет! Оглянулся: так и есть! Рита. А рядом с ней — он. В светлой футболке, красиво облегающей торс, в узких серых джинсах. Шикарный, как кинозвезда. Рита на его фоне терялась, несмотря на яркую юбку и пёстрый букет в руке. — Пары прогуливаешь? — сестра попыталась нахмуриться, но у неё не получилось. — Кончились уже. А ты почему не на работе? — удивился я. — А вот я прогуливаю… — она виновато хихикнула и плотнее прижалась к плечу своего парня. Тот улыбнулся: — Такой восхитительный день нельзя проводить в офисе, так что я украл твою прекрасную сестру! От его улыбки стало жарко. Я торопливо сунул в рот эскимо и жадно откусил. Он чуть приподнял брови, словно видел меня насквозь. И то, что он видел, его забавляло. Как глупо — я подавился мороженым. Нелепо закашлялся. Муха привстал со скамейки, стукнул меня по спине. Затем, как ни в чем не бывало, протянул руку Ярославу. — Мухаммед Светланович Невеличко. Имя Мухе осталось от папы. А отчество и фамилия — от мамы. Представляется Муха всегда очень серьёзно. Его собеседники обычно либо стараются сдержать смешок, либо ойкают или фыркают, либо говорят: «Что, правда?!» Ритка ойкнула и округлила глаза. Яр безмятежно пожал протянутую руку: — Ярослав Зиминский. — А это Рита, моя сестра, — ко мне вернулась способность к членораздельной речи. — Это мой друг, Муха. То есть Мухаммед. — Очень приятно, — вежливо отозвался Ярослав. — Что ж, не будем вам мешать, молодые люди. Марго, хочешь мороженое? Воркуя, они удалились туда, где стояли киоски с мороженым, поп-корном, газировкой и сладкой ватой. — Мутный какой-то мужик, — произнес Муха, глядя, как они уходят. Мне стало обидно: — Почему мутный? Нормальный. Ритке вот нравится. «И мне тоже!» — но этого я вслух, конечно, не сказал. — Ну, смотри, — Муха одним глотком допил газировку, смял банку и кинул в урну, — имя у меня смешное. Что есть, то есть. И у нормальных людей тут три варианта: дивиться, сердиться или смеяться. А этот и ухом не повёл. — Может, потому, что он воспитанный? — А сестра твоя что, невоспитанная? — хмыкнул Муха. — Вполне ведь нормальная — и реагирует нормально. А этот и глазом не моргнул, значит, привык владеть собой так, как обычному человеку не надо. И потом, что он в нашем городе забыл? — Ритка говорит, по делам приехал. Давно хотел тут побывать: у него дед или прадед тут жил, а тут как раз случай выдался. Муха поинтересовался: — Фирма-то как называется? — Не помню точно. Кажется, «Зиминский Индастри» или что-то в этом роде. Ярослав и Рита снова прошли мимо нас. Она смеялась перепачканными мороженым губами, он что-то говорил, небрежно приобнимая ее за талию. Яр проходя кивнул Мухе и послал улыбку мне. Как у него получается улыбаться так тепло малознакомому, в общем-то, человеку? Наверное, хорошо быть таким, как он: уверенным в себе, состоятельным, красивым… Я невольно засмотрелся ему вслед. — Слышь, Мих, я, кстати, давно спросить хотел: ты гей? Всё, что я смог выдавить из себя, это: — Эээ… не-е-ет… аа… — Ну, ты так на этого Ярослава пялишься. Я так-то давно догадывался, — задумчиво продолжал Муха. — Просто спросить не было случая. Покраснев как варёный рак, я опустил голову и молча сверлил взглядом дорожку. Из математической школы, где я проучился с пятого класса по десятый, мне пришлось уйти именно потому, что там узнали об этом. Сам виноват. Решил, что это любовь: два года вздыхал по однокласснику и на День Святого Валентина в десятом классе признался. Дурак, какой дурак! Нет, меня не били. Воспитанные люди — как-никак одна из лучших школ в городе. Но моя жизнь превратилась в ад стремительно. Гнилые огрызки, закинутые мне в рюкзак. Битое стекло в кроссовках. Таинственные исчезновения моих контрольных. И молчание. С пятнадцатого февраля того года никто из одноклассников не сказал мне ни слова. Я безнадёжно тонул в вязком омуте презрения и тишины. — Эй, ты слышишь? — в сознание ворвался голос Мухи, и я внутренне сжался, готовясь услышать ожидаемое, но всё равно обидное оскорбление. — На Петровича завтра идём, спрашиваю, или ну его? Опять нудеть будет. Но, с другой стороны, сессия скоро. Муха вздохнул, и я подумал: наверное, про гея показалось. С трудом повернул голову в сторону друга. Мухино лицо выражало задумчивость и сомнения. Он глянул на меня и снова вздохнул: — Ну, что ты как пришибленный, а? Ну, гей — и гей. Подумаешь. Или ты считаешь, что я должен с гортанным криком бежать прочь или драться лезть? По мне, так пусть каждый спит, с кем хочет. Лишь бы по обоюдному. Он пожал плечами и мечтательно выдохнул, откинувшись на спинку скамьи: — Я бы вот с Андреа Пежич переспал! После операции такая красотка! Я невольно улыбнулся и почувствовал, как на глаза набегают слёзы, но постарался позорно не расплакаться. Быть принятым — это, оказывается, так прекрасно. Просто знать, что есть человек, который не осуждает тебя за то, кто ты есть.