Падение

Во вторник вечером Ритка заявила, что её Ярослав приглашает всех в ресторан. Что, мол, мы ему очень понравились и он хочет снова нас увидеть. — О, ну так пусть заходит к нам в гости! — всплеснула руками мама. — Мы тоже будем рады его видеть. Правда, дети? Я молча кивнул, Машка хмыкнула: — Если он мне ещё раз такой букет притащит, то я «за»! И потом, Ритка, намекни ему, что я нежно люблю бельгийский шоколад, такой в виде ракушечек… — Маша! — одёрнула мама. — Что «Маша»? Ну давайте, будем честны: этот Яр богатый — ему несложно. Я ж не машину прошу, — фыркнула Маша. — Не ссорьтесь, — вмешалась Ритка. — Ему правда несложно, мам. Он уже спрашивал, чем можно порадовать тебя, и Машу, и Миха. И про шоколадки я ему сказала. И про то, что мама фигурки черепах собирает. Мих, а тебя чем порадовать? Все мои женщины уставились на меня, и я привычно стушевался. Теряюсь, когда всё внимание переключается на меня. Как в раннем детстве, когда сестры наряжали меня в свои старые платьица и выводили в большую комнату к гостям. И все хохотали, любуясь моим смущением. — Да не надо ничего, — буркнул я и принялся старательно поглощать ужин. — Ну, Мих, ну тебе что, сложно ответить? — обиделась Рита. — Да отстань ты от него! Что, сама не знаешь, чем брата порадовать? — Дети, перестаньте! За столом… — …не ссориться! — нестройно подхватили мы. Это правило мы не нарушаем. Оно осталось от отца. Я его не застал: когда мне было два, он погиб в автокатастрофе где-то далеко от дома. Видел его только на фото. Мама не любит вспоминать о прошлом, поэтому все фотографии спрятаны в синем альбоме, который она достает раз в год, на годовщину их знакомства. Перебирает фотографии и грустит. Только одна карточка стоит на полочке в гостиной: на ней мама и отец стоят в обнимку. Она смеется и смотрит на него влюбленными глазами, а он чуть улыбается, глядя в камеру. Оба красивые, как актеры в старых голливудских фильмах. Рите всё-таки удалось уговорить нас на ресторан: мол, Яру будет приятно нас порадовать, да и когда, в конце концов, мы последний раз где-то были семьёй? Возразить на это было нечего, поскольку все вместе мы выбирались «в свет» три года назад, когда отмечали Машкино окончание вуза. Даже на мой выпускной вся семья собраться не смогла: Риткину фирму тогда душили проверками. Вроде бы все договорились, но мне было как-то неудобно. Я пытался понять, в чём же дело, и, наконец, до меня дошло: всё-таки я мужчина, и если мы собираемся в ресторан, то я не должен есть за чужой счет. Нормально, если Ярослав заплатит за свою девушку. Приемлемо, если он хочет угостить её мать. Сестру — еще туда-сюда, но взрослого брата? Я смирился с тем, что для своих домочадцев я навсегда останусь младшеньким. Но не для другого парня! В субботу всё мое семейство отправилось в парикмахерскую, где работает Машкина подружка. К торжественному ужину и мама, и сёстры хотели выглядеть шикарно. Я с трудом, но отбился от участия в этом «походе красоты». Ещё чего не хватало! И вообще, не пойду в ресторан. Дотянул до последнего: не хотел объясняться с родными, но сегодня всё-таки придётся сказать, что я не иду. Объяснять, что из-за денег, не стану. С финансами у нас никогда особых проблем не было: на жизнь хватало. Но, допустим, за границей была только мама ещё до рождения Риты. Мама, сколько я себя помню, всегда работала администратором в самой крупной в нашем городе гостинице «Европа». Её зарплаты хватало, чтобы прокормить нас и обеспечить всем необходимым: одеждой, игрушками, учебниками. Машка рассказывала, что раньше, когда папа был жив, они жили почти роскошно: переехали из маленькой квартиры в «трёшку», покупали дорогую еду, а по праздникам девчонки получали настоящих Барби. Я никогда не задумывался о деньгах: Рита и Машка получали обычные по местным меркам зарплаты, вкладывали примерно половину заработанного в семейный бюджет, а на остальные деньги одевались и развлекались. Машка вот как-то увлеклась бонсаем и полквартиры заставила горшочками с деревцами, выписанными аж из Китая. Деревца, увы, не прижились, а Машка перешла на авторские украшения и взялась скупать деревянные браслеты, подвески и кольца: странные и шикарные, ужасные и стильные, безвкусные и элегантные — всё подряд, пока не надоело. Небольшой запас денег у меня был: бабушка каждый год ко дню рождения присылала и мне, и девчонкам по паре тысяч. Пока я был маленьким, эти деньги забирала мама на мои нужды, но в четырнадцать мама открыла счёт на моё имя — и бабушкины деньги шли туда. Но эти деньги я берёг для особых случаев: например, на подарки маме и сёстрам. Только сейчас я понял, каким ребёнком был. Спокойно брал деньги на проезд, обеды, кино, одежду и всё прочее из ящика в шкафу в гостиной. Там хранились средства на текущие расходы. И думать не думал, что и мне нужно вкладываться в семейный бюджет. Видимо, не зря дома меня считают маленьким. Но для Ярослава «младшеньким братиком» я точно не буду! Как же убедить родных, что мне не нужно ехать в этот ресторан? Я задумался: а ведь и в самом деле, что мне там делать? Сидеть, смотреть на Ритку с ухажером и завидовать? Всё-таки хорошо тем, у кого традиционная ориентация: шансов на то, что твои чувства будут взаимными, гораздо больше, чем у таких, как я. Пока я размышлял, бездумно наводя порядок дома, прошло почти три часа. Я успел подмести и вымыть полы, надраить раковину на кухне, смахнуть пыль со всех шкафов и начистить картошки. Семейство вернулось с чудесными прическами, наполнив прихожую голосами и теми особыми запахами, которые всегда витают в парикмахерских. — Надо было тебе с нами, Мих! — Точно! Вот Ритке принцессину прическу сделали, а тебе бы укладку а-ля юный принц забабахали — круто же! Чтоб Ярослав видел: не плебеи мы, но королевской крови! Королёвы же! — Машка засмеялась, уворачиваясь от тычка сестрицы. Роскошные волосы Риты уложили короной, и выглядела она действительно как принцесса. Машкино каре в парикмахерской сделали пышнее, а маме собрали волосы в элегантный пучок на затылке. — Девочки, ну что за поведение? — возмутилась мама. — Сынок, собирайся: нам уже через час надо быть в «Императоре». — Мам, я не поеду… Три пары изумленных глаз воззрились на меня. — Как? — Почему? — Ты не заболел? Все заговорили разом, перебивая друг друга. Я почувствовал смущение и лёгкое раздражение. — Всё со мной в порядке. Ну что мне там делать? Китайскую кухню не люблю, а пообщаться и дома можно. Мама поохала, сёстры ещё поприставали с вопросами, но через полчаса приехал Ярослав и зашел за нами. Когда я мельком увидел его в нашей прихожей, то окончательно понял, что не зря отказался ехать. Не могу спокойно смотреть на него. Мама торопливо подкрашивала губы, Ритка нервно искала закинутые куда-то ключи и телефон, Маша спешно меняла сумочку и браслеты, решив обновить образ прямо перед выходом. Наконец, все мои красавицы уехали. Я послонялся по дому, не зная, чем себя занять. Смотреть кино не хотелось, гаматься тоже. Наконец, я приготовил себе крепкий чай с лимоном, вынул из морозильника брикет шоколадного мороженого, отрезал хорошую порцию в глубокую тарелку и собрался спокойно почитать, как вдруг зазвонил телефон. «Раммштайн» — значит, Машка. — Чего? — буркнул я. — Почему ты такой бука? — обиженно спросила Рита. — А почему ты с Машкиного звонишь? — А ты догадайся! Свой забыла! — И что, рядом с любимым без телефона не сидится? — съехидничал я. — У нас с Яром есть такая традиция… а, ты все равно не поймёшь — мелкий еще, — мстительно фыркнула Рита. — Ты учти: я через полгорода с твоим телефоном не поеду! — Ну ещё бы. Яр заедет. Ты только дома будь, ладно? На секунду я перестал слышать голос сестры. В прохладной комнате вдруг стало жарко. — Мих! — А, да, извини. Конечно, я дома, — а что ещё я мог сказать? Чего я, спрашивается, разнервничался? Ну, приедет жених моей сестры за её телефоном — и что с того? И всё же до самого звонка домофона я так и не смог сосредоточиться на книге. Сидел и смотрел в пространство. Мороженое растаяло, превратившись в сладкую жижу. Чай остыл. Писк домофона вывел меня из задумчивости. Так, нужно отвлечься и сосредоточиться на простых вещах: пройти в коридор, снять трубку, нажать кнопку. Всё, хватит трепыхаться. Это просто друг моей сестры — ничего больше. Медленно вдохнул и выдохнул. Открыл входную дверь. А вот и он. — Снова здравствуй, Михаил. Улыбка коснулась было его губ, но тут же пропала. Он остановился прямо передо мной: — С тобой всё в порядке? Ты странно выглядишь. Не заболел? Он поднял руку и коснулся моего лба. Боже, как странно я себя чувствовал. Это было очень приятно. И очень неправильно. Я отстранился: — Всё нормально. Ты проходи. Риткин телефон, наверное, у девчонок в комнате. Он прошёл в квартиру, а я медленно закрыл входную дверь. В воздухе витал тонкий дразнящий аромат его парфюма. Что-то терпкое с ноткой табака и цитруса. Постоял в коридоре, наслаждаясь приятным запахом. Надо пойти за ним, помочь поискать телефон. Но нет, не могу. Пусть найдёт телефон — и уедет. Так и должно быть. Всё правильно. …Только почему так странно тянет внутри, у сердца? Как будто от обиды. Но мне же не на кого обижаться. Я невольно прижал руку к груди и скомкал футболку, пытаясь успокоиться. — Нашёл, — Яр вышел из спальни сестёр, сжимая Риткину трубку, белую с серебристым кольцом-держателем. — Ты не будешь против, если я… Замолчал на полуслове и пристально посмотрел на меня: — Нет, с тобой точно не всё в порядке! Он стремительно подошёл и снова остановился прямо передо мной. Ближе, чем следует. — Михаил, если что-то нужно… — он сунул телефон в карман и положил руку мне на плечо. Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то под горлом. — Эй, посмотри на меня. Он осторожно взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Какие у него глаза!.. Тёмные, бездонные, манящие. Я словно падал в бездну. Не мог дышать. Кровь прилила к щекам… и кое к чему ещё… Чёрт, домашние штаны такие тонкие! И футболка, кажется, не такая длинная, чтобы скрыть мой позор! Я хотел провалиться сквозь пол. Перестать существовать. Хотел поцеловать его. Всё моё существо тянулось к этим губам. Но я не двигался, словно окаменев. — Михаил, — тихо произнёс он на выдохе. Время застыло, и я тонул в его горящем взгляде… Трель телефонного звонка разрушила магию момента. Я отшатнулся, высвободив руку, больно стукнулся о косяк и убежал в ванную. Заперся в ней. Было слышно, как он говорит с Ритой. Такой спокойный и уверенный. А я наоборот. Как стыдно! Попытался успокоиться, но тщетно: возбуждение накрыло меня и не собиралось отступать. Я совсем потерял голову. Умирая от стыда, я опустился на край ванны и сунул руку в штаны. Но стоило мне начать, как в дверь негромко постучали. — Михаил, ничего страшного не случилось. Открой. Пусть он просто уйдёт. Пусть оставит меня в покое. — Ладно, наверное, открывать — это плохая идея, — он помолчал. — Просто дай мне знать, что ты в порядке. Я попытался ответить, но не сумел. — Помни, что тебе есть кому доверять, Михаил. Всё, что может показаться тебе странным или пугающим, нормально. Если ты хочешь поговорить со мной, я всегда готов. Его размеренный голос был таким приятным. Он говорил то, что я всегда мечтал услышать. Он говорил так, что невозможно было устоять. Я сполз на пол и сидел теперь, опираясь на бортик ванны. Ловил каждое слово. И моя рука двигалась в такт его словам. — Не бойся. Я тебя поддержу. Я догадываюсь, что происходит, Михаил. То, как ты смотришь на меня. То, как избегаешь. Но я не смогу тебе помочь, если ты не попросишь о помощи. Надеюсь, там, снаружи, не слышно моего прерывистого дыхания. О, как я хочу!.. Я впился зубами в костяшку указательного пальца левой руки. Только не кричать. — Всё будет хорошо, слышишь? Мы справимся. Ничего не бойся. Мы сможем. Ты сможешь. Ты сильный, я знаю. Сильнее, чем сам думаешь. Ты сумеешь. Я с тобой! Я кончил, еле сдержав вскрик. Боже, какой я жалкий. — Михаил, пожалуйста, отзовись. — Всё… — прохрипел я. Откашлялся и начал снова: — Всё в порядке. Уходи, Яр. Он помолчал, затем произнес: — Хорошо, я ухожу, Михаил. Не забудь закрыть за мной дверь. Было слышно, как он идёт к двери, открывает и закрывает её. Я судорожно выдохнул. С трудом поднялся, стащил испачканные штаны и трусы, сунул в стиральную машинку. Туда же отправилась и пропитавшаяся потом футболка. Накинул халат, вышел в коридор и запер дверь. Вернулся, запустил стирку. Постоял, бездумно наблюдая, как вращается бельё в стиралке. Что ж, пора признать, что мне не просто нравятся такие мужчины, как он. Мне он нравится, как мужчина.

***

Когда в понедельник мы с Мухой возвращались с занятий, он вдруг сказал: — Кстати, я погуглил. Нет такой компании «Зиминский индастри». Я непонимающе уставился на друга, потом понял: — А, ну, видимо, я не так название запомнил. — Хм, экий ты нелюбопытный. Или у твоей сестры с ним так, ничего серьёзного? — Не знаю, вроде всё нормально, — пожал я плечами. — И тебе совсем неинтересно, кто он такой и откуда? Я задумался: вообще-то интересно. Но не то, где он работает, сколько получает или какая у него квартира, а какую музыку он любит, какие книги читает, о чем мечтает. Но ведь не спросишь же. Я вздохнул. — Так вот, я так и эдак название с его фамилией проверил — нет такой фирмы. Вернее, одна нашлась, но она в Магадане. Так что имей в виду, что не всё так просто с этим Ярославом. Я б ему сестру не доверил. Я почувствовал неуместное раздражение, но сумел взять себя в руки и проворчал: — Давай не будем с выводами спешить. Я уточню у Риты название. — Ладно, не заводись, — примирительно откликнулся Муха. — Да нормально. А кстати, у тебя сёстры-то есть? — Не, я у мамы один. Папка от инфаркта скончался, когда я ещё младенцем был. Родня его набежала, пытались меня у мамы отнять: мол, не воспитает она джигита! Но её так просто не возьмёшь! — Муха улыбнулся. — Она у меня боевая. Отсудила права на сына. И фамилию свою дала. И отчество. А имя папкино осталось. На память. А у тебя, вроде, две сестры? — Ага. И папы тоже нет. Умер, когда я маленький был. Не такой маленький, как ты, но отца не помню. — Прикольно с сестрами жить? Я в детстве хотел сестрёнку, но чтоб маленькую. Защищать её и все такое. А как подрос, понял, что маму надо защищать. И о ней заботиться. Муха такой взрослый. Нет, мне тоже говорили и в детском саду, и потом в школе, что настоящий мужчина должен защищать маму. Я соглашался, но никогда не воспринимал это всерьёз: ведь в жизни скорее мама меня защищала и обо мне заботилась, чем наоборот. Я вздохнул. — С сёстрами нормально. Они сильно старше, так что мы не очень дружим. Ну, в смысле у нас хорошие отношения, но секретами друг с другом не делимся, — я пожал плечами. — У них своя жизнь, у меня — своя. Но я их люблю, конечно. — У тебя дома не знают, что ты?... — Нет! Никто не знает, кроме тебя. Ну и в прежней школе знали, но это неважно. Уже прошло, — я и правда не хотел вспоминать об этом. — А у тебя мама чем занимается? — вернулся к прежней теме Муха, даже не подозревая, как он вырос в моих глазах. — Администратор в «Европе». В гостинице. А твоя? — А моя — дизайнер. У неё магазинчик с одеждой и всякими украшениями. Может, видел: рядом с площадью Революции в «Ирисах»? В «Ирисах» я бывал довольно часто. Торговых центров в городе целых три: пафосный «Централ Авеню», громадный «Ирисы» и скандальный «Дебют», в котором то драка, то клиента обматерят, то пожарную безопасность нарушают, зато там самый классный в городе кинотеатр. — «Фри лайф» называется, — уточнил Муха. — О, точно, был там! Там на стекле цветы красивые нарисованы, а в витрине футболки с такими яркими рисунками, да? Муха улыбнулся: — Мамина работа! Футболки, еще платья, толстовки, худи и всё такое. Она в основном через интернет торгует, но и в оффлайне точку держит. Хотя там половину помещения заняли таланты, как их мама называет. Хенд-мейдеры. Девчонка одна керамикой занимается, две подружки открытки классные мастерят, один дядька из камней картины складывает. Ну и всякое такое. Мама их патронирует: и сама то и другое пробует понемножку, и их учит продавать. Она у меня молодец! Муха говорил о маме нежно и в то же время чуть насмешливо. Но не зло, а скорее покровительственно, что ли. Будто находил мамины увлечения милыми и одновременно забавными. Странно, но его отношение не казалось неуместным или грубым. Наверно, потому, что в Мухиных словах сквозила неподдельная любовь. Он видел в матери не только мать, но и человека, и этот человек ему определенно нравился. Я невольно задумался: а какой человек моя мама? Она спокойная, немного нервная, заботливая. Вкусно готовит, всегда переживает за нас, стремится поддерживать мир в доме. Но это — как мама. А о её личности я сказать, к стыду своему, ничего не мог. И о сестрёнках тоже… Нет, я знаю, что Машка импульсивная, резкая и умная, а Ритка упрямая, слегка раздражительная, но ранимая в душе. Но это то, что лежит на поверхности, а какие они внутри, я не знаю. Кажется, я даже не знаю, какой внутри я сам.

***

Во вторник вечером я спокойно готовился к семинару, прилежно составляя таблицу по тексту: вот нравится же некоторым преподам загружать студентов ненужной работой «от руки»! Задумался и по привычке прикусил кончик ручки. В начальной школе я изгрыз огромное количество ручек и карандашей. Классу к седьмому я от этой привычки почти избавился, но, стоило отвлечься, мог невольно прихватить ручку зубами. Вдруг дверь приоткрылась и в комнату без стука заглянула старшая сестра. — Мих, спасай! Сейчас Яр придет — займи его чем-нибудь, пожалуйста! — Ритка умоляюще сложила ладони. — Стучаться не учили, Рит? Не могу — я занят. Пусть сам себя займёт. Или просто позвони ему и скажи, чтоб позже заехал, если ты занята. — Ну, Мих, ну пожалуйста! Мне всего-то минут пятнадцать надо! Меня на работе задержали — не успела красоту навести, а Машка в гости ушла. Пожа-а-алуйста! А то я буду плакать! — Не будешь, тебе сколько лет?! — У меня бессердечный бра-а-ат… как тут не пла-а-акать! — захныкала Ритка. — Ладно, всё! Перестань! Красься спокойно. — Спасибо, Мих! Довольная Ритка унеслась к себе, а я вздохнул. Привычным жестом попытался сунуть ручку в нагрудный карман, но на домашней футболке его не было, так что я просто ощутимо ткнул себя в грудь. Раздраженно бросил ручку на стол и потянулся. С того памятного дня, когда мои женщины ходили с Ярославом в ресторан, мы с Риткиным женихом не встречались. И, если честно, никакого желания смотреть ему в глаза у меня не было. Но нельзя же вечно прятаться. Спустя минут десять в дверь постучали, и я покорно поплёлся открывать. Конечно, это он. По-прежнему ослепительно прекрасный и всё такой же недостижимый. — Здравствуй, Михаил, — улыбнулся он. — Привет, проходи. Ритка скоро освободится. Я старался вообще не смотреть на него. Он прошёл мимо, слегка задев меня плечом. Я вдохнул манящий запах его туалетной воды и медленно побрёл следом. Ярослав прошёлся по залу, оглядывая знакомые мне с детства предметы. Вот старый шкаф, где за стеклом хранились вековой давности хрустальные бокалы и вазы, а на открытых полках стояли старые книги и мамины черепашки. Рядом тёмно-синие кресла и диван: этот гарнитур мама купила, когда Машка окончила школу. Над диваном висел красивый морской пейзаж, его маме подарили на сорокапятилетие на работе. Перед гарнитуром стол, который по праздникам раздвигался, чтобы вместить всю семью и гостей. Напротив дивана — телевизор в специальной тумбе. На ней стояло фото родителей, а рядом — ещё несколько маминых черепашек и наша детская фотография: смеющиеся девчонки — им где-то тринадцать и одиннадцать — и совсем мелкий я. У телевизора Яр остановился, наклонился и принялся рассматривать фото с мамой и отцом. Он взял фотографию, и я невольно подошёл ближе, опасаясь за дорогую вещь. Это фото существовало в единственном экземпляре, и было самой важной вещью для мамы и сестёр, а значит, и для меня. — Это ваш отец? Ярослав долго смотрел на фотографию, а затем перевёл взгляд со снимка на меня и обратно, словно проверяя сходство. — Ага. — Красивый мужчина. «Ты тоже…» — невпопад подумал я, но, слава богу, промолчал. — И мама у вас красавица. Я молча кивнул. Он поставил фото и развернулся ко мне: — Михаил, мне кажется, нам надо поговорить… Я почувствовал, как у меня запылало лицо. — Не бойся. Всё в порядке, — негромко произнес он. Два шага назад прочь от Яра, к центру комнаты. Вдохнуть. Выдохнуть. Он кивнул в сторону кресел. — Садись. Три шага к креслу. Сесть. Сосредоточиться. Он опустился в соседнее кресло. Непринуждённо закинул ногу на ногу, словно не в старой «хрущевке» находился, а готовился сниматься для модного журнала. — Ты ведь понимаешь, что нам есть что обсудить? — поинтересовался он, пристально глядя мне в глаза. Под его взглядом я становился таким беспомощным. — Нечего обсуждать, — выдавил я. — Просто сделаем вид, что всё нормально. — Но это неправда, Михаил. Он чуть наклонился и, протянув руку, коснулся моего запястья. Я замер, не решаясь даже дышать. Яр улыбнулся: — Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. В сущности, нет ничего страшного в том, что произошло. Да, понимаю, ты можешь считать это ненормальным, но, поверь, это не так. В этом нет твоей вины или… — Яр, милый, я уже иду! Никогда ещё голос сестры не казался таким резким. Меня захлестнуло раздражение: зачем она вмешивается? Он же со мной говорит! Но я тут же взял себя в руки, до боли сжав подлокотники. Такой дурак. Ярослав медленно убрал руку и повернулся к двери: — Я здесь, Марго. В комнату влетела сияющая Рита. Крутанулась, демонстрируя новое платье, ярко-голубое, колокольчиком. Волнистые волосы взлетели и опали на плечи. Красавица! Заулыбалась, глядя на Яра влюблёнными глазами. Он поднялся из кресла, обнял её, поцеловал в лоб. — Ты просто загляденье! Идём! Затем оглянулся, посмотрел на меня и сказал: — А с тобой мы ещё поговорим, Михаил. Я почувствовал глупую радость. Мимолетное тепло от того, что это «мы» существует хотя бы в одной фразе. Нет, я не просто дурак, а какой-то мегаидиот! — А о чем вы тут говорили, мальчики? — заинтересовалась Рита, когда они уже выходили в прихожую. — О тебе не сплетничали! — улыбнулся он. Когда они ушли, я запер входную дверь и долго ещё стоял в прихожей, пытаясь решить, что же делать дальше. ...Ярослав стал заходить к нам почти каждый вечер. Иногда на пару минут — забрать Риту в кафе или в кино. Иногда оставался на ужин. Привозил потрясающие пирожные, заваливал комплиментами маму и Машку, обнимал Риту. Он часто увозил её вечером, и ночевала она не дома. Рита пристрастилась к кофе, красивой одежде и стала часто улыбаться. Новая прическа и счастливый взгляд сделали ее неотразимой. Она словно помолодела, смеялась и шутила, будто моя ровесница. И в то же время какая-то непонятная мне взрослость сквозила в каждом её взгляде и жесте. Мудрость? Новый опыт? Счастье? Я не знал, что это было, но знал, что связано это с Ярославом Зиминским. Как-то Яр взялся у нас дома учить Ритку варить кофе, но тёмная густая жидкость под присмотром сестрицы закипела и убежала. Ритка на кофе обиделась и велела Яру учить меня: мол, раз у брата готовить получается, то пусть научится и балует её кофейком, когда Яр занят. Он мягко пожурил нашу красавицу за «барское» ко мне отношение, но учить взялся. Ритка сидела за столом и смотрела, как мы колдуем над джезвой, принесенной Яром ради такого случая. Хорошо, что кто-то наблюдает за нами: так я точно не наделаю глупостей. Кофе. Сахар. Немного соли. Вода. Простые элементы смешиваются и превращаются в нечто единое, цельное — и уже не разобрать, где сладкое, где горькое, что было тёмным, что светлым. Лишь одна обжигающая терпкая волна. Шумит, шуршит, манит ароматом. Но нужно быть внимательным. Только бы не закипела и не перехлестнула через край. Затем, уже в чашку, чуть-чуть мускатного ореха и сливки по вкусу. Ярослав отпил из чашки, одобрительно кивнул и протянул чашку мне. — Эй, это же для меня кофе! — встрепенулась Рита. Но я уже взял чашку и поднёс к губам, постаравшись коснуться фарфора там, где его касались губы Яра. ...только бы эта волна не перехлестнула через край… — Это только проба, — успокоил Яр свою подругу. — Михаилу надо понять, что нужно делать, чтобы получилось хорошо. А ты и так знаешь! Мне померещился какой-то намёк в этих словах. Я бросил взгляд в его сторону, но он безмятежно обнимал Ритку, а она прижималась к нему, блаженно улыбаясь. Я отвернулся к плите и махом допил горячий кофе. Обжёг язык и нёбо, но это хорошо: физическая боль помогала отвлечься от глупых мыслей. Ритка, конечно, ничего не заметила. Её слова невольно прозвучали злой насмешкой: — Ладно, Мих, практикуйся тут сам с собой, а нам пора!